Поплачь о нем, пока он живой

— Да уж хотелось бы… — Любава задумчиво перебирала светящиеся волосы. Потом озорно глянула на Бьёрна. — Хотя, по-моему, красиво!

Он неопределенно хмыкнул в ответ, оглядел поляну и задумчиво сказал:

— Иди спи дальше. Обо мне не беспокойся. Все в порядке.

— Точно? — Любава с сомнением посмотрела на него, но все-таки встала и, уже уходя, проговорила: — А то бы очень не хотелось проснуться от меча в животе.

Его взгляд неожиданно ожесточился, он прежним зло-язвительным тоном ответил:

— Не беспокойтесь, ваше величество, все будет исполнено!

А в висках стучало одно: "Доверился? Получил? Стоило ей увидеть мою слабость…"

— Ты чего? — Любава остановилась и обернулась. Зеленые глаза отсвечивали в темноте растерянным непониманием. — Ты чего? Знаешь, когда ты во сне свой меч сжимать начинаешь, это действительно очень страшно выглядит. Ты что, обиделся?

Он молча вытер кровь с руки полой плаща и сел на другую сторону дерева. Наверное, это звучало глупо, но его на самом деле задели слова девушки.

— И… извини, — виноватый голос Любавы прозвучал очень тихо, как будто она спрашивала, а не извинялась. — Я не хотела тебя обидеть. Правда.

"Леший меня раздери, я перед ним извиняюсь!" — потрясённо ахнуло её сознание. Но не извиниться она, чувствуя себя почему-то по уши виноватой, не могла…

Бьёрн пожал плечами, не заботясь о том, увидит это девушка или нет.

— Ну и дуйся там себе в одиночку, — тоже обиделась Любава, легла и завернулась в свой плащ. — Ну тебя…

На том и порешили.

…Любава проснулась первой. Почему-то, уж незнамо, по какой причине, но, раскрыв глаза один раз, она уже больше не смогла заснуть, как ни пыталась. И вскоре, оставив бессмысленные попытки вновь погрузиться в сон, девушка потянулась, сбросила плащ и села, покрутив взъерошенными со сна волосами. "Не светятся, — удовлетворенно отметила она. — Надеюсь, это не оттого, что день на дворе… А то буду, как ночной светлячок…" Любава улыбнулась, выпутала из волос приставшую сухую травинку и встала, одернув подол. Огляделась и на глаз определила, что сейчас не раньше двух часов дня. "Вот это выспалась… Бьёрн опять язвить будет…"

Однако не успела она себя одернуть — мол, чтобы она да боялась язвительных насмешек? — как вдруг со стороны дерева, у которого Любава вчера оставила мужа… "Гм, ну да, мужа, что в этом такого страшного?" — Любава ясно почувствовала, что покраснела. Так вот, с той стороны она услышала тихий, но вполне различимый храп. Любава тихонько рассмеялась и пошла туда. "Кто над кем ещё подшучивать будет…"

Бьёрн спал, прислонившись спиной к мощному стволу, крепко и беспробудно, чуть похрапывая во сне. Видимо, ночной кошмар его сильно утомил; а может, он и до утра не спал? Любава вгляделась в его чуть расслабившееся лицо. "Как он сказал: "Кому нужен криворукий урод со шрамом во все лицо"? — припомнила Любава. И вдруг подумала: — Да не такой уж и урод…"

Ну, шрам, ну, подумаешь, беда какая! Шрамы мужчину только украшают, между прочим. "Между прочим, надо будет ему об этом как-нибудь намекнуть, а то он, похоже, стесняется этого шрама страшно!" — взяла себе на заметку девушка. И вдруг с ужасом обнаружила, что этот молчаливый язвительный истукан начинает ей в чём-то нравиться…

"Истукан", то бишь Бьёрн, вдруг напрягся, сжал расслабившуюся было руку на рукояти меча, повернул голову на другую сторону и перестал храпеть. Любава предпочла тихонько удалиться, сделав мудрый вывод, что это его будят её чересчур упорные разглядывания. Встала посреди полянки, не зная, что делать. Гром и Смолка, уставшие за ночную скачку, стояли в сторонке, бок о бок, и, низко опустив головы, спали. "Сонное царство", — улыбнулась Любава и, оглядев лес вокруг, решила пойти на поиски дополнительного пропитания. Не все же на одних хлебцах сидеть! Правда, кинжал она с собой захватила — мало ли, кто в лесу может очутиться на её голову. Огляделась ещё раз и решительно шагнула в заросли справа от себя.

Надо отметить, что лес её не разочаровал. Отойдя совсем недалеко от их с Бьёрном полянки, она обнаружила весьма обширный черничник. С собой у нее оказался один из полотняных мешочков из-под хлебцев, и девушка, привычно заведя любимую веселую песенку, начала собирать маленькие синеватые ягодки. Однако вскоре песня примолкла: девушка отлично знала заповедь любого ягодника — "одну в корзину, другую в рот". А мысли ее, больше не отвлеченные пением, постепенно улетели к Бьёрну.

Что-то с ним было не то — все больше уверялась девушка. Что "не то", она не могла объяснить даже себе. Раньше она видела в нем исключительно врага, ей казалось, что он абсолютен и понятен — невероятно самовлюбленный и напыщенный язва, относящийся к ней как к вещи и не имеющий даже намека на какие-либо чувства. Сейчас же что-то изменилось. Всего за одну ночь, пообщавшись с ним достаточно близко, она поняла, что все с ним не так просто. Какую-то тайну он хранил в себе, какую-то загадку, разгадать которую Любаве будет непросто. Девушка чувствовала, как иногда в разговорах Бьёрн вдруг прорывает свой панцирь холодности и решается на откровенность, но стоит хоть чуть-чуть повести себя не так, сказать неосторожное или необдуманное слово — и он снова закрывается и выставляет вперед клыки и когти, как дикий зверь при виде нового соперника за территорию. Любаве стало очевидно, что он просто боится доверять. Боится настолько, что не пускает к себе никого ближе чем на три метра, что готов быть в вечном холодном одиночестве…

"Смахивает на поведение человека, обжегшегося один раз и поэтому боящегося развести костер — слишком большая боль…" — подумала девушка. Её вдруг осенило. Ну конечно! Видимо, когда-то он имел несчастье полностью довериться человеку, который его предал, и теперь он не хочет повторения! Мозаика сложилась, для девушки все встало на свои места. Теперь-то она уж точно знала, что не будет над ним лишний раз подтрунивать, — теперь ей хотелось ему помочь. Дело было за малым: узнать, что же с ним когда-то произошло и откуда у него этот шрам и травма руки (в том, что эти два эпизода связаны, девушка не сомневалась даже на миг). А для этого нужно было, чтобы он ей поверил, как… как она поверила ему. А вот каким способом — пока оставалось загадкой…

Любава встала, осторожно отряхнула подол платья — только она умела собирать чернику так, чтобы следов не осталось ни на одежде, ни на руках, — и направилась обратно. В двух шагах от поляны она вдруг услышала какой-то крик и бросилась туда.

Посреди поляны стоял Бьёрн в полном вооружении, с мечом наперевес и негромко, но звучно звал ее.

— Я здесь, — несколько обескуражено произнесла она. Бьёрн резко развернулся, посмотрел на нее, сплюнул и вложил меч в ножны. Ошарашенная Любава наблюдала за ним огромными глазами, а потом неловко спросила: — А… ты чего это? Что тут происходит?

— Что тут происходит?! — угрожающе переспросил Бьёрн. — Хороший вопрос!!! Я просыпаюсь и не обнаруживаю ни одного следа твоего присутствия! Ни одного!!! Конь на месте, все пожитки на седле — тоже, только тебя нет!!! Что я должен подумать, особенно после вчерашнего?! А она ягодки собирает! Вы посмотрите!!! Во второй раз напомню: сначала надо думать, а потом делать!!! Ясно или нет?!

Наконец выдохнувшись, он окинул Любаву злым взглядом, развернулся и пошел к Смолке, даже себе внутренне боясь признать, что волновался за девушку не только потому, что нес ответственность за её жизнь, но и ещё почему-то…

— Да ладно тебе, Бьёрн, — добродушно улыбнулась отошедшая от первого удивления Любава. — Ты так крепко спал, я думала, успею вернуться. Я б записку оставила, да не на чем… Не злись, Бьёрн. На лучше, поешь черники, не все же на одних хлебцах сидеть.

С этими словами Любава бесстрашно подошла к нему и протянула мешочек. От страха в ней все замирало: что-то будет, как-то он отреагирует? Девушка применила новый способ наладить отношения — не спорить и не затевать ссору, не раздражать Бьёрна, а попытаться смягчить и свести на нет его пыл, и теперь не знала, что из этого выйдет…

Но приручить дикого зверя не так-то просто. Бьёрн даже головы не повернул. Потрепал лошадь по холке и с досадой покосился на седло: одной рукой ему не справиться, придется просить помощи…

Любава прищурилась и улыбнулась, придумав выход из неловкой ситуации. Она отошла, пересыпала половину ягод в другой мешочек, подошла к Бьёрну снова. Некоторое время порассматривала его спину, хихикнула про себя и быстро обошла его и Смолку, положив этот мешочек в один из открытых карманов седла. Миг — и она уже умчалась на другую половину поляны, словно спрятавшись там от возможного гнева, попутно не забывая про ягоды.

Бьёрн вдруг резко развернулся и с неожиданной болью посмотрел ей вслед.

— Зачем ты это делаешь? Ты, помнится, меня ненавидела!

Любава чуть не подавилась черникой, закашлялась, потом вскинула на него глаза.

— Я ненавидела язвительного бесчувственного истукана, — тихо озвучила она пришедшие ей в голову мысли. — Но человека, который за ним скрывается, я не могу ненавидеть. Его не за что ненавидеть… Я хочу его хотя бы понять.

— Он умер шестнадцать лет назад, — отрезал Бьёрн с какой-то особой ожесточенностью в голосе. — И возродить его невозможно, как любое другое существо. ОН МЕРТВ. И этот "бесчувственный истукан" ничего не скрывает. Мне нечего скрывать под личиной. Я такой и есть. Тебе подтвердит это любой из моих приближенных.

Он отвернулся, чтобы девушка не увидела его лица. Чтобы не разглядела его слабость. Чтобы не привязаться к ней, единственной разглядевшей за эти шестнадцать лет маску…

— Не знаю, как твои приближенные, — девушка сверлила взглядом его спину не хуже кинжала, — а я отлично вижу того, кого скрывает твой «истукан». И нравится это тебе или нет, но он существует! Ты можешь его скрывать, прятать ото всех, доказывать всем вокруг, что ты — камень и лед, но сам себе ты этого никогда не докажешь! Человек в тебе — жив…

— А если и так, то что дальше?! — Бьёрн снова резко развернулся и с ненавистью посмотрел на девушку. — Дальше-то что?! Я что, просил меня лечить?! Зачем ты это делаешь?

— Никто тебя здесь не лечит, — Любава отвела глаза, отвернулась. Как ему это объяснить? Как, если она сама не до конца понимает, что с ней творится? — Просто… Просто я отношусь к тебе как к человеку. И поступаю совершенно обычно. Или ты уже отвык от нормального обращения? Обычной дружеской заботы? Почему в нормальных вещах ты сразу видишь злой умысел, Бьёрн, почему?

— Это не твое дело, — буркнул он. — Потому что устроен я так! Потому что научен горьким опытом! Больше тебе знать нечего, собирайся и идем дальше.

— Ишь, садануло один раз о косяк, так он теперь в дверь входить боится! — Любава зло фыркнула. Встала и подошла к Грому. Не стоило этого говорить, не стоило… Но для слез есть одна маска — злость.

Бьёрн ничего не ответил, хотя мог. На душе было как-то гадко и горько, в этот раз так хотелось довериться, так хотелось сбросить личину, разрушить жизнь, полную только холодным одиночеством, от которой он уже устал, в свои годы, уже устал! Но однажды сбросил, однажды уже доверился…

Бьёрн с досадой покосился на свою правую руку, явившуюся результатом, и пошел к Смолке, прикидывая, как справиться с седлом одной рукой…

Любава глянула на него, осторожно, так, чтобы он не заметил. Губы у нее подрагивали: слезы предательски подступали к глазам, хотя отчего ей хочется плакать — она не понимала. Вроде обычная перебранка…

"Что это он медлит?" — девушка рассеянно потрепала коня, наблюдая за Бьёрном, и, взяв Грома под узду, вывела на середину поляны: так было лучше видно. Бьёрн меж тем пытался оседлать Смолку, но сделать это одной рукой было практически невозможно. Любава закусила губу. Предложить помощь? Он её не примет, однозначно не примет. А сам не попросит, гордец…

Бьёрн не выдержал, со злостью пнул седло сапогом и обернулся к девушке:

— Может, поможешь?!

— Ты так говоришь, как будто я обязана, — девушка покачала головой, но быстро подошла. Подняла седло, затянула ремни. Смолка стояла на удивление спокойно и безропотно, хотя обычно чужим в руки не давалась. Любава улыбнулась и повернулась к Бьёрну. — Ну, вот и все. Не пеняй, если затянула слабовато, руки у меня не мужские.

— Спасибо, — сквозь зубы процедил он и повел лошадь с поляны.

— Да не за что, всегда пожалуйста, — Любава пожала плечами и свистнула Грому.

Ехали они молча. Куда ехать, конечно, не знали, но Любава безоговорочно доверилась Бьёрну: все же это его леса, да и провел он в них, как любой мужчина, наверняка побольше нее — тут уж было не до гордости. Бьёрн ехал впереди, и во всей его фигуре почему-то виднелась необъяснимая досада, было ощущение, будто он отчаянно пытается что-то понять и никак не может. Любава вздохнула.

"Боги, ну зачем ей это? — Бьёрн с досадой закусил губу и нервно постучал пальцами по луке седла. — Почему бы ей не ненавидеть меня дальше? Зачем ей это?.." Вдруг лес вокруг расступился, и это отвлекло задумавшегося Бьёрна от его мыслей. Любава приподнялась в стременах, выглядывая из-за его спины. Минуту назад лес казался совершенно непроглядной чащей, а тут неожиданно появился просвет. Бьёрн двинулся туда и едва успел дернуть Смолку: сразу за просветом оказался обрыв. Любава подъехала и встала рядом.

Внизу, под обрывом, от самого подножия шла длинная песчаная коса, растворяющаяся в огромной, пронзительной синеве моря. Ветер хлестал, словно бил по обеим щекам, влепляя затрещины, доносил шум и крики морских птиц, и даже — легкие соленые брызги. Солнце, уже клонившееся к закату, раскрасило морские завитки волн в пурпур и золото, и это было так красиво, что захватывало дух.

— Боги… — Любава смотрела, не мигая, губы её дрожали то ли в улыбке, то ли в восторженном ужасе — ведь она впервые увидела море! — Боги… Как же красиво…

Бьёрн огляделся, пытаясь узнать место, разглядеть в морской дали привычным взглядом корабль. Он вырос на побережье, а его замок отрезали от воды точно такие же скалы… Но ничего… Ни следа человеческого жилья, ни мелькнувшего, едва различимого паруса…

— Неужели ты всю жизнь живешь в этой красоте? — восхищенно ахнула Любава. Глянула на него блестящими глазами.

— Привык уже, — пожал плечами Бьёрн. — Куда дальше поедем? Не вниз же прыгать?

— А у тебя замок на воде? — спросила Любава. Удивительно, что в состоянии такого восторга она ещё могла соображать. — Если на воде, то давай по берегу, когда-нибудь к нему да выедем.

— Ага, он прям на веслах плавает, — тихо буркнул Бьёрн и, уже громче, добавил: — На побережье много глубоких заливов, придется обходить… Но можно, конечно, попробовать кубарем скатиться со скалы и пойти по берегу…

— И что ты предлагаешь? — подняла бровь Любава. — Что-то отрицая, надо что-то предлагать. Куда нам идти, если по берегу нельзя?

— Углубиться обратно в лес, — ответил Бьёрн. — И идти на север. Я теперь хотя бы знаю примерное направление, но конкретное место назвать ещё не смогу.

— Тебе и флаг в руки, — согласилась Любава. — Веди.

Бьёрн молча развернул Смолку.

Они ехали до самой ночи, не останавливаясь и по-прежнему в напряженном молчании.

…Окружающее уже начало утопать в ночном мраке, а Бьёрн и не думал остановиться. "Да заведенный он, что ли?" — подумала Любава, нахмурившись. Её не вдохновляло путешествие неизвестно куда в темноте: она не устала, нет, ей было не привыкать, а вот конь мог споткнуться или провалиться куда-нибудь во тьме, и она за него боялась, как, впрочем, и за лошадь Бьёрна. К тому же, в темноте кого только не могло прятаться… С другой стороны, им нужно было торопиться, чтобы наконец прийти в нормальное жилье, а они спали сегодня только до двух дня, а двинулись в районе четырех. Но если так будет продолжаться…

— Бьёрн, — осторожно подала голос Любава. — Может, остановимся? В потемках куда только не забредем, да и лошади могут ступить куда не надо…

— Прямо здесь? — язвительно поинтересовался он. — Даже места подходящего не поискав? И воды. У тебя что, фляга бездонная?

— Да как ты место будешь искать по такой темени? — искренне удивилась Любава. — Я лично ни зги не вижу, даже тебя по голосу нахожу. Или у тебя глаза кошачьи?

Бьёрн резко остановил лошадь, спрыгнул на землю.

— Да делай ты что хочешь!!! Надоело!

— Что тебе надоело? — Любава чуть с коня не свалилась от удивления. — Ты чего, Бьёрн?

— Выслушивать твое нытье!!! — гаркнул в ответ он. — Что тебе видеть надо?! Мы идем на восток, более конкретного направления нет, зачем тебе что-то разглядывать?!

Он просто срывался на девушку. Хотел, чтобы она снова его возненавидела, чтобы не бередила душевные раны, потому что не привязываться к ней, отчуждаться от нее у него плохо получалось. И это его злило.

Любава решительно спрыгнула с коня, взяла его под узду, на ощупь нашла ближайшее дерево и села среди корней.

— В такой темени я никуда не пойду, — заявила она Бьёрну. — А ты иди, если лошадь не жаль. Я Грома не хочу терять, не знаю, как ты…

— Дура! — буркнул он. — Пошел бы, если бы не нес за тебя ответственность!

— Так иди, — Любава отвернулась, а глаза её блеснули в темноте: она нащупала ещё один рычажок управления у Бьёрна, и ей была интересна его реакция. — Иди. Могу расписку написать, что я сама за себя отвечаю, с тебя все снимаю. Только не на чем, да и не видно ничего… Подожди до утра, а?

— От твоего отца с этой распиской без тебя живой войска не получишь, — рыкнул Бьёрн. — А теперь, раз ты так устала, будь добра, заткнись!

Ответом ему был тихий смех девушки. Но больше она ничего не говорила, мудро решив, что злить ей Бьёрна ни к чему. Хотя ей было, что ответить, но она прикусила язычок: обижать Бьёрна не хотелось, совсем не хотелось…

— Шо вы прям все так расшумелись? — неожиданно раздался голос откуда-то слева от девушки. Бьёрн вздрогнул и обнажил меч, напряженно вглядываясь в темноту.

— Мама… — тихо прошептала Любава. Пальцы сжались на кинжале. Гром рядом с ней презрительно фыркнул, и Любава сделала вывод, что "кто-то слева" не опасен. Сглотнула и спросила: — Кто здесь?

— Таки тот, кто живет здесь уже четвертый десяток лет и ни разу не слышал таких громких гостей! — возмутился голос.

Любава чуть выдохнула. Похоже, и вправду опасности нет. Любопытство пересилило страх, и Любава улыбнулась.

— Так, может, имя свое назовешь да подскажешь, где мы? — спросила она.

— Таки почему бы и нет? Я Тирлейм, — сообщил голос. — Ну а забрели вы в мои жутко скромные владения.

Любава поменяла позу: села на колени и вытащила кинжал из ножен.

— А где здесь ближайший город, Тирлейм? Нездешние мы… — закинула она удочку.

— Ну вот шо ты за свою потычку хватаешься? — поинтересовался голос. — Я что, такой страшный и кусаюсь? А до ближайшего города проводить могу, если одарите хорошо!

— Не вижу я тебя, не знаю, страшный ли, — лукаво ответила Любава. — Девушке надо быть осторожной. А чем мы одарим? Сами с хлеба на воду перебиваемся…

— Еды у меня самого в достатке, — с пренебрежением ответили девушке. — Вы меня лучше золотом, ну или серебром, ну или в крайнем случае каким-нибудь диковинным амулетом отдарите!

Любава призадумалась. Денег у нее точно не было… Она глянула в сторону Бьёрна, туда, где блестел его меч. Бьёрн молчал, значит, ему тоже нечего было дать… Девушка вздохнула.

— Есть у меня амулет один на дарение… — начала она. Поднялась, подошла к коню, пошарила в карманах на седле и вытащила небольшой мешочек. Высыпала на ладонь несколько любимых амулетов. Большинство были разные обереги, их Любава не отдала бы никому, но два амулета были сделаны специально для дарения: амулет-хранитель и амулет на богатство. Глаза девушки блеснули в темноте. — Вот он. На богатство. У кого он есть, к тому деньги сами идут, к рукам липнут. Возьмешь платой?

— На богатство, говоришь? — заинтересовался голос, прозвучавший совсем рядом с девушкой. — Ну… э… Я таки согласен, хотя один амулет — это чистой воды грабеж!

Любава радостно улыбнулась и повернулась к Бьёрну.

— Бьёрн, слышишь? Нас выведут в город! Скажи мне спасибо! Эй, ты там не умер ли?

— А лучше бы и умер! — буркнул Бьёрн. — И не тыркай мне, что и когда делать, я уже не маленький!

Существо хихикнуло и, осуждающе бросив что-то типа: "Люди!", запалило неизвестно откуда взявшийся светильник. Оно оказалось маленьким, Любаве едва по пояс, зелененьким, с маленькими, лукавыми глазками, в опрятной, немного потешной одежонке.

— Таки здравствуй, — хихикнула Любава. — Может, вживую познакомимся, а не из темени? Я Любава.

— Ну я таки уже назвался! — заметило существо, ужасно напомнившее Бьёрну лесного тролля из сказок детства… Когда у него ещё было детство… — А ты?