Император. Книга четвертая. Александр

– Быстро, за мной!

Он схватил меня за руку и потянул к боковому проходу. Там меня поджидали двое монахов. С меня сорвали сюртук и облачили в белую рясу. Вокруг пояса повязали верёвку.

– Простите, но я же не подавал прошение о принятие…, – начал было я возражать, на что Кутайсов гневно зашипел:

– Не сметь! Приказ императора! Дурень! Радоваться должен – экое счастье выпало. Некоторые годами ждут, а его сразу…. А он еще артачится.

Монахи подвели меня к тем четырём юношам, которые должны были стать рыцарями. Павел, увидев меня, удовлетворённо кивнул. Фон Пален подал ему обнажённый рыцарский меч. Перед нижней ступенью алтаря положили красную бархатную подушку. Меня первого под руки подвели к алтарю и заставили приклонить колени на подушку.

– Вопрошаю у вас, братья мои, – услышал я над головой голос императора, – достоин ли сей донат влиться в наше братство?

– Достоин! – ответил уверенный строй голосов за спиной.

– Назначаю в наставники ему Рыцаря Справедливости графа фон Палена.

– Слушаюсь, ваше преосвященство, – ответил с поклоном генерал-губернатор, нынче Рыцарь Справедливости.

– Пусть произнесёт клятву.

Фон Пален встал слева от меня и протянул библию в потёртом кожаном переплёте.

– Возложи руку на священную книгу и повторяй за мной слова клятвы. Я Семён Добров, вступая в братство Рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского, клянусь, моему господину и повелителю, и преемнику князя апостолов, и его наследникам в верности и послушании. Клянусь, что я не только словом, но и оружием, всеми силами буду защищать таинства веры.

Я тут же повторял слова клятвы.

– Обещаю также повиноваться великому магистру ордена и быть послушным, как того требуют уставы. В любое время дня и ночи, когда будет получен приказ, сражаться против врагов ордена. В свидетели беру Бога нашего Иисуса Христа.

– Да будет так, – торжественно произнёс Павел. Я почувствовал, как на правое плечо опустился тяжёлый клинок меча. – Отныне ты… На левое плечо. – Рыцарь Чести и Преданности… – Холодный металл коснулся головы. – Братства Иоанна Иерусалимского.

Монахи закрепили на моих сапогах золотые шпоры. Фон Пален поднял меня с колен, обнял, сорвал верёвку и повязал импровизированный рыцарский пояс. Затем накинул на моё плечо чёрную орденскую ленту и прикрепил к ней два ордена: один большой, другой маленький с бантом. И отвёл меня в сторону. Акколада наступила для следующего претендента.

– Для меня все это так неожиданно…, – пролепетал я.

– Моими усилиями, Добров, моими усилиями, – устало перебил меня фон Пален. – Я за тебя поручился, и ты обязан во всем меня слушаться.

– Почему два ордена?

– Большой будешь носить в петлице, а малый должен отдать даме сердца, – объяснил он. – Я почему-то догадываюсь, кто получит этот крест.

Вечером император дал торжественный ужин в честь новообращённых рыцарей. Перед балом я вручил малый крест Софьи. Она еле сдерживала чувства, пыталась казаться степенной, холодно благодарила, за то, что я избрал её дамой сердца, но даже сквозь смуглую кожу на скулах проступил румянец, а глаза светились такой радостью – хоть свечи поджигай.

Суворова с нами больше нет

Шестого мая, я был послан с пакетом к генералу Багратиону.

– Рад видеть вас! – встретил меня генерал. – Бросали бы вы к чёрту эту дворцовую службу, да шли бы ко мне.

– Я с удовольствием. Но вы же знаете: подай я рапорт, император сразу разозлится, да отправит меня так далеко…

– И об этой привычки императора слыхал, – грустно улыбнулся Багратион. – Так мы теперь братья по вере, – усмехнулся князь, заметив у меня в петлице мальтийский крест. – Я в звании командора.

– До командора мне еще далеко.

– И кто ваш наставник?

– Граф фон Пален.

– Поздравляю. Насколько помню, граф в звании великого канцлера Мальтийского ордена.

– У него столько сейчас должностей, что я сам иногда путаю. Недавно его император назначил главным директором почт, а также членом совета и коллегии иностранных дел.

– Ну, коль справляется – честь ему и хвала.

– Вы у Александра Васильевиче давно были? – поинтересовался я, пока Багратион распечатывал конверт.

– Вчера только.

– Как он?

– Ох, не спрашивайте. – Генерал недовольно покачал головой. – Смотрит на меня и не узнает. Потом сознание промелькнуло во взгляде, обрадовался. Что-то хотел сказать, но вскрикнул от боли, застонал – и вновь в беспамятство. Старые раны у него открылись, да, кажись, гангрена началась.

В комнату влетел адъютант Багратиона, против всяких приличий, без доклада. Мы невольно отшатнулись. Адъютант ничего не мог сказать, потому что плакал навзрыд.

– Александр Васильевич? – спросил испуганно Багратион.

Адъютант коротко кивнул.

– Коня! Немедленно!

Мы мчались по городу, разгоняя прохожих. Ваньки сдерживали своих Саврасок, уступая дорогу. Копыта высекали искры о булыжную мостовую. Пару раз моя лошадь чуть не упала, соскальзывая по каменным плитам набережной. У дома на Крюковом канале не протолкнуться. Бросив лошадей, растолкав зевак, мы протиснулись в дом. В покоях на втором этаже стоял удушливый запах ладана. В дверях столпились офицеры. Кто-то попросил:

– Расступитесь. Пропустите Петра Ивановича.

Багратион медленно вошёл в комнату, как бы боясь увидеть что-то страшное. Я последовал за ним. Покойный имел мало схожих черт, с тем Суворовым, который носился по полю боя в одной рубахе и поднимал в атаку гренадёров. Буйная душа покинула исстрадавшееся тело. Сухая маска с медными монетами на глазах. Сухенькие жёлтые ручки сложены на груди. Воск со свечи стекал на пальцы. В изголовье образок. Я невольно вспомнил, как так же лежал отец. Такой же непохожий на себя… Свеча так же горела в его руках, и стекал воск… И запах стоял такой же тошнотворно-сладкий.

Багратион встал на одно колено, прочитал краткую молитву. Медленно поднялся и, обернувшись к собравшимся сказал:

– Теперь он возглавит войско небесное и будет защитником земли русской. Молитесь, господа! Скорбите и молитесь.

Пётр Иванович отвёл меня в сторону.

– Царю, наверное, уже доложили. Но вы, Добров, сообщите ему сами. Расскажите, что все скорбят, – он показал на офицеров. – Император должен простить Александра Васильевича. Простить за все.

– Иначе мы ему не простим, – добавил Милорадович.

– Ни слова о мести! – погрозил пальцем Багратион. – Ни слова, господа!

* * *

Павел стоял и задумчиво глядел в окно, где по Неве проплывали редкие льдины, несомые с Ладоги.

– Вы были там, Добров? – спросил он, не оборачиваясь.

– Так точно, Ваше императорское величество.

– Много народа собралось?

– Много.

Павел покачался с пятки на носок.

– Скажите откровенно, Добров, кем он для вас был?

– Мне трудно выразить свои чувства словами.

– Вы постарайтесь.

– Больше, чем отец.

– Не сотвори себе кумира! Помните эту заповедь из библии?

– На войне от библии мало толку. Заповедями в бой солдат не поднимешь.

– Вот как? Идите! – раздражённо бросил он.

* * *

Похороны генералиссимуса были назначены на одиннадцатое мая. Император попросил, чтобы их перенесли на субботу, днём позже. В пятницу я встретил полковника Саблукова. Его полк дежурили во дворце. Саблуков сообщил мне, что будет с эскадроном конной гвардии участвовать в похоронной процессии. Но, вот, незадача: император не разрешил надевать парадные мундиры.

– Почему? – возмутился я.

– Не знаю. И лучше об этом ни у кого не спрашивать.

Мне было приказано провести наблюдение за выносом гроба из дома графа Хвостова и доложить о сём императору. Я встал рано. Мне все не давала покоя новость, сообщённая Саблуковым. Как это так? В последний путь провожают самого великого полководца в истории России, а конная гвардия будет в повседневных мундирах. Гордость и упрямство взыграли во мне. Потомственный шляхтич я или нет? Я решительно распахнул дверцы гардероба и достал старый мундир, в котором прошёл половину Швейцарии. Я надел его и почувствовал себя гордым и свободным. Старые сапоги, одолженные мне Жаном, начистил до зеркального блеска. Старая шляпа, хоть и была помята, но смотрелась отлично. Сюртук поношенный, в заплатах, но от него все еще пахло порохом и пушечным салом. Сколько его не чистили, не отпаривали, запах держался крепко.

К дому Хвостова я подъехал к девяти утра. Казалось, весь город собрался вдоль Крюкова канала. Близко пробраться я так и не смог. Наблюдал издалека. Гроб с телом генералиссимуса вынесли на балкон, а оттуда спустили на руки конногвардейцам. Полицмейстеры стали раздвигать толпу, чтобы дать возможность выстроиться процессии. Я направился к Зимнему.

Император со свитой проводил смотр кавалерии возле Летнего сада. В вахтпараде принимали участие Лейб-гвардия и Лейб-гусары, а также Лейб-казаки и казаки Аральского полка. Павел наблюдал строевые упражнения, верхом на своём любимом белом коне Помпоне. Вокруг генералы из свиты. Император делал замечания великому князю Константину, чьи Лейб-гвардейцы не чётко держали строй. Тут же я заметил карету императрицы. Сама Мария Фёдоровна с дочерями и фрейлинами наблюдала за парадом из крытой деревянной беседки.

Кутайсов обернулся. Увидев, во что я одет, в ужасе замахал руками, чтобы я убирался немедленно. Павел краем глаза уловил его жесты и тоже обернулся. В глазах его вспыхнул гнев, но тут же, усилием воли император погасил в себе чувства.

– Откуда у вас дырка на шляпе? – спросил он спокойно, однако в голосе его теплилась гроза.

– Французская пуля. Когда штурмовали Чёртов мост, – так же спокойно ответил я.

Павел повернул коня и подъехал вплотную ко мне.

– Константин рассказывал, что там творился ад. Под ногами пропасть, узкая тропа, прижатая к скалам, а на другом берегу вражеские егеря, берущие вас на прицел.

– Так и было, государь.

– Вы боялись смерти?

– Об этом не думаешь.

– Как это?

– Когда вокруг кипит бой, у тебя одна мысль – победить. Страшно – это правда. Но и о страхе вскоре забываешь.

– Чего больше всего боялся Суворов?

– Боялся, что его солдаты дрогнут. Боялся, что не успеет выручить Римского-Корсакова. Боялся осрамить честь и славу Отечества.

– Ваше величество, – окликнул его Кутайсов, – сейчас будет самое интересное: поэскадронное перестроение.

– Я должен с ним проститься, – крикнул Павел.

– А как же пикник? Вы обещали императрице и великим княжнам каплунов под апельсиновым соусом…

– Закончить вахтпарад! – приказал Император и пустил коня рысью в сторону Садовой улицы.

Народ столпилось так много, что невозможно было пробраться к Невскому.

– Пропустите императора! Дайте дорогу царю! – требовали полицмейстеры. Толпа нехотя расступилась. Павел, а за ним свита выехали на угол Невского, напротив императорской библиотеке. Сам Невский и все прилегающие улицы были запружены людьми. На всех балконах и даже на крышах стояли горожане в ожидании процессии. Узкий проход ограждали гренадёры с траурными ленточками на штыках. Старые усатые солдаты стояли навытяжку, не шевелясь, а из глаз у них текли слезы.

– Посмотрите, солдаты плачут, – с изумлением ребёнка произнёс Павел.

– Весь народ скорбит, – сказал фон Пален.

– Но солдат не может плакать. Он – воин с каменным сердцем.

– Иногда такое случается, – возразил фон Пален.

Со стороны Казанского собора показалась процессия. Впереди шли офицеры, неся на бархатных подушечках ордена. Затем кони с черными накидками тащили катафалк, за катафалком шли родственники, чиновники и военные. Процессию с двух сторон сопровождали конногвардейцы.

Катафалк поравнялся с Садовой. Император выехал вперёд и оказался возле гроба. Процессия остановилась. Павел снял шляпу. Толпа замерла. Наступила удивительная тишина: ни шороха, ни звука… Павел склонил голову и тихо произнёс:

– Прости! Прощай! Мир праху твоему!

Процессия двинулась дальше. Царь повернул коня обратно. Он ехал медленно, низко опустив голову. Люди расступались.

Я спешился. Передал поводья одному из ординарцев, а сам присоединился к процессии. Сразу попал в круг офицеров, знакомых мне по Швейцарскому походу. На душе сделалось тепло и радостно. Мне жали руки, хлопали дружески по плечу. Здесь я встретил Милорадовича, Багратиона и многих других офицеров, даже того майора, что одолжил мне свой мундир. Тут же был генерал Розенберг, большой и неповоротливый. Он рыдал, всхлипывал, громко сморкался в огромный белый платок.

– Полно те вам, Андрей Григорьевич, – успокаивали его офицеры.

– Вот видите, Добров, – обратился он ко мне, утирая слезы. – Я один плачу. Никто не плачет, только я. А ведь, Александр Васильевич больше всех меня ругал. Нерасторопный, говорил. Вечно я запаздывал.

– Но, ведь так и было, Андрей Григорьевич, – сказал Милорадович. – Вы вечно запаздывали. Не на много, но запаздывали. Даже под Сен-Готардом и то – опоздали.