Император. Книга четвертая. Александр

– Да, был грешок, – согласился Розенберг. – Но лишь на чуть-чуть. А так, я же всегда педантично выполнял все распоряжения.

– Это верно, – согласился Милорадович.

– А он всегда меня ругал, – вздохнул Розенберг. – Вызовет, бывал, к себе. А Александр Васильевич маленького росточку, мне по подбородок. Так он ставит передо мной стул встаёт на него и так гневно произносит: Ну, что, поговорим, малыш?

Офицеры прыснули со смеху.

– Андрей Григорьевич, – обернулся недовольный Багратион. – У нас похороны, а вы народ смешите.

– Я? – растерянно воскликнул он. – Вы не представляете, как я любил Александра Васильевича.

– Он тоже вас любил, – все пытался успокоить его Милорадович, – Считал самым опытным генералом. Почитайте его рапорта. Он везде вас отмечал, как стойкого, смелого, исполнительного. Помните, на приём у австрийского короля, когда Иосиф второй спросил: кто ваш любимый генерал, Суворов тут же ответил: Розенберг.

– Правда. Я – свидетель, – откликнулся Багратион.

И при этих словах из глаз Розенберга вновь полились слезы.

Мы дошли до Александро-Невской лавры, где в Благовещенской усыпальнице было подготовлено место. Произошла заминка. Гроб надо было поднять по лестнице. Но она оказалась узкой. Начали решать, что делать.

– Не беда, – сказал один из старых седоусых унтер-офицеров. – Суворов везде проходил. И здесь пройдёт. Он кликнул гренадёров и скомандовал: – Шапки долой!

Солдаты сняли гренадёрки, подняли гроб и поставили себе на головы, так двинулись по лестнице. Наверху гроб опустили на лавку перед могильной ямой. Подошёл священник с кадилом.

– Девяностый псалом, – сказал ему Багратион, обернулся к офицерам: – Господа, девяностый псалом.

Полковник Кологривов протиснулся сквозь толпу и передал, что император требует меня к себе. Я извинился перед офицерами и покинул лавру.

Павел задумчиво вышагивал по кабинету от камина до окна и обратно. Его туманный взгляд скользил по картинам, висевшим на стенах. Иногда он останавливался и произносил: «Жаль, очень жаль!», и вновь принимался ходить. Великие князья Александр и Константин не смели дышать. Граф Кутайсов стоял с подносом, на котором дрожали рюмки и графин с водкой. Наконец рюмки встретились с графином, производя мелодичный перезвон. Павел недоуменно посмотрел на Кутайсова.

– Да поставьте вы этот поднос на стол.

– Слушаюсь, Ваше величество, – ответил Кутайсов и опустил поднос на ближайший столик. – Может, водочки? – несмело предложил он.

– Водочки? – Император оглядел всех тяжёлым взглядом, остановился на фон Палене. – Кто сможет возглавить армию?

– В России есть много достойных генералов, Ваше величество, – ответил смело фон Пален.

– Такие, как Суворов? Кто? Римский-Корсаков? Фон Ферзен?

Молчание.

– Все свободны, господа.

По залу прокатился еле слышный вздох облегчения.

– Добров, останьтесь, – потребовал император.

Двери захлопнулись.

– Вы видели, сколько народу было на улице? Все плакали. Даже солдаты плакали.

– Видел, Ваше величество.

– На похоронах моей матери столько не плакали. Почему его так любили? В чем его секрет?

– Он был одинаково близок, как к генералам, так и к солдатам.

– У него в боях потерь было меньше, чем в его безумных бросках. От утомления на маршах умирало больше, нежели от пуль и штыков. Разве он щадил кого-нибудь?

– Суворов не проиграл ни одного сражения. Зачем же судить победителя? – осторожно заметил я.

– Я не сужу. Я пытаюсь понять: в чем его сила?

– Наверное, в том, что он – гений.

– Да, верно, – кивнул Павел. – Солдаты плакали. Надо же!

– Вас тоже любит народ.

– Народ? Я дал народу свободы, только и всего. Но при этом шляхетство меня недолюбливает, за то, что я отнял у них привилегии, а чиновников заставил работать. Но я хотел наладить дисциплину. Что же в этом плохого?

– Россия привыкла к вольностям.

– Скажите, а Ушаков тоже гений?

– Несомненно.

– Если бы я возглавил армию, я бы смог пройти Швейцарию? Говорите, Добров. Откровенно.

– Нет.

– А если бы Суворов надел корону, он бы смог управлять Россией?

– Нет. У каждого своя стезя, указанная Богом. У каждого свой Крест. Впрочем, не мне судить об этом.

– Почему вы сегодня надели старый мундир?

– Из солидарности к конногвардейцам.

– Не понял. Объясните.

– Вы приказали конной гвардии не надевать парадные мундиры.

Павел удивлённо взглянул на меня.

– Я не давал такого распоряжения.

– Но вы же сами видели: конногвардейцы, что сопровождали похоронную процессию, были в повседневной форме.

– Не заметил. Но я не давал такого распоряжения. Возможно, фон Пален перестарался.

* * *

Я вышел в майские сумерки. Темнело поздно, поэтому небо было еще темно-синим. Меня догнал караул.

– Флигель-адъютант Добров, – окликнул полковник Кологривов. – Вы арестованы. Личное распоряжение императора.

Я не удивился. Только спросил:

– Что меня ожидает?

– Десять суток гауптвахты.

Я отдал свою шпагу. Под конвоем двух солдат Кологривов повёл меня в Петропавловскую крепость.

– У вас деньги есть? – участливо спросил он.

– При себе – ни копейки, – ответил я.

– Вы, как с Луны свалились? – возмутился он. – Разве не знаете, что все офицеры носят с собой деньги на случай ареста. А вдруг вас прямо в Сибирь, а вы без копейки.

– Простите, я действительно не знал.

– Я вам одолжу. У меня есть рублей пятьдесят.

– Право, не стоит, – смутился я.

– Берите! – настаивал он. – Отдадите потом.

Одна из казарм крепости использовалась под гауптвахту. Комендант, Долгоруков, Сергей Николаевич, премилый человек, узнав, что я служил под командой адмирала Ушакова, несказанно обрадовался. Оказалось, они давние приятели с адмиралом. Так же Сергей Николаевич сообщил, что камеры заполнены до отказа. И если я желаю, могу погостить у него в доме.

– Нет, нет, ни в коем случае! – запротестовал Кологривов. – Император узнает, придёт в неописуемый гнев.

Я попал в просторную четырёхместную камеру. Моими товарищами на предстоящие десять суток ареста оказались двое пехотных офицеров и ротмистр гусарского полка. Мы познакомились и быстро сдружились, как это обычно бывает у людей, попавших в одинаковое трудное положение. Пехотных офицеров определи под арест прямо со смотра. Императору не понравилось, как прошли подразделения под их командой. Гусар же был весельчак и пьяница. За свои пьяные проделки он частенько оказывался на гауптвахте. Ротмистр знал всех караульных. По его просьбе ему приносили вино и отменную закуску. Денег у него было мало, но он клялся, что как только выйдет на свободу, тут же вернёт все до копейки. К тому же он знал неимоверное количество анекдотов и мог сутками рассказывать без перерыва.

– Генерал есть у нас в полку, Кульнев, Яков Петрович. Не слыхали о таком? Богатырь! Идёт – земля дрожит. Сабля у него, что меч у Ильи Муромца. Так вот, приехал как-то к нам в полк сам император с проверкой, да прямо в трапезную нагрянул. Глядь, а у Якова Петровича на тарелке одна курица лежит. Он как закричит: – Что за безобразие? Регламента не знаете? Генералу положено три блюда. А Кульнев у нас гол, как сокол. Сам из бедных шляхтичей, так еще почти все жалование матушке отсылает. У него даже мундир из солдатского сукна шит. Вот, он и отвечает: – Так у меня три блюда, Ваше величество? Как три? – возмущается император. Так вот же: первое – курица плашмя, второе – курица боком, третье – курица ребром…

И подобных историй у него было нескончаемое множество.

Поздно вечером в камеру внесли огромную корзину, от которой исходил аромат печёной утки с грибами. Среди фруктов торчали горлышки бутылок, запечатанные сургучом.

– Кому принесли столь дивный ужин? – удивился гусар.

– На этот раз не вам, господин ротмистр, – ответил караульный. – Подарок для господина Доброва.

– Но кто передал? – удивился я.

Караульный поставил корзину на стол и шепнул:

– Просили не докладывать!

– Ох, Добров, да вы везунчик! – воскликнул ротмистр, извлекая блюда из корзины, аккуратно упакованные в коробочки, пузатые бутыли. – Явно – женская ручка собирала угощение.

– С чего вы взяли? – смутился я.

– Ну как же, глядите: вино сладкое, паштет французский и даже пирожные. Наш брат армейский прислал бы коньяку, да рёбрышек свиных или колбасы немецкой пожирнее.

* * *

Утром всех арестованных вывели на плац возле собора Петра и Павла. Провинившихся было не меньше батальона. Дана команда «Смирно!». На плацу появился комендант вместе с фон Паленым. Капрал гарнизонной службы зачитал фамилии тех, кто отбыл наказание и может явиться к коменданту для освобождения. Остальным провели осмотр и приказали разойтись по камерам.

– Доброва я забираю, – сказал фон Пален коменданту.

– Но мне еще девять суток отбывать, – напомнил я. – Здесь очень уютно. Общество – чудесное. Никаких забот.

– Хватит юродствовать, Добров, – устало произнёс фон Пален. – Не забывайте, что я ваш наставник. Вас арестовали, – а мне влетело по первое число. Будете у меня в доме под арестом.

Я сердечно попрощался с сокамерниками и сел в карету генерал-губернатора.

– Ну, как вам каша арестантская? – криво усмехнулся фон Пален, когда мы выехали из ворот крепости.

– Неплохо, – ответил я, вспоминая вчерашний ужин. – Особенно вино. Это было «Божоле»?

– О чем вы, Добров. Какое «Божоле»?

– Разве не от вас была посылка? – смутился я.

– С чего бы? Я бы вам за ваши художества и сухарей бы пожалел. – Он искоса поглядел на меня. – Догадываюсь, кто вас облагодетельствовал. Софья. – Фон Пален недовольно покачал головой. – Вы, Добров, поступили не честно, отняв у меня любимую дочь.

– Прошу прощения, но у вас десять детей и из них пять дочерей. Я прошу у вас только одну.

– Пятеро, – хмыкнул он. – Старшая, Наталья, давно уже замужем за графом Георгом фон Дунтен. Все – отрезанный ломоть. Луизу выдал недавно за графа Медема. Юлию посватал граф Павел Иванович Тизенгаузен. Генриетта маленькая, ей всего двенадцать. Все девочки всегда обожали мать, а с Софьей мы всегда были близки. Самая весёлая. Самая смышлёная. Я её первый раз посадил в седло. Я учил её стрелять с карабина и владеть шпагой… Мы с ней каждый год ездили на рождественскую ярмарку в Ригу…. Почему-то только я и она. И тут вы – берёте и отнимаете у меня дочь. Молчите? Конечно, а что вам говорить?

– Я сожалею, но в этой ситуации только половина моей вины.

– Бросьте, – прервал мои оправдания фон Пален. – Разве вы поймёте отцовские чувства? Ладно, вернёмся к началу нашей беседы. Просил вас, Добров, не выкаблучиваться. Получили за своё мальчишество? А могли получить более. Посмотрите на город, – указал он в окно. – Раньше это была весёлая европейская столица, а нынче она превратилась в провинциальный прусский клеинштадт. Вы встречали улыбающихся прохожих?

– Признаться – нет.

– Посмотрите, кругом шлагбаумы, эти дурацкие полосатые будки, патрули…

– Но вы же губернатор, – не понял я.

– Губернатор, – согласился он. – И что с того? Поймите, вся Россия становится провинциальным прусским городком. Хотите жить по этим законам?

– Честно признаюсь – не очень.

– Тогда до поры спрячьте свою гордость куда подальше.