Император. Книга третья. Суворов

Все же унёс мои сапоги на переделку. Потом пристал к ящику с пистолетами.

– Хороши пукалки, да только воевать с ними неудобно. Тяжёлые. А узоров то понаворочано!

– Пистолеты чего тебя не устраивают?

– Чего их через горы тащить? Вон, ящик, какой тяжёлый.

– Здесь их оставить?

– Обменяю я их на пару кулев муки – и то дело. Мука в дороге бывает дороже золота.

– Делай, как знаешь, – махнул я рукой. Подумал, возможно, мой ординарец прав: зачем мне эти пистолеты? Бог его знает, что нас ждёт впереди. А мука всегда пригодится.

Сапоги мои после переделки выглядели ужасно. Толстенная подошва. Носок и пятка усилены накладками из грубой кожи, прошитые суровой, просмолённой нитью. Теперь в таких сапогах можно булыжники пинать. Пистолеты, подаренные Али-пашой, мой опекун обменял на два куля муки, широкий плащ из плотной дерюги и большой кусок свежей свиной шкуры.

– Шкура тебе зачем? – удивился я.

– Надо, – загадочно ответил он и свернул её в плотный рулон.

На моих глазах один из мешков с мукой Григорий бросил в бочку и вылил туда же ведро воды.

– Ты что же делаешь? – испугался я. – Испортишь муку.

– Ничего не испорчу, – со знанием дела ответил он. – Вот, коли под дождь попадём с сухими мешками, тогда хлеб весь и пропадёт. А сейчас я его сверху намочу и подсушу. Получится тестяная корка. А внутри мучица всегда сухая будет. Вы, ваше благородие, доверяйте мне. Я на Кавказе повоевал. От Екатеринодара до Тифлиса протопал. Знаю, как надо в горы ходить.

Потом он привёл маленького толстенького солдата. Тот держал в руках медный тазик и котомку из белого холста.

– Садитесь на табурет, ваше благородие, будем из вас солдата делать, – повелительно сказал Григорий.

– Это зачем ещё? – пробовал я сопротивляться.

– Это затем, что устав знать надо. Садитесь! – настойчиво повторил Григорий.

Я послушно уселся на табурет посреди комнаты. Маленький солдат развернул свою котомку и разложил на столе нехитрые инструменты цирюльника. На грудь повязал мне салфетку. Осведомился у Григория:

– Под солнышко стричь?

– Под солнышко, – согласился Григорий.

– Погоди те ка! – потребовал я объяснений. – Под какое, такое солнышко?

Волосы у меня были длинные. Отросли за время морского похода. Я заплетал их сзади в толстую косичку.

– Ваше благородие, не рыпайтесь, – спокойно сказал Григорий. – Вшей хотите целую голову? Это вам не в море. Мыться негде. Сожрут вас гниды.

Возразить было нечего. Голову мою обрили, затем натёрли какой-то гадостью: смесью жира и дёгтя. Брадобрей приладил светлый парик с буклями и косичкой.

– Вот! Другое дело! – удовлетворённо произнёс Григорий. – Теперь вши будут не на голове, а в парике. А его над дымом подержишь – и все пассажиры разбегутся.

Он затянул мне на шее тугой воротник.

– Задушишь! – взмолился я.

– Извиняйте, – сказал он. – Вот, теперь вши на шею вылезать не будут. Я воротничок с отваром полыни постирал.

На Сен-Готард

Мы вступили в неприветливые горы. Дорога виляла, как змея, поднимаясь ввысь, и теряясь между вершинами. Сначала было очень жарко. Солнце палило нещадно. Но вскоре пахнуло холодом. А после стали попадаться ложбинки, где между камней лежал подтаявший снег.

Строй растянулся. Насколько хватало взгляда, сзади плелась серая колонна солдат. Ввиду узости дорог, шли по двое. Впереди карабкались егеря с лёгким вооружением и пионеры, проверяя путь. Суворов ехал вслед за разведчиками на сухой, но сильной лошади. Его вёл проводник из местных. Звали его Антонио Гамма. Когда армия прибыла в Таверно, Суворов остановился, в его доме. Что полководец, что хозяин были одного возраста, да и внешне схожи чем-то: сухие, жилистые. Суворов любил суровую походную жизнь, и старик Антонио был когда-то военным. Вдруг ни с того, ни с сего они сдружились. Антонио Гамма предложил свою помощь в качестве проводника. В последнее время он занимался торговлей. Исходил Швейцарию вдоль и поперёк. Доход имел хороший. Но пришли французы и конфисковали почти всё. Потом пришли австрийцы и отобрали последнее. Антонио с ужасом смотрел, как в Таверну входят русские войска. Теперь и эти начнут грабить. Но удивлению не было предела, когда русские за все стали платить. А сам главнокомандующий, поселившийся в его доме, оказался неприхотливым и простым в общении, в противовес чопорным французским и высокомерным австрийским генералам.

Вечерами, под тусклой лампадкой, они долго сидели вдвоём за чаем и беседовали. Пока Вейротер искал мулов по окрестным сёлам, а казаки собирали мешки для вьючных седел, полководец и швейцарец развёртывали карты, составленные австрийским штабом, и внимательно их изучали.

– Ой, не то, совсем не то, – недовольно качал седой головой Антонио. – Вот здесь, – указывал он, – скала, которую надо круто обходить. А у них тут прямая дорога нарисована. А вот здесь ущельице и ручей быстрый. Его бы выше пройти, вот по этому уступу.

Именно после этих размышлений за картой, Суворов решил отправить корпус Розенберга кружным путём из Беллинцоны вверх по берегу реки Тичино, в тыл французам. Остальная армия направилась прямой дорогой к перевалу Сен-Готард.

Вскоре дорога превратилась в узкую тропу, круто взбирающуюся вверх. Небо нависло над нами, словно поношенный дерюжный плащ. Полил дождь, слабый, но холодный. Порывы ветра сделались напористыми. На бивуаках пытались сушиться у костров. Но в горах, среди голых скал едва находили сырые кустарники или клочья старой травы. Такое топливо больше дымило, чем горело.

Я все время находился при Константине, среди его адъютантов и охраны из казаков. Великий князь терпел лишения, как и все. Не слышал от него ни одной жалобы. Единственная мысль меня угнетала: если возникнет угроза плена, я должен был его убить. Мысль казалась нелепой. Но мне приказали. Приказ должен быть выполнен. Я все думал, как мне его исполнить? Рубануть тесаком по шее или вонзить острие шпаги прямо в сердце? Представлял, как я это сделаю и тут же старался гнать прочь преступную мысль. Нет! Не смогу я убить Константина.

– Добров, объясните, почему вас моя сестра так сильно полюбила? – спросил он в один из вечеров, когда мы прятались от дождя в небольшом шатре, кашляя от дымящейся кучки сырого хвороста. Вопрос застал меня врасплох.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Я не умею понимать женщин.

– Вы знаете, что Елена Павловна на коленях молила отца, вас не наказывать ссылкой. Никогда раньше сестру такой не видел. Придворный лекарь Роджерсон даже опасался за её рассудок. Она проплакала целые сутки. Отец уже готов был подписать указ о вашем помиловании, но Аракчеев отговорил его. Тогда Елена пришла к нам с Александром и умоляла дать ей мужское платье и надёжного гвардейца. Ей взбрело в голову удрать из Петербурга и следовать за вами.

Мне стыдно было слушать эту историю. Тем более, что к Великой княжне я не испытывал никаких чувств.

– Весьма сожалею, – пожал я плечами. – Поверьте, я не давал вашей сестре никакого повода. Не знаю… Не понимаю… Но теперь-то все позади: она замужем.

– Да. Теперь Елена стала герцогиней Меленбург-Шверинской. Прекрасный супруг. Преданные слуги. Любящие подданные… Знаете, Добров, я ей завидую.

– Завидуете? – не понял я.

– Мне кажется, нет ничего лучшего, чем жить в маленьком чистом городке. Иметь большую семью. Делать конные прогулки по осеннему лесу. Кататься по озеру на лодке. Охотиться. Посещать ярмарки… И никакой политики… Никаких военных походов…

– Но вы же – Великий князь, – удивился я его странным фантазиям. – Ваша судьба Богом определена, как служителя государства Российского.

– Знаю, – тяжело вздохнул он. – Но я не создан для государственной деятельности. Все это для меня – чуждо. Мундир… Я, словно в чужом теле, понимаете?

– Возможно, я вас смогу понять, но позже, когда мы закончим поход.

– Да, конечно. Простите меня. Болтаю какую-то глупость. У меня есть коньяк. Предлагаю выпить по глотку, чтобы согреться, – сказал он и полез за флягой.

Мы поднимались с рассветом и шли вверх без остановок. Мне полагалась лошадь. Но дорога до того была трудная, что частенько приходилось слазить с седла и идти рядом, чтобы дать бедолаге отдохнуть. Рыжая, широкогрудая лошадка несла мой сундук, мешки с мукой и меня самого. Рядовой Григорий Таракан неотступно следовал за мной. Через одно плечо патронная сумка, через другой – мешок с сухарями и епанча в скатку. За спиной ранец из толстой кожи и жестяная фляжка-манерка. Свои тупоносые башмаки он подковал на носке и на пятке, заставив сапожника вместо деревянных гвоздей забить железные. Кожаные штиблеты пропитал салом, чтобы не промокали. Фузею он нёс не на плече, а впереди, повесив её на шею. Клал на цевье и приклад руки. Говорил, так легче идти.

За трое суток удалось пройти семьдесят пять вёрст. На третью ночь вошли в поселение Тавич. Далее дорога взлетала к горным кручам и пропадала в белой мгле облаков.

Разведчики доложили, что за Мотто Бартола начинаются французские позиции. Хорошо оборудованы. Пушки простреливают все подходы. Перевал охраняла бригада Гюдена. По долине верхней Рейсы залегли егеря бригады Луазона. Всего около девяти тысяч.

– Ты же говорил, что здесь, на перевале только одна застава? – набросился Суворов на подполковника Вейротера.

Тот только хлопал глазами и топорщил усы.

– Первым пойдёшь в атаку! – приказал ему главнокомандующий.

Всю ночь лил дождь. Мох, покрывавший скалы, разбух. Камни стали скользкими. Собрали несколько орудий, подготовили к стрельбе.

До Айрола, где начинались позиции неприятеля, оставалось меньше десяти вёрст. Суворов подозвал к себе проводника Антонио.

– Хорошо знаешь эти места?

– Ещё бы! – ответил он. – Тропинки узкие, опасные. Множество ручьев. В скалах промоины опасные. Сейчас с дождями вода прибавилась. Не знаю, как вы решите атаковать. Подождали бы, пока Розенберг зайдёт в тыл.

– Некогда ждать. Не верю я Вейротеру. Вдруг на пути Розенберга французы подготовят засаду? Тогда он завязнет надолго.

Суворов собрал военный совет и представил план боя. Атаковать тремя колоннами. Правая колонна составляла авангард Багратиона и дивизию Швейковского. Задача – обойти левый фланг противника. Левая колонна из двух австрийских батальонов Штрауха и одного российского батальона должна двигаться вверх по реке Тичино. Средняя колонна, составленная из дивизии Ферстера и двух австрийских батальонов, наступала в лоб через Айроло. Средней колонне отдали всю артиллерию. Наступление назначили на тринадцатое число, три часа ночи.

– Ты когда-нибудь там ходил? – спросил Суворов Антонио, указывая на скалы, по которым должна была двигаться колонна Багратиона.

– Нет, – отрицательно покачал головой проводник. – Даже летом этот путь опасен. Отвесные скалы. Как же твои солдаты в полном вооружении на них смогут взобраться?

– Смогут! – уверенно ответил Суворов.

* * *

Под моё начало отдали две пьемонтские лёгкие пушки и две дюжины канониров. Утром дождь перестал, – хоть это радовало. В ложбинах между скал клубился туман. Вершины скрылись в низких облаках. Армия двинулись вперёд. От Дацио колонны разошлись, согласно диспозиции. Солдаты из отряда Багратиона полезли вверх по кручам. Австрийцы Штрауха уходили в ущелье, откуда доносился шум водопадов.

Пушки тащили с натугой. Колеса увязали во влажном мху. Иной раз скользили по скальным плитам вниз. Солдаты упирались, кряхтели. Те, кто несли заряды, клали их на землю и тоже бросались помогать. Мне самому пришлось спешиться, отдать поводья Григорию Таракану и впрягаться вместе с пушкарями.

– Вы-то чего лезете, ваше благородие, – недовольно бурчал ординарец. – Солдатики сами справятся.

Но я не слушал его, хватался за грязный обод колеса, упирался. Ноги скользили, спину ломило, и мы вытаскивали пушку на очередной подъем.

– Ну, ты и силе, ваше благородие! – удивлялись солдаты.

– Только попробуйте, не уберегите мне офицерика! – грозил Григорий Таракан.

Поднявшись, тропа нырнула в ложбину, по дну которой бежали горные ручьи.

– Сдерживай, сдерживай! – командовал унтер-офицер.

Пушка стремилась сорваться вниз. Мы упирались, не давая орудию разогнаться. И опять крутой подъем. Опять напрягали спины, подталкивая орудие вверх.

Впереди среди скальных уступов взвились облачки белого дыма. По камням запрыгали ядра, обрушивая щебёнку на наши головы. Затрещали ружейные выстрелы.

– Поднатужься, ребятушки! – призвал унтер-офицер.

Весь склон был изрыт расщелинами, где прятались стрелки. Пушки били с высот, осыпая наступающую колонну гранатами и картечью. Наши мушкетёры и егеря рассыпались, прячась за камни. Вели прицельный огонь. Где-то по ложбинам вверх пробрались гренадёры и вступили в штыковой бой. Мы установили пушки и дали пристрелочный залп. После сосредоточили огонь на ближайшей позиции, где укрывалось вражеское орудие. Вскоре вокруг нас стали рваться гранаты. Пришлось перекатывать пушки выше. Человек пять из моего отделения посекло осколками. Но оставшаяся прислуга мужественно выстаивала под градом пуль. Орудия перемещали все выше и выше. Впереди творилось что-то страшное. Пальба, крики, лязг металла. Перемещая пушки, приходилось с пути убирать тела убитых. Их особенно много попадалось возле взятых французских укреплений. Здесь не только от пуль погибали, но и сходились насмерть в штыковую. Вскоре выстрелы к орудиям закончились. Прислуги осталось – человек по пять на каждую пушку. Больно было смотреть, как солдаты один за другим падали, обливаясь кровью. Я старался ни о чем не думать. Надо быть хладнокровным. Боялся только за Григория, который вечно пытался меня заслонить, когда рядом лопалась очередная граната или ядро трескалось о камни, разбрызгивая щебень. Но рядовой Таракан был словно заговорённый – ни царапины.

Пушки пришлось оставить и идти в бой с фузилёрами. Французы встречали нас плотным огнём, прячась в расщелинах и за валунами.

– Прямо ни бегите, ваше благородие, – наставлял меня Григорий Таракан, когда мы передыхали, падая в очередную ложбинку. Пули шмякались о камни, высекая искры над нашими головами. – Петляйте, как заяц. Не давайте в себя прицелиться.

Мимо нас прошла вперёд цепь гренадёров. По ним с уступа открыли огонь. Они тут же откатились и залегли.

– Ваше благородие, – толкнул меня в бок Григорий и указал на скалу. – Вон, виж, овражек. Надо по нему до скалы добраться, а потом – наверх.

– Если нас заметят? – спросил я.

– Перебьют, – просто ответил Григорий. – Надо, чтобы не заметили.

Я подозвал пятерых мушкетёров, и мы ползком добрались до оврага. По дну бежал ручей. Григорий плюхнулся животом прямо в воду и пополз, волоча за собой ружье. Я последовал за ним. Тут же весь промок. Вода оказалась ледяная. Мы подползли к отвесной скале.

– Холодно? – с издёвкой спросил Григорий. – Ничего, сейчас будет жарко. Эй, – позвал он двоих мушкетёров. – Плечи подставь.

– Куда же ты? – испугался я, взглянув вверх.

– С Богом! – перекрестился Григорий и ловко взобрался на плечи солдат, словно обезьяна вскарабкался на скальный уступ, цепляясь за малейшие выемки. Оказавшись на уступе, свесился вниз и принял ружье. Оцепил от него ремень, крепко намотал на руку. Тихо сказал:

– Ваше благородие!

Я поднялся на плечи солдат, уцепился за ремень, и Григорий вытянул меня к себе. Силен оказался. Следом подняли всех пятерых мушкетёров. Таким же образом преодолели второй уступ и третий. Оказались на вершине небольшой гряды. Внизу грохотал бой. Выглянув из-за камней, мы увидели прямо перед собой французских стрелков и орудие, возле которого хлопотала прислуга. Французов было человек сорок.

– В штыки! – сквозь зубы процедил Таракан. – И не жалей!

Мушкетёры примкнули штыки. Я обнажил шпагу. В это время нас накрыло, невесть откуда приплывшее, облако. Лицо и руки стали влажными. Ничего вокруг не видно. Двигались наощупь, осторожно ставя ноги на скользкие камни. Облако сдуло так же неожиданно, как и принесло. Мы оказались за спиной французов. С диким «Ура!» выскочили из-за камней и набросились на стрелков. Перекололи почти всех. Пятерым удалось бежать. Снизу ползли наши егеря. Увидев, что позиция взята, они в полный рост двинулись к нам на помощь. А помощь была нужна. Французы тут же опомнились и бросились в контратаку. Мы еле отбивались от штыков, прячась за лафетом орудия. Всех наших мушкетёров перекололи. Нас с Григорием чуть не скинули вниз. Вовремя подоспели егеря.

– Пушку разворачивай! – сообразил я. Солдаты развернули захваченное нами орудие.

– Два выстрела есть! – обрадованно заорал Григорий.

– Забивай! – командовал я, срывая голос. – Фитиль где?

Мне всунули в руки коптящий фитиль. Орудие вздрогнуло, окутав нас дымом. Граната взорвалась прямо в гуще отступающего неприятеля.

– Молодец, Добров! – сухо похвалил меня Суворов, проезжая мимо на усталой лошади. Его сопровождали казаки. За ним подоспели гренадёры и ринулись вверх. Главнокомандующий был в одном лёгком сюртуке. Поверх плащ тонкий, ничем не подбитый. На голове широкополая шляпа, совсем не по уставу. Он размахивал плетью и кричал, приподнимаясь в стременах: – Вперёд, соколики! Не посрамите Россию-матушку!

Французы укрепились на очередной вершине и вели беспощадный огонь. Но мы карабкались по камням, не обращая внимания на жуткое жужжание пуль и рокот снарядов, вступали в штыковую. А отбитая нами вершина оказывалась очередным уступом. Впереди новый уступ, ещё круче, ещё сильнее укреплённый. Сил не осталось. Вся одежда в грязи, мокрая, забрызгана кровью. Колени и локти сбиты.

Взять очередную вершину нам не удалось, и мы откатились назад. Солдаты падали на землю от изнеможения. Манерки с водой опорожнялись мгновенно. Раненым пытались остановить кровь. Главнокомандующий потребовал офицеров к себе.

– До перевала ещё высоко? – пытал Суворов у Антонио.

– Так, вон же он, – указывал проводник вверх на седловину гор.

– Одну атаку хорошенько провести надо, – обращался командующий уже к офицерам. – Надавить!