Помоги проекту - поделись книгой:
Потом обругал себя и нырнул в документацию, посмотреть, не приказал ли главинженер за это время — развернуть, рассчитать, разместить… — письменно и тихо, как он любит. Нет. Пусто. Не шестеро. Семеро. Все.
На той стороне давят — не возьмете рабочие руки, урежем снабжение.
Снабжение чего? Проекта? Ну да, ну да. И нет, это не рабочие руки, это фактор риска. Если планетарная администрация хочет на этот риск идти… пусть идет. У себя.
Закончилось дело тем, что наши выторговали себе срочную доставку нужного оборудования и еще длинный список разных предметов и выгод в обмен на принятие уже посаженных на транспорты особей. То есть, их попросту подкупили. Не лично, интересами дела, но все равно было противно. И, главное, я не понимал, кому морочат голову. Еда? Синтезаторы работают. Размещение? Поставить времянки и накрыть их полем — тоже недолго. Сами себе построят, в конце концов. Персонал? Ну повысить опытных до десятников. Все можно было бы решить. Я сам мог бы решить. Я даже сам мог бы этим заняться, уже представлял, как что делается.
В какой-то по счету паузе в переговорах я даже высунулся с этим предложением. И получил от госпожи Нийе такую оплеуху, что пролетел через всю приемную, и ухо она мне когтями задела. Без пояснений, только что-то оскорбительное прорычала.
Я разозлился даже — они нас не слышали. Зачем же было — так?
Перерыв закрылся — а они опять дудеть: этих, так и быть, примем, со скрипом, со смазкой… но больше — не возьмем. Даже со смазкой. График дороже всего, сами знаете.
А когда канал закрылся, охранитель наш — первым, чтобы не подумали чего — руки за голову завел и сказал:
— Если у них вооруженный иерархический конфликт, то все равно еще пришлют. Если нет, может, обойдется.
Это даже я сразу понял. И если б не сидел, упал бы. Он говорит «если» — значит, не знает. Не проинформировали его о состоянии дел внизу. Не прислали пакет. Охранителю. Безопаснику.
— Значит, от следующего попробуем отказаться. И посмотрим.
Я, кажется, издал какой-то звук — потому что далее все руководство, минус главинженер, конечно, выражало мне разнообразное неудовольствие. Из содержательной части я узнал, что я ничтожество, голова которого так плотно набита чушью, что туда не входит ни толики ума и опыта, что меня не должно быть ни видно, ни слышно, что я забываюсь и мне нужно немедленно вспомнить о своем возрасте, положении и заслугах, а также, что я не имею ни малейшего морального права столь дурно думать о заслуженных, уважаемых гражданах вшестеро старше себя — поскольку эти граждане собираются демонстративно отправить к светилу не транспорт, но набор сигналов, его имитирующий… а заодно проследить, будут ли за этим наблюдать, насколько внимательно, и что последует потом.
В общем, мой писк был не к месту.
Объяснений потом я просил у безопасника. По тому же принципу — если двое о сомнительном говорят, это заговор, если особь к охранителю обращается — это запрос на дозволенную информацию. Он на меня посмотрел, будто у меня жабры на лбу выросли, и руками развел. Мол, подумай сам, сколько от Проекта зависит. И еще подумай, с каких это пор низ такие серьезные вещи с нами согласовывать отказывается. С техникой — понятно. Не могут они дать больше, чем у них есть, им собственную инфраструктуру тоже держать нужно, рухнет раньше расчетного — никакого переселения. Но массу зачем сюда гнать таким объемом — и это первая бабочка же, пробная. Они сами не понимают, что у нас ни рук, ни времени их отходы перерабатывать? Если это еще отходы… И с каких пор низ нам информацию обрезает? Всегда наоборот было. Вот и посмотрим.
Я принимал в этом участие — прямое, потому что к тому времени вся наша связь, вся телеметрия, все дистанционное управление, все упиралось в меня. Я не греб под себя, не создавал территории… тогда, потом было иначе. Но началось с того, что я хотел разобраться, почему не сработала система раннего предупреждения на нашем блоке. А она сработала. Сигнал не дошел до нас, шутки местного, на три четверти отсутствующего магнитного поля. Так случалось. Часто случалось. Проблемой занимались, но я думал, что… недостаточно интенсивно. К тому моменту, когда случился кризис, нам удалось срезать количество ошибок на одну пятую, а потери — на треть. Побочный эффект — внутри системы мы могли «показать» что угодно и почти кому угодно.
Это было бы замечательное зрелище — в другие времена, для других разумных. Мне жалко, что в музее этой записи нет, вам бы в самый раз. Как транспорт — сплющенное металлическое зернышко — одна за другой теряет направляющие, заваливается на бок, ловит этим боком дополнительный, лишний, вражеский импульс — и уходит… в сторону светила. На Проекте нет установок, способных его подхватить. Вот за этой невинной желтой черточкой он — потерян, потому что уже не догнать, не взять на буксир, не снять хотя бы часть массы на грузовики — все окончательно безнадежно задолго до того, как он достигнет короны. Но глаза почему-то следят… ждут.
Мы следили не почему-то. А потому что хотели знать — что скажут, что сделают зрители спектакля.
Я напоминаю себе о том, что знаю о других осколках. О массовых убийствах во времена «бешенства сенсов». О целых планетах, оставленных на вымирание от голода либо эпидемий новых, неизвестных никому болезней. О восстании разных подразделений охранителей, о сражениях Домов между собой. Мне требуется пауза, во время которой господин Лаи Энтайо-Къерэн-до заваривает горячее питье, чтобы поймать терпкое, травяное, с привкусом ветра, которого здесь еще нет, послевкусие — и неправильность, которая скрежетала в рассказе.
То, что делалось на обломках Великого Круга, делалось в безумии, заливающем глаза кровью. То, что делалось на Астад, делалось в как бы здравом уме — и оттого припахивало донной слизью, мутным отстоем.
Их ответный ход был, возможно, логичным — но для семи… для шести, потому что главный инженер был верен себе, опытных руководителей оказался не менее неожиданным, чем для меня, малолетнего ничтожества с головой, забитой чушью. Среди чуши, которую нужно было выбросить, освободив место для понимания происходящего, кажется, числилось все, чему меня учили с первого слова. От уважения к вышестоящим, старшим и более опытным, до подчинения общественным ценностям и целям. Оказывается, два года в бараке и пять лет в приемной руководителя Проекта еще не лишили меня этих уважения и готовности подчиниться. Оказывается, я был еще наивен и совершенно не готов вступить на путь диссидента. Но госпожа квалификатор была, должно быть, мудра и прозорлива — провидела на семь лет вперед, что получится из законопослушного студента с идеалами.
Нам — ну, точнее, руководству, но я же при всем присутствовал, так что считал себя соучастником, — сообщили, что мы стали объектом расследования. Предварительная квалификация: «Преднамеренное выведение из строя уникального невосстановимого оборудования (транспорт, 1 ед.) при полном осознании наносимого обществу ущерба».
— И что… мы должны были делать? — спрашивал я, потому что как младший и низший имел право спрашивать. Право дурака.
— Вероятно, — задумчиво ответила планетолог, — высадить их на поверхность без защиты, мелкими группами.
— Почему мелкими…
— Чтобы не повредить ценный шлюз.
— Между прочим, сознательный ущерб, нанесенный имуществу Проекта, это… — сказал безопасник.
— Статья 8а часть первая чрезвычайного кодекса — и карается такое социально безответственное дело пожизненной высылкой. Сюда.
Госпожа Нийе улыбается всем нам.
— Это следующий ход, это просто следующий ход.
Я уже мог представить себе развитие событий. Всю верхушку Проекта осудят заочно, сменят им статус на негражданский. Кого-то, может быть, скинут пониже. Энергетика, госпожу Нийе и руководителя, возможно не тронут. Хотя и насчет последнего не стоит быть уверенным. Для этого надо проанализировать состав партии, «отправленной на светило», и расспросить кое-кого из них. Может быть, сейчас у власти оказалась группировка планетарной администрации.
Лично я мог упасть только обратно в ремонтники — если повезет, в десятники. Конечно, эта перспектива меня не слишком воодушевляла. Но господину главному инженеру я уж тем более не желал вернуться обратно в барак, тем более, что он уже провел там несколько лет ни за что.
А прочие останутся на своих местах и будут выполнять свои обязанности уже в качестве искупления вины перед обществом и под угрозой окончательного лишения права на использование общественных ресурсов.
Сюда пришлют новое начальство, новое начальство будет по определению хуже разбираться в деле — лучшие все уже здесь, у него не будет опыта, примут его… без излишнего дружелюбия. В общем, кто бы ни приехал, ему-ей-им придется куда больше полагаться на «низ», вести свою политику не получится. А у нас — тем более. И все мы будем заняты друг другом, так что у нас не останется времени на…
Что делала эта техника, пока из нее не выкроили ремонтный бот? Задавала лишние вопросы.
Какие? У них там внизу за этот год «дырка» в системе самозаклеилась… или наоборот?
Все это меня испугало. Более чем испугало. Даже не тем, что лично я, со всей моей нежной шкуркой, выпаду к вечному холоду, излучениям, защитным полям, недостатку воды и личного пространства, к обезличенной жестокости старших и истощающим попыткам удержаться на грани разума. Хотя и этого мне не хотелось. До желания забиться в дальний угол, спрятать голову между коленок и не шевелиться. Но глупое, подлое безумие, которым веяло снизу, пугало еще больше. Не так страшно просто умереть, как умереть без цели и смысла, ради ничего.
— Можно же вернуть эту канистру?.. — спросил я у всех и ни у кого.
На меня опять посмотрели как на недоумка. Уже не ругали, только посмотрели.
Только старик не смотрел, он глядел в стену, не на экраны, не на приборную, а на слепую крашеную часть, я только видел, как у него слегка шевелится горло, и мне все время казалось, что на нем должно быть больше складок, словно резонатор там должен быть… Глупая мысль и не смешная — но тут я понял, откуда она. Старик держал голову ровно. Не подбородком вверх — в позе подчинения, не вниз — упрямо, тогда бы складки, конечно, были. Ровно, будто ничего не произошло.
Я и правда недоумок. Если пришлют комиссию и новое начальство, транспорт и живую силу с транспорта они обнаружат быстро. Где мы их тут спрячем?
— О-о-отличная идея! — почти пропела госпожа Нийе. — В интересном свете мы себя выставим. Жалостливые и трусливые. Вот вам и подбородок, вот вам и подреберье — бейте, куда изволите. Может быть, кому-нибудь эта идея нравится?
Никому не нравится.
Никому не хочется быть законопослушными гражданами, жалостливыми и трусливыми. Никому не хочется сдавать «низу» сэкономленную массу. Никому не хочется уступать сразу и во всем. Внизу, наверное, решили, что не успевают с эвакуацией. Может быть, на самом деле не успевают, если дырка растет быстрее расчетного, был конфликт или новый приступ «бешенства», а то и все сразу.
О том, что там творится, не говорят нашему охранителю. Либо его группировка проигрывает, кстати, неплохо бы проверить, к чьему кругу он принадлежит… — я уже на тот момент втянулся в игру и помимо злости, меня переполнял азарт, — либо внизу, наконец, разобрались, кому принадлежит лояльность господина охранителя? Либо там происходит что-то масштабное, выходящее за рамки любых предположений. Судя по выходке с «погубленным транспортом» это действительно так. Во всех остальных вариантах в формулировке в первую очередь значилось бы «самовольное прекращение жизнедеятельности лиц с ограниченными правами (43 тыс. ед.)» — то есть, массовое убийство без единой разумной причины. Транспорт так, довесок.
И этот вариант тоже был бы нестерпимым — потому что в любом терпимом нас попробовали бы остановить раньше. Приказ отдать — точно успели бы.
— Что вы им сказали в прошлый раз? — спросила госпожа Нийе.
— Что я не ручаюсь за обстановку и контроль и что техническое руководство в связи со спецификой работы оперирует смещенной системой ценностей и пойдет на любые меры, чтобы не снижать эффективность. — процитировал безопасник.
И они ему поверили. Река-река, они ему поверили.
Могу только предполагать, в каких цветах представил внизу наше текущее состояние господин охранитель. Вероятно, господин начальник Проекта получил полную копию этого донесения. Это, конечно, тоже мои предположения: меня они в известность не ставили. Официальную переписку я оформлял, шифровал, отправлял, получал и расшифровывал. Внутренние переговоры меня не касались. В любом случае, мои мрачные прогнозы сбылись на две трети.
После множественных объяснений по связи — половину «открытого сезона» я передавал туда-сюда вопросы, показания, отчеты и прочее, — восемнадцать участников оказались заочно квалифицированы как антиобщественные преступники. Судьи сняли обвинения с троих: двух диспетчеров и одного настройщика оборудования, которые даже не дежурили в тот день. Остальные — все руководство и восемь оказавшихся в тот день поблизости (операторы, связисты и даже один дежурный медик), — получили свои вердикты.
Зато новое руководство нам не прислали и в графике поставок не произошло никаких существенных изменений. И до самого конца открытого сезона нам не присылали лишней живой силы.
Наш охранитель был подозрительно доволен происходящим, и тут-то я его вычислил сам, без подсказок. С момента начала разбирательства у нас остался один канал связи и все сотрудники были лишены возможности вести частные переговоры. Все тщательно записывалось и сохранялось. Все, кто имел желание доносить на нашего охранителя, лишились такой возможности — и, главное, все совершенно официально, легально и добронамеренно: в целях пресечения возможных препятствий следствию. Мало ли кто решит воспользоваться связью с родней внизу в личных корыстных целях? Попросту говоря, пожалуется высокорожденному дедушке или влиятельной бабушке на произвол?
Такого допустить нельзя. Ни в коем случае. Мы и не допускали.
Там, где мой дом, где его надводная часть, можно уложить его в три слова: ветер, солнце и океан. Здесь, где мои корни, это песок, лед и тишина. Тишина, потому что слишком мало еще воздуха. Нечем дышать, нечему перекладывать в новый узор полосатые пески. Там, куда могли бы протянуться мои корни, больше нет ничего. Пояс обломков.
Они говорят, что успели в срок, до срока. Мне все труднее слушать ровно, принимая, не споря с уже случившимся. Слушать-учиться, вкладывать в свой опыт. Слушать, не выпадая в привычный, безэмоциональный рабочий режим. Я — дознаватель. Кажется, у господина Лаи Энтайо-Къерэн-до некоторая позволительная предвзятость к моим коллегам. Слушать и не сбиться на безоценочное, глухое запоминание.
Мне дорого все, что здесь звучит — но трудно принимать весь яд в воде у моих корней. Может ли инстинкт выживания, слепая страсть, не полностью подчинить себе разум, а бросить на него тень, войти в каждое решение не как необходимость, а как… искушение? Может ли это быть болезнью, передающейся от разумного к разумному?
Тогда же я узнал, что случилось внизу. Не снизу узнал, из служебной переписки — раньше она до меня не доходила. Эти данные не сообщали никому из тех, кто работал с системами связи. И никому из тех, кто регулярно контактировал со связистами — на всякий случай. И вообще почти никому. Наши охранители, еще после первого случая взяли в обработку всех новоприбывших. Все сорок с лишним тысяч. За полгода можно составить связную картину, даже если разумные знают мало. Дырка не заклеилась, наоборот, развитие пошло быстрей расчетного. Ненамного, но при одном из вариантов, одном из двух вероятных вариантов, внизу никак не успевали эвакуировать больше половины населения. Вариантов рассматривалось много, но кого-то в администрации очень манила идея — бросить лишних, и они не смогли этого скрыть. А возможно — не захотели. Утечка, взрыв, мятеж, подавление, силовой контроль над всей территорией и всеми частными станциями. По закону о чрезвычайном положении.
За декаду или две до открытия следующего сезона транспортировки мы лишились главного врача. И формально, и фактически это было самоубийство в традициях верхушки Дома: у нас вышел из строя очередной энергоблок и госпожа Ирьен лично возглавила работы, что было ей и не по чину, и не по возрасту, и отработала две полных смены подряд. Объяснения руководитель Проекта получил позже, отсроченным сообщением. Формулировки я сначала не знал, но общий смысл — «не хочу и не могу ни участвовать, ни присутствовать при второй серии этих торгов», — быстро расползся по всему Проекту.
Горькая новость, а вот у младшего персонала в коридорах глаза стали как-то ярче. И я знал телом, что под куполами то же самое. Две вещи им сказали сразу: что администрация не собирается просто так уступать, сдаваться, списывать в мусор, и что даже это положение кое-кто нашел для себя нестерпимым и невыносимым. Старая школа.
В тот же день старик позвал меня к себе. Не совсем к себе, а в тот рабочий закуток, выгородку аппаратной, где он обычно сидел — и даже часто спал. В аппаратной — самое мощное все, с четверной надежностью. Дома для персоны его уровня продублировали бы… дома оно бы не ломалось. Когда в голове разделились «низ» — и «дом»? Ведь разделились, задолго до того, как тусклое чечевичное зернышко слилось с короной светила. Дом — нестрашное теплое место, где я жил — или считал, что жил. И «низ» — источник безумия и несправедливости, сознательных помех. Потом я нашел подходящее слово. Оно называлось — «враг».
Вспомнив слово, я вспомнил и его первоначальное значение: так называли древних диких дарт'анг. Тех, кто приходит на рассвете и убивает спящих. Разумные нашего племени не использовали это слово друг для друга, но я был прав. Внизу были
Я думаю, все дело было в этом слове.
Старик показал мне записку и сказал:
— Это не входит в ваши служебные обязанности, но я прошу вас отправить это вниз, от своего имени. Допустим, содержимое разгласили сотрудники госпожи Ирьен, а вы, будучи потрясены происшествием, и обнаружив, что никто не собирается о нем докладывать, взяли это на себя.
Я закрыл глаза, открыл их, снова закрыл — ну неужто они там не знают, что будет испытывать разумное существо в этом положении? Чем предсмертная записка доктора может их удивить?
— Удивить? Вряд ли. Отрезвить — возможно. Заставить их понять, что еще нажим-другой и они начнут быстро терять персонал. Средний и высший. Незаменимый.
Я еще подумал, что госпожа Ирьен и хотела, чтобы ее записка полетела туда, вниз. А как — в виде несмываемого оскорбления или иначе, решать нам. Иначе она бы сама ее отправила. Еще я подумал: это было красиво. Той красотой отдаленных и ближних последствий, многой пользы даже из последней слабости, которую сразу опознают на верхних этажах Домов, а я, потомственный независимый гражданин, только учился распознавать в поступках.
Под куполами будут помнить, на какой работе она ушла и почему. Забудут, что ей оставались считанные годы жизни, а это запомнят. Внизу останутся жить с запятнанными именами, потому что госпожа Ирьен прожила безупречную жизнь. Это было не вполне новым для меня — печальная красота целесообразного поступка, — но я считал, что в жизни так редко кто поступает, только в древних поучительных историях. А они так на самом деле жили. И я не мог не чувствовать восхищения и зависти. Но не только. Теперь я боялся за старика.
Я поднял голову, соглашаясь, а потом — страх вел меня нужной дорогой — спросил: если они идут на запах живого, на запах крови, не сочтут ли они мой поступок… слабостью. А меня — тонким местом, уязвимой зоной, куда можно ударить.
— Надеюсь, сочтут. Они больше не верят нашим охранителям, а их собственные верные, здесь есть такие, потеряли прямой доступ к связи. Если они сами найдут кандидата и обернут к себе или сломают, они до какой-то степени станут доверять тому, что он говорит.
Старшие и высокопоставленные, которым я пытался служить, всегда так говорили между собой — что-то подразумевая, и постоянно полагая, что собеседник их понимает. Я не понимал, возраст, происхождение и положение мне позволяли переспрашивать.
— Но… они меня не нашли.
— Еще не нашли. Когда вы отправите записку вниз, вы — с точки зрения Проекта — совершите легкое служебное нарушение и продемонстрируете готовность руководствоваться собственным мнением, неудивительную для асоциального субъекта. Внизу могут попробовать приобрести вашу лояльность, если они чуть умнее, или надавить на вас, если они чуть глупее.
Они попробовали, конечно, и они вовсе не были глупы. Со мной не торговались. Меня не пытались завлечь возвратом гражданских прав в обмен на сотрудничество. Мне даже выразили легкое недоумение и туманное сомнение в том, что я действую по своей инициативе.
От меня, как понял, ждали — я примусь доказывать, что готов отдать им свою лояльность. Может быть, там были еще какие-то ступени, перспективы и повороты. Но я на этом уровне коммуникаций чувствовал себя так, словно угодил в самый дальний сектор нашего некогда громадного государства, и вынужден там говорить на местном сленге, интуитивно угадывая основные понятия.
Поэтому я вернулся к Старику.
А старик позвал, нет, не охранителя — госпожу Нийе. Охранителю они потом сообщали, что ушло вниз, но не как и не через кого. И не все. Иногда я присутствовал.
Госпожа Нийе шипела, разводила когтистыми руками:
— Думаете, я хорошо понимаю в этих играх?
— Думаю, что хорошо.
— Меня бы тогда здесь не было, если бы я понимала.
— Вы живы.
— Аргумент, с которым не поспоришь.
Ей не хотелось, но она придумывала мне очередное письмо, потом его правил старик, потом я пересказывал его своими словами, пока оно не становилось моими словами.
Госпожа Нийе действительно хорошо в этом понимала: мне верили. Верили до самого конца.
Когда я дорос до второй школы, меня больше всего удивило, что я вообще вырос, проснулся, научился говорить «я». Слишком много дней, оставшихся в серебряной паутине чужого зрения, чужих чувств, желаний. Слишком много дней бегства в сон от тела, которое невозможно было не слышать, и которое не хотело просто держать меня на плоскости, где остальные разумные. Тело плавилось в изменениях, разум с трудом учился выталкивать чужое и чужих. Их было мало вокруг меня, меньше чем обычно вокруг правнука главы Дома, но все равно тишины и пустоты в гулких коридорах, под сводчатыми потолками древнего каменного дома было недостаточно. Я пил их, как воду, и всегда было мало — как одинокого скольжения на подошвах по черному полированному камню в серебряных прожилках толщиной в волосок, как попыток поймать себя за «я». Они всегда прерывались одним: страшным, вибрирующим в костях воем предупредительной сирены. Очередное землетрясение.
Поля удерживали дом. Я знал, что у меня есть такое же простое назначение — когда я стану исправным, я тоже буду держать Дом. Поля вырабатывали генераторы. Один из предков, тот, что исчез еще до того, как я — внезапно и рывком — вырос и очнулся, — однажды сказал мне, что я все верно понимаю, но генератор такого поля у меня внутри, и очень важно, чтобы он был мощный: непросто удержать целый Дом, даже сложнее, чем этот, каменный, который нельзя обойти по периметру даже за половину дня.
Я понял предка правильно как раз перед второй школой, когда узнал — не услышал, а понял, разобрал и вложил в себя, — почему сирена звучит все чаще. Почему дома скоро не будет, а будет ли Дом, зависит только от меня.
Личная история госпожи Нийе, даже со всеми лакунами и умолчаниями, была бы более уместна в древних легендах и преданиях. Она родилась на столичной планете, достаточно близко к вершинам правящего Дома, чтобы ей, невзирая на внешний вид и базовые параметры, выдали полные права. Почти полные — «без разрешения на воспроизводство». Определенно не «слава Обновлению», но «слава Правящим». Тем не менее, отпрыска куда более стандартно выглядящих родителей услали подальше — сначала в космическое училище охранителей, потом в гвардию. Оттуда ее по окончанию стандартного тридцатилетнего контракта попросили удалиться. В полсотни с небольшим оказаться не на службе и нежеланной дома — сомнительное удовольствие, но госпожа Нийе не пала духом: она пошла учиться на формовщика. После чего работала на окраине обитаемой галактики, почти за границами Великого Круга Бытия Разумных, пока тот проект не закрыли за недостатком ресурсов.
Госпожа Нийе — чьей работой были довольны — получила право приобрести некоторую часть техники, не подлежавшей эвакуации, и оказалась счастливой владелицей хорошо оборудованного катера. В нем она и следовала к новому месту работы, когда их канал разрезало очередным эхом Сдвига. Большой транспортник, по всей видимости, погиб, а госпожу Нийе, к ее счастливому изумлению, выбросило в нашем пространстве. В нашем — это значит внизу.
Теперь представьте себе состояние администрации, на которую из черных небес падает — в наших-то обстоятельствах — настоящий формовщик. Со специализированным образованием и опытом успешной работы.
Когда у нас от всей системы «дырок», соединявшей Великий Круг Бытия Разумных, осталась одна, работающая половину года, и та ведет в необитаемую систему, где торчит одна-единственная планета, на которой еще при правлении прошлого Дома начали формовку, да после Сдвига окончательно забросили. Не последний шанс, а так… издевательство. Потому что ни ресурсов, ни специалистов.
Падает и оказывается… абсолютно невыносимым. Даже не так, как невыносимы родившиеся на верхних уровнях правящего Дома, а как, должно быть, чистокровные дарт'анг, родившиеся там же и еще недавно лепившие своими лапами целую планету, как пирожок. Например, совершенно не разделяет установившегося взгляда на «бешенство сенсов» и принимаемые профилактические меры — посему администрацию клеймит такими выражениями, которых на планете и не слыхали, но подозревают, что это несмываемые оскорбления.
Нельзя выгнать, нельзя убить, нельзя… ничего нельзя — пострадают драгоценные знания, драгоценный разум. Можно только — почти силой — вытолкнуть на Проект как только это станет возможно, и вытолкнуть не руководителем, а подчиненной при двух старших, и надеяться, что они удержат чудовище в руках. Впрочем, если и не удержат — кого она там будет разлагать — неграждан?
Поделиться книгой: