Помоги проекту - поделись книгой:
Татьяна Апраксина, А. Н. Оуэн
Это все…
«— Мир, в котором я живу — жестокий мир. Очень умный, очень развитой и очень жестокий.
— Более жестокий, чем наш?
— Ты ошибаешься. Здесь нет настоящей жестокости. Здесь только непроходимая глупость. Непролазная.
— Ну, знаешь… — Мастер поймал себя на том, что ему хочется как-то парировать наезд на родную Землю. Но ничего толкового не придумал.
— Отсутствие интеллекта порождает бездумное насилие, — продолжал Тим. — А холодный разум возводит жестокость в закон…»
«Но ничто жестокое не бывает полезным»
Первое впечатление: он высокий, легкий и стройный. Красивый шаблонно и правильно — и чертами, и движениями. Только потом проступает: этот образцовый представитель обновленной расы еще и стар. Это пока не во внешности. Во взгляде, в пластике, в сухости пальцев, выкладывающих на стол мелкие предметы.
Очень трудно вбирать его взглядом, чутьем, внутренним «локатором» так, чтобы не попасться.
Матово-серый стандартный комбинезон, серо-пепельные пряди, небрежно схваченные у воротника непонятно чем. Жесткое, каменно-твердое что-то в очертании лица — нет, скорее кажется так, это каменное, холодное и сухое внутри.
— Вот, взгляните.
Тонкий светящийся контур, хрупкая старая вещь. Ее так трудно взять в руки, так трудно на нее смотреть и не выдавать волнения, что невольно сбиваешься на привычное, рабочее:
— Мое дело — рассказать, как все было? Я расскажу…
Первый снимок — это не я. Я его потом… позаимствовал, как ненужный. Когда его делали, я уже был, но сидел в другом месте и управлялся с совсем другой техникой, если ее можно так назвать. А это со станции, пробная картинка с какой-то ранней связи, зачем-то там понадобились все. И вот они — все. Потому и списал себе…
Вот эти трое не сыграли в истории, которую я хочу рассказать, значительной роли, хотя постоянно во всем участвовали. Дама на последнем десятке лет — главный санитарный врач. Субъект со скверным выражением лица — главный энергетик, и поверьте, что здесь он сильно постарался быть официально-бесстрастным. Вот эта особа, с буйными кудрями и многочисленными заколками — наш планетолог, и ничего милого на самом деле в ней не было, как и в планете.
За ней — приятный гражданин со знаками различия охранителя первого ранга — старший по безопасности. Его мы убили. Потом.
Про тех, что дальше, я буду рассказывать много. Или они про меня, я уж не знаю: то что я тогда видел, понял и запомнил — кто это? Они или я? Если от станции остается в памяти гулкий цветной коридор или клуб горячего воздуха в тамбуре, то не только в конструкции дело, вспоминающий тоже отражается в рассказе, как в куске обшивки — не полностью и в странном ракурсе…
Нездорового вида бугорчатая голова по центру — главный инженер проекта и сидит он там, потому что так посадили. Секретарь привел и посадил, и главинженер так и просидел, не двигаясь, весь сеанс связи, а потом его подняли и увели. Аккуратно подняли и медленно, осторожно увели. Выглядел он так — хуже нашей «живой массы» в палатах для безнадежных, — всегда, сколько я его видел. Все двадцать лет. Хотя чаще всего передвигался без посторонней помощи.
Вот этот вот крайне пожилой изысканно выглядящий господин, стоящий рядом с главным инженером — начальник Проекта. Очень подвижная сушеная рептилия в прекрасно сидящей униформе. Пять тысяч поколений достойных предков стоят за его плечами. Отпрыск старшей ветви Медного Дома Великого Круга Бытия Разумных, еще недавно — управляющий всеми владениями Дома в нашем секторе. Потом собственность частично изъяли на нужды выживания — и его самого вместе с ней. Но собственность по решению тогдашней правящей силы, а его по согласию, как ценный управленческий ресурс.
На заднем плане, нет, здесь нет сбоя, запись не шалит, пропорции не нарушены, там все правильно с ростом, я ей до подбородка не доставал. На голову выше самых высоких. С характерным лицевым углом и вообще углами, сектором обзора, скулами, подвеской челюсти… на руки тоже интересно посмотреть, у нормальных разумных так не получилось бы. Рассветный ужас из сказок. Не улыбается она, потому что автоматике распознавания все равно. Нам она улыбалась, нарочно, всеми клыками. Выбрык Обновления, дама с почти чистым фенотипом дарт'анг. Помощник главного инженера, «специалист по созданию жилплощади из чего начальство пошлет», старший формовщик. Если бы она не была настолько чужой — по виду и по всей биографии — быть бы ей, как единственному профессиональному формовщику на Проекте, старшей над всеми. Но об этом позже.
На этом изображении — вся верхушка Проекта, а Проект, как известно, состоял в преобразовании непригодной для обитания планеты под нужды эвакуации. С официальной историей Проекта можно ознакомиться в музее. Я туда не хожу, хотя и завещал им кое-что из сохранившегося у меня с тех пор. Вот, например…
Он встает. Я смотрю все. Запоминаю все. Как двигается — точно и отчетливо, будто мир повинуется ему и каждая молекула обязательно окажется там, где он ждет, как говорит — с ненатужной, но очень четкой артикуляцией профессионального связиста, привыкшего не требовать от техники слишком много. Он прав, от самого важного ничего не остается потом.
Помнить — необходимо.
Здесь о нем говорят так, как о моих — дома. Снизу вверх и не сравнивая. Он занимает место, куда не стремятся другие, потому что знают — их не хватит заполнить пустоту.
Он кладет передо мной матово-черный лист с серебряным просверком изображения и не ждет ничего, просто делает паузу на подробный взгляд.
И меня опять не хватает, чтобы осознать рисунок, и я запоминаю его профессиональной безличной памятью, чтобы потом — в одиночестве — извлечь оттуда и пережить.
Потому что это мое. Мои старшие. Мои корни. Зафиксированное время и место, где меня еще нет.
Дату я могу проставить, восстановив в памяти всю цепочку событий. Обстоятельства я помню: это было второе совещание, на котором я присутствовал в качестве мебели… в качестве совершенно ненужного им протоколиста и шифровальщика. На первом я еще опасался, сидел ровно, лист держал перед собой и не шевелился. На втором уже вовсю чиркал стилом по листу. На меня все равно никто не обращал внимания, по крайней мере, пока я сидел на своем месте и молчал. На нецелевое использование протокольного пластика им тоже было наплевать. На кристалл пишется — и ладно; хотя по правилам и положено дублировать, чтоб избежать позднейших подделок.
Тем более, что протоколировать, как положено, в реальном времени и без поправок, не было никакой возможности: госпожа старший формовщик принципиально изъяснялась на той помеси всех жаргонов и бранных выражений, которую я не рискнул бы представить пред очи планетарной администрации. Парадоксальным образом, понимать ее было несложно. Слышишь «тухлая гора мороженой речной рыбы» — сразу понимаешь, что речь идет о восьмой станции газосинтеза, потому что… какая же это восьмая станция, это действительно… оно самое. Личное имя, характеристика и уровень проблемности в одном выражении.
Уровень проблемности был у всего. Интересный уровень. Попробуйте перестроить, скажем, комплекс по производству тоннельных ремонтников и проходчиков, чтобы он делал матки синтезирующих станций? Не представляете? У нас тоже не смогли. Ни представить, ни сделать. Закопали эту идею. Знаете из чего получилось собрать? Из кулинарного комбината, из завода, который делал линии для переработки пищи. Тоже нетривиальным путем, но это как раз в музее есть. Работало оно так же, как его придумали… с тринадцатого на тридцать шестое. Ремонтировать нужно было почти в рабочем режиме. Автоматику для ремонта делали… о, вы меня поняли.
Тухлой речной рыбы вокруг — хоть жизнь в ней зарождайся.
Опять же, в музее вам с удовольствием, восторгом и преклонением перед деяниями предков и современников расскажут, что преобразовать планету с заданными характеристиками в заданный срок ресурсами единственной низкопромышленной системы считалось принципиально невозможным — а все-таки это сделали. Это правда. Астад, наш бывший дом, была предназначен для спокойной комфортной жизни. Самые ценные ресурсы — прекрасный климат, широкие зоны для заселения и щедрая растительность. На момент Сдвига в нашем распоряжении был необходимый для поддержания жизни минимум предприятий и техники и примерно 300 миллионов населения. Случись только обвал всех коммуникаций, перемещений, транспортировок и даже все те эпидемии и прочие несчастья и катастрофы — мы бы устояли. Но в нашей системе открылась новенькая «дырка» и пошел отсчет до разрушения планеты.
По расчетам, Сдвиг до нас дойти не должен был. По расчетам, нас могло слегка задеть возмущениями… поколения через два. «Какие к рыбе расчеты? — удивлялась госпожа Нийе. — Как на них можно было полагаться? В скольких измерениях они делаются? Э? То-то и оно, что нужно еще два, по меньшей мере, это и мне видно, а я не физик, я так.» И никто ни разу не ответил ей, что тухлой речной рыбе место в компосте, а не в словаре разумного существа, потому что расчетам нашим было место там же. Нас застали врасплох. Несколько десятков лет и на месте системы останутся одни камешки, и еще пыль, нельзя забывать про пыль.
Впрочем, это я излагаю общеизвестные истины, да еще и на уровне развивающих программ для малышей. Общеизвестен — но гораздо менее популярен и едва упомянут в мемориальной экспозиции — и другой факт: основная часть преобразования была совершена силами неграждан и лиц, временно лишенных прав. Той самой «живой массы».
Кстати, к ним относился и я.
Я не был ни сенсом, ни носителем злополучного экстрасенсорного потенциала, склонным к заболеванию «бешенством сенсов», хотя до совершеннолетия, пока не устоялся тип, заставил поволноваться всю семью — но после него меня называли эталонным образцом обновленной расы. У меня даже имя было первым по частотности среди ровесников. Обычное, нередкое имя. Обычная для моего поколения и положения биография. Родился, учился в общедоступной школе, тестировался, играл в популярные игры, читал признанные полезными книги, занимался спортом в городском центре, поступил во второй по статусу университет планеты.
Я не был криминальным преступником. Я даже не принадлежал ни к Медному Дому, ни к планетарной администрации. До ареста я был студентом, которого очень мало интересовали политика, свары Дома и Администрации, активисты, оппозиционеры, коалиционеры, патриоты, сторонники большого рывка, сторонники и противники уничтожения потенциально опасных, и прочая… пена. Я учился на инженера-энергетика (занятия шли почти без перебоев), собирался добиваться назначения на Маре, куда молодых пускали крайне неохотно (я только потом узнал, почему), развлекался в свободное время (его было мало), не слишком печалился из-за постоянного роста ограничений на все (надо — значит, надо).
В тот раз я просто остановился поглазеть на демонстрацию и послушать девизы, а когда мне под ноги свалился какой-то парень, преследуемый охранителем, я охранителя… скажем так, остановил и уронил. Не по каким-то разумным или достойным соображениям. Просто он замахнулся на меня парализатором, а мне совершенно не хотелось получать крайне болезненный останавливающий импульс. Я торопился в спортивный комплекс на встречу со своей командой. Недаром с детства мне говорили, что я порывист как девчонка и через это качество попаду в беду — вот и попал. Охранителей поблизости оказалось десятка полтора и ударов я в итоге получил куда больше. К тому же, меня арестовали за компанию со всеми прочими.
Несмотря на все объяснения и извинения, к вечеру меня не выпустили. Хотя все происходящее — включая мое совершенно случайное появление на месте событий — было зафиксировано с сотни ракурсов, мне, тем не менее, вменили участие в беспорядках и нападение на охранителя, несущего службу.
Потом-потом-потом я узнал, что оказался едва ли не первым, может быть вторым — или пятым. Администрация решила, что дальше будет только хуже — и ужесточила правила, как раз для таких, как я, кто случайно включился. Предполагала она, что нас будет больше, и хотела отвадить заранее от любого сопротивления. Бьют — не дергайся, жди выяснения. Правило ввели и до охранителей донесли, а до тех граждан, что мирно шли по улице — не успели. Квалификатор определил мои действия как преступление, а попросить ее сверить время было некому. Я не знал о том, что нужно просить — она не знала о том, что я не знал. Хотя не очень-то она и хотела знать и разбираться. Я ей сразу чем-то не понравился. Это было взаимно.
Мне могло бы повезти с судьей — обычно рассмотрением занимались судьи из Домов или коалиций, не слишком дружественных с квалификаторами. Но на тот момент я уже был, откровенно говоря, не вполне в себе — не в медицинском смысле, а в смысле благоразумия. Череда вопиющих несправедливостей и предвзятостей, нелепые подозрения и обвинения, откровенное желание представить меня каким-то антиобщественным чудовищем — хотя я точно знал, что с детства не позволил себе ни одной неправильной мысли, я даже мечтал всю жизнь отдать именно служению обществу, я хотел строить на Маре, — все это было слишком. Главное, меня никто не слушал. Мне никто не давал объясниться. А еще в досудебном накопителе я познакомился со многими ровесниками… и не все из них до ареста были такими слепыми и глухими к творящемуся вокруг дураками.
В общем, все неправильные мысли, которых я себе не позволял, оказывается, лежали очень близко к поверхности. К сожалению, особенно близко — к поверхности языка. Так что, когда мне все-таки дали слово, я — удивляясь сам себе — услышал, как из меня, трепеща перепонками, выпархивает весь список недоумений и негодований, накопившийся лет с пяти. Я даже не знал, что столько помню. И не думал, что так близко к сердцу принял уроки риторики. И уж точно не предполагал, что могу так орать.
Будь я зрителем, я бы — без всякой предвзятости — решил, что имею дело с настоящим диссидентом. В тот момент — непременно. Потом я такой ошибки не сделал бы. Настоящий диссидент не стал бы переходить на рев там, где это может только испортить дело, настоящий диссидент знал бы про новый закон, потому что социальный преступник просто обязан узнавать о таких вещах раньше охранителей, он понял бы связь между ужесточением правил, грызней в администрации и нуждой Проекта в разумных. Настоящий диссидент — это специализированная профессия, этому нужно долго учиться, а я так и не вышел из подмастерьев, даже потом.
О родителях я не думал — дурак. Они, конечно, принимали все возможные меры, но меня уже подхватило потоком и потащило, и принесло прямиком на Маре.
То, что я там увидел… то, что происходило со мной, вокруг меня, об меня, во мне — сделало бы настоящим, убежденным антиобщественным преступником любого, кто выжил бы. По дороге я еще предполагал, что неполный курс по большим энергетическим установкам может пригодиться, несколько раз напоминал об этом — и меня действительно распределили на энергостанцию. В роли… оператора ремонтного бота. Ручного оператора. Это до сих пор представляется мне воплощением абсурда, хотя с тех пор я заучил и даже привык понимать цепочку «блок управления чинится — работы вести нужно — пусть ремонт ведет живой, пока его не сменит автомат». Разумный работает неисчислимо хуже, медленнее, ошибается неисчислимо чаще — но он работает, а сломанный автомат стоит. Он работает — пусть и недолго, — даже если у него разряжен генератор индивидуальной защиты, а энергостанция фонит впятеро выше допустимой нормы. Хотя такое на моей памяти случалось нечасто.
Почему станции фонили? Потому что собирали их из подручных материалов, и не для всего находилась замена. Почему разряжались генераторы? Потому что мы производили и чинили их опять-таки сами, на оборудовании, наскоро переделанном из невесть чего. Из недавних автоматов спортивного инвентаря, например.
На всей Астад было две полностью автоматизированные большие силовые установки и для их обслуживания хватало автоматов, управляемых автоматом же со спутника. Как на всех нормальных планетах вплоть до Сдвига. Обслуживанием установок до Сдвига занимались ремонтники, находившиеся в том же секторе… всего-то через «дырку».
Потом мы копировали эти автоматы из имевшихся материалов, но всегда чего-то не хватало и нельзя было добыть на всей планете.
Это был очередной скучный экскурс в историю того, как у нас не было совершенно ничего для преобразования.
Живые существа у нас были. Многим «внизу» — так в Проекте называли базовую планету, ту, которой предстояло рассыпаться в прах, они были «низ», мы — «верх», многим внизу казалось, что живых у нас даже больше, чем нужно, и раз уж все равно предстоит начинать на новом месте, то не грех избавиться от всякого балласта, до которого раньше не доходили руки, да и совесть не позволяла — разумные, говорящие, граждане… Просто так не вычеркнешь. И неизвестно, как надолго закрылись «дырки». Завтра откроются — и что? Говорить, что Великий Круг Бытия Разумных распался навсегда — преступный пессимизм. Вести себя так, словно он и впрямь распался, и над нами, за нами больше никого нет… то ли прагматизм, то ли недальновидность.
Теперь у руководства был повод избавиться от соперников, противников и конкурентов. Да что там, у них даже причина была. Потому что — я уже говорил — живой даже без генератора защиты способен проработать некоторое время. А два живых — в два с половиной раза дольше.
Мне могло не повезти, если бы у меня что-то сломалось. Мне могло повезти немного больше, если бы кадровики добрались до моего дела раньше. Партия была большая, ее плохо отсортировали внизу, к такой небрежности в Проекте привыкли и заново просеивали присланных, когда находилось время, отлавливая полезных работников. Я со своим незаконченным был полезным, полезней многих. Но вышло все в третью сторону.
У меня не сломался пояс с защитой. У меня не сломался ремонтный бот. У нас у всех сломалась эта мороженая энергостанция. Всех, кто был на поверхности, слизнуло в долю мгновения, но моя смена сидела в бараках глубоко под землей, точнее, под скалами. Когда нас наконец-то откопали, вывезли и подлечили, я самоуверенно уповал на место сотника и определенные поблажки. Вместо этого мне велели прямо из госпиталя отправляться в управление.
На входе в большой комплекс сняли биометрию и выдали документы. Я долго смотрел на себя — Раэн Лаи из свободной семьи Лаи; возраст — 31 год, считай, год как росянка слизнула; допуск — салатовый, светленький, то есть первой категории, но слабый, перекрываемый; должность: связист-шифровальщик-наблюдатель. Придан — ярко-зеленая полоса. Руководству Проекта.
Я… хотел отказаться. Залепить чипом в морду первому, кто пришел бы за мной. До аварии, сразу после аварии, я бы упал в обморок от счастья: здесь хотя бы тепло и теперь я по праву, по какой-то непонятной благой ошибке буду здесь, где тепло, и не тошнит круглые сутки от фона станции и поля пояса. Но я был из госпиталя — согревшийся, отоспавшийся, отъевшийся. С торчащими костями и высохшей до состояния чешуи кожей, но уже достаточно обнаглевший, чтобы бурлить желанием сказать руководству прямо в лица, что они убийцы, пожиратели разумных и нет таких слов, чтобы описать их точно. Что их именами будут браниться только самые закоренелые негодяи. И так далее. Что лучше я замерзну или сдохну под землей — я уже, можно сказать, сдох: когда нас откопали, мы были совершенно готовы к тому, что мы останемся здесь навсегда, а разбор завалов признают нерентабельным, такое бывало, — чем переступлю общий с ними порог. Я хотел… и почти даже собрался.
За всем этим я не заметил, как оказался перед стеной, а стена отошла в сторону. Внутри было совсем тепло, дышать оказалось приятно, мне сказали сесть и подождать — я сел. И заснул. Меня накормили в госпитале перед выездом, за злостью я совсем забыл об этом, иначе дал бы поправку на сонливость.
А так я проснулся от того, что старик сидел напротив и смотрел на меня. Даже не старик, а не знаю, как сказать. Не бывает столько, не живут, не ходят, не сидят, не улыбаются… у него зубов нет, отдельных, то есть, зубов, у него зубчатые костяные пластины там, как у первопредков. И глаза с двойным веком.
У него еще и перепонки были (и надеюсь, до сих пор есть), но возраст (очень большой) не имел к этому прямого отношения. Просто верхний этаж Медного Дома настороженно относился к манипуляциям с базовыми параметрами вида и позицию свою обозначал, в частности, собственным фенотипом. Настолько приближенным к старому, насколько позволял закон об Обновлении. Как оказалось после Сдвига, они были правы — а до того их считали консерваторами, готовыми скорее вымереть, чем измениться. Некоторые Дома отнеслись к возможности заимствовать преимущества у иных рас с большим энтузиазмом.
Но этого я тогда не знал и сначала решил, что старик мне снится. Тем более, что и говорил он что-то из области сна.
— … довольно коротко знаком с вашей бабушкой, ваша достопочтенная матушка сочла этот случай достаточной причиной, чтобы вспомнить о моем существовании и напомнить мне о своем. Я согласился с ней. Теперь вы будете работать у меня и более не причините ей беспокойства.
С собственным сном я пререкаться не хотел. Поэтому просто почтительно вскинул голову и молчал, разглядывая стенку за его спиной — как если бы встретился с настоящим стариком с верхушки Дома. А он продолжил:
— Поэтому сядьте… или как вам удобно — и напишите ей письмо.
— Как? — спросил я, удивленно хлопая глазами. «Как вам удобно» я еще понял, они чаще работали стоя, чем сидя. Написать? Записать на кристалл — или…
— При помощи рук и письменных принадлежностей, — почти не меняя тона сказал старик. Зазор между «почти» и «не меняя» был очень ощутим. — Права на личные переговоры у вас нет и не будет, но я могу передать рукописный лист со своими грузами.
Шифровальщик и связист без права на переговоры, надо же.
Впрочем, этому я не удивился. Вряд ли они хотят, чтобы дома узнали, как здесь идет формовка и сколько она стоит. Я же говорил, плохим я был диссидентом, мне и сейчас требуется три-четыре круга, чтобы осознать очередную рыбу во всей ее многожаберной полноте. Тогда… Но я достаточно проснулся, чтобы понимать — родители совершили чудо и этим чудом я разбрасываться не имею права. Тем более, что их благополучие, кажется, теперь зависит от моего «хорошего поведения». Так думал я-сын-и-добрый-мальчик. А тот я, что родился в зале суда, уже шептал второму: здесь можно многое узнать, здесь можно во многом разобраться и, если уж рисковать, то ради возможности убить одним взрывом всю нынешнюю систему.
Так я думал тогда… был почти прав.
Я слушаю. Я смотрю.
Скупые жесты, обнажающие суть говорящего: эти руки избегают привычных жестов, потому что сроднились со сложными архаичными системами управления, где каждое движение — информация. Ровный, округлый и тяжелый набор интонаций, камешков-окатышей, вылизанных эпохами подо льдом. Это опыт, рабочий и личный. Точность тона, взвешенность жеста.
Рассказ его, непривычно бедный на образы, сухой и формальный, все равно жжется внутри. Ирония, которой он переполнен, шуршит и скрежещет, словно кто-то скребет камнем по металлу. Она не столько слышна, сколько ощущается внутри, словно глотаешь горстями песок здешних оранжевых пустынь.
Безумие повествования… я напоминаю себе, что здесь, на осколках Великого Круга, случалось даже и не такое.
У «дырки», связывавшей нас с низом, было достаточно четкое расписание проходимости. Она относилась к пульсирующим, с рабочим периодом примерно в половину годового цикла. Поэтому первые транспортировки после очередного открытия всегда были очень напряженными. Все грузы, которые полгода ждали по ту сторону, нам отправляли сразу после нескольких пробных прогонов — чтобы освободить транспорты и продолжить поставки.
Еще в первый свой аврал я узнал, что внизу считают вполне допустимым в качестве второй-третьей пробы отправлять автономные транспорты с «живой массой», а только потом уже ценные грузы. В этот же аврал мы так не досчитались очередной партии живой силы. Конечно, случился скандал, но по моим меркам — совершенно недостаточный для события. Для руководства Проекта это почти ничего не значило.
А вот шум, который поднялся, когда выяснилось, что очередной отправкой к нам прибывает не восемь, а сорок одна с половиной тысяча только на первом корабле…
Еще в коридоре я услышал громкий голос нашей формовщицы-дартэ:
— Да отправьте их обратно! Так и скажите — я еще этих не доела!
Странно сказать, но от этих шуток по-настоящему дергались. Может быть, от того, что как-то очень легко вспоминалось, что дарт'анг в основе — хищники, степные, загонные, жившие семейными группами, небольшими, и, соответственно, не имевшие никаких запретов на поедание разумных. Что и проявилось во всей красе, когда их ареал встретился с нашим ареалом — исходно обитателей мелководья, всеядных, живущих распределенными кланами… мы их так боялись, что чуть не истребили, получив такую возможность. Когда встретились второй раз, истреблять не стали, даже во время Обновления включили в наши базовые характеристики все то, что сочли полезным. Многое включили. Но бояться, оказывается, не перестали.
Мне понадобилось много лет, чтобы понять: ни фенотип, ни сомнительные шуточки в несколько утрированном стиле первобытного хищника, ни даже определенные особенности психики, свойственные фенотипу, не делали госпожу Нийе дарт'анг. Не больше, чем некоторые черты внешности начальника Проекта делали его древним предком в чистом виде. Мы все принадлежали к единой общности обновленных разумных. Но тогда мне казалось, что она выплыла откуда-то из древних сказок и кошмаров: те, кто приходят на рассвете, в самое холодное время, и убивают. В пищу.
Мы все были одной крови, и те, что внизу — тоже. Вот с этим смириться оказалось труднее всего. Лиловая грива и мослы, или перепонки и зубные пластины — мелкие внешние приметы. Способность набить транспорты живой массой примерно впятеро против того, что мог принять Проект — куда более серьезное отличие, даже если речь о настоящем расходном материале, с которым мы тоже сталкивались. И расходовали, да.
Некоторые присланные заслуживали только одного определения — «грязь». Но, по правде говоря, их не набиралось и пятой части. Больше было таких, как я — проходивших мимо, недовольных несправедливостью, возмущенных злоупотреблениями. Я уж не говорю о «потенциально опасных», которых удаляли из общества и лишали прав просто в силу наличия в анализах определенных признаков. Как будто они или их родители могли отвечать за ошибки ученых, допущенные уже века назад, во время Обновления… хотя и те ученые не могли ничего знать о будущем Сдвиге и его последствиях. Они просто спасали нас от медленного, но статистически неизбежного вымирания. Я не мог их винить, но я не мог и смириться с тем, что вся тяжесть последствий множественных ошибок и невозможностей предугадать и спрогнозировать отдаленные события рушится на граждан, не совершивших — и даже не пытавшихся совершать — чего-то дурного, не противопоставлявших свои интересы общему выживанию и вообще не позволявших себе ничего антиобщественного.
Иногда, в попытках все это осознать, я пытался поставить себя на место планетарной администрации. Да, еще одна вспышка «бешенства сенсов» могла бы доконать инфраструктуру и лишить нас последней надежды на переселение. Да, если можно выявить критерии предрасположенности, за этими особями надо присматривать, держать их под контролем, проверять… может быть, даже изолировать. Это понятно, это само собой разумеется. Но тогдашняя рабочая гипотеза гласила, что вероятность новой вспышки напрямую связана с напряженностью поля. Чем больше потенциальных сенсов, тем выше риск их заболевания… и не меня спрашивайте, почему тогда их нужно было вывозить на Проект, а не просто избавляться от них внизу. Это — одно из тех самых различий, которые гораздо важнее формы челюстей или рук.
Я думал — и в один прекрасный день в моих файлах, в верхней стопке, обнаружился документ, которого я не заказывал. И допуска к нему не имел. Карта характеристик. Оказывается, особи с соответствующим фенотипом не только потенциально подвержены бешенству. Они еще и лучше восстанавливаются, надежней чувствуют опасность, удачней ориентируются в пространстве и, в среднем, дольше живут в тяжелых условиях. Вот и все, вот и всей причины. Страх и выгода. Прежде чем сочинять сложное, ищи простое. Чтобы найти простое, разберись, где оно может лежать. Я уже говорил, что враг государства — это профессия, требующая долгого обучения и полной самоотдачи?
Но даже тогда я понимал, что сумей я проследить документ до источника, я пришел бы в ведомство главного инженера. Все остальные вели беседу иначе.
Говорить с главинженером о деле невозможно. При виде чего-то, похожего на официальное лицо любого звания, главинженер становится лицом прозрачен, в движениях обморочен, голову задирает — вот оно, горло мое, вот подбородок беззащитный, бейте меня, ешьте меня — а весь оставшийся ресурс тратит на то, чтобы высокое лицо не сердилось на него сей секунд и запомнило неопасным на будущее. Поглядишь и не поймешь, как эта аморфная биомасса умудрилась попасть сюда с таким ярлыком в деле… потом сунешь любопытный нос в само дело… и обнаружишь, что оно не закрыто. И любой интересующийся может прочесть там, что главный наш инженер — свободный и полноправный гражданин… однако. Был подвергнут незаконному аресту и следствию — реабилитирован. И две пометки о полном отсутствии сотрудничества. Сначала со следствием, незаконным. Потом со следствием по делу следствия. Раз и два. Глазам своим не поверишь, потом поверишь. Решишь: глаза не врут, а пометки врут, зачем-то она там нужны. Потом проверишь расписание работ — а в нем ни следа того, на что главинженер вчера соглашался. Соглашался, глаза закатывал, руки за спину прятал, цепенел весь. Но нету. Послезавтра — то же самое: обморок, согласие, пустота. А… а потом ты экономишь время и спрашиваешь знающих работников. И узнаешь, что любой запрос нужно делать письменно — тогда быстро получишь вежливый обоснованный отказ. Или согласие, но это в одном случае из ста, если твое предложение как-то вписывается в Проект. Если нет, пиши пропало — полный отказ от сотрудничества.
Высунувшись из личного дела главного инженера, я долго недоумевал и не понимал, как так можно. Если бы мне только дали возможность восстановить справедливость, вернуть себе полные права и честное имя, добиться наказания квалификатора моего дела!.. Не мог себе представить, что бы могло заставить меня отказаться. Может быть, до того самого дежурства и не мог.
К тому моменту, к моей пятой авральной транспортировке, я уже был даже не связистом и шифровальщиком, а старшим в тройке — фактически, начальником секретариата. Знал и видел достаточно много, хотя меня по-прежнему начинали замечать только когда что-нибудь шло неправильно, и забывали тут же после восстановления порядка.
В общем, госпожа Нийе со свойственным ей на полной громкости особо заметным странным выговором (клыки, строение гортани) и акцентом (весьма удаленный от нас сектор), еще в общем спокойно требовала вернуть корабль с внеплановой живой массой обратно. Было даже немного забавно. Пока ей с управляющего поста не ответили, что если мы не посадим транспорт у себя, то они уронят его либо на поверхность, либо на ближайшую звезду, либо вообще не потрудятся даже куда-то ронять. Пусть себе плывет, куда велят ему законы движения тел в системе…
И мы почему-то поняли, что это не шутка.
Не ответ на сомнительные шутки нашей госпожи Нийе. Тому слушающему у «дырки», который отдает команды на мозг транспорта — ему все равно, и если мы не возьмем управление на себя, он так и поступит.
У меня не было никаких сомнений в том, что нужно делать. Сказать этой болотной грязи все, что следует, и взять корабль, и посадить, и разбираться, что же делать с этими присланными.
У всех, кроме моих подчиненных, сомнения были. И поэтому руководство Проекта мне опять разонравилось, всерьез и надолго.
Потому что руководство Проекта — я надеялся, что трое-четверо из семи — но быстро стало ясно, нет, все шестеро — вцепилось в каждую букву зубами, когтями и пластинами. Нет. Нам негде их принять. У нас нет персонала, чтобы их принять. У нас нет модулей. У нас нет техники. У нас нет еды. Пускать без техники? И без еды. Пока не выработаются, да? А логистику этого решения вы себе представляете? Нет? Не ваша компетенция? Поверьте, наша. Нам будет проще и дешевле, если вы их выбросите. Мы потратим меньше, мы задержим работы на меньшее время. Да, вы правильно поняли, вы задержите работы. Нельзя погнать сорок живых на участок, где по расчетам должно работать восемь — и не задержать работы.
И вы себе представляете утилизацию? Санитарную обстановку? А если мы не всех вовремя найдем?
Только главный инженер, разумеется, молчал. Сидел у меня, в приемной, слушал переговоры по отдельному каналу и некрасиво хлопал ртом. Я его не теребил, радовался, что он хотя бы молчит, не то что эти… а потом подумал: вот для этого он и молчит. Чтоб все его молчание понимали в какую-то приятную и выгодную ему сторону.
Поделиться книгой: