Помоги проекту - поделись книгой:
В начале пути наивен был не только я. Не только мы. Те-кто-внизу, враги, тоже были неопытны — или не так еще плохи.
Что госпожа Нийе скрыла какую-то, не последнюю, часть своей личной истории, очевидно было всем, кто общался с ней хотя бы недолго. Я предполагал и догадывался, что в этой истории были и какие-то криминальные эпизоды, судя по манерам госпожи Нийе, но держал свои соображения при себе. Не хотел ни вновь получать когтями по ушам, ни стать источником сплетен и домыслов.
Обстоятельства ее счастливого попадания в нашу систему тоже выпадали за границы вероятного. Автоматический транспорт для переноса через «дырку» не был оборудован ничем, кроме генераторов полей, и пассажиры сидели во время переноса в своих транспортах. Бывает? Конечно. Сдвиг настиг или «дырка» испортилась только что. Бывает? Конечно. Все погибли, и только один катер с пассажиром уцелел? Ну… допустим. Пассажир достаточно опытен, чтобы на катере добраться до обитаемой планеты? Отчего же нет, если пассажир отслужил полный контракт в космической гвардии охранителей. А вот чтоб все вместе…
Хотя на Сдвиге бывало и не такое.
Только госпожа Нийе все равно походила на разумного, по определению перпендикулярного к любой власти. Опытного, со стажем, бунтовщика… какими я их представлял, конечно. И то, что она терпела двоих над собой, объяснялось лишь тем, что подчинение ее было сугубо формальным.
Так мне казалось тогда. Потом… тоже казалось. А сейчас я думаю, что им быстро стало все равно, кто тут кому и по какой линии подчиняется, формально или не очень. Я бы понял быстрее, если бы попробовал поставить себя на их место — но я не пробовал, у меня не было и не могло быть таких мыслей. Я мог восхищаться, презирать, ненавидеть, даже бояться за них — но не сопоставлять.
В положенный срок связь прервалась, и мы спокойно работали половину года. Наши привычные катастрофы, дефициты и проблемы не отягощались безумием извне. Но все преходяще, и тревога, и покой — и половина года прошла.
В качестве очередного ответного — или первого в этом раунде — хода снизу прислали нам три транспорта добровольцев. В процессе переговоров выяснилось, что незваные и ненужные добровольцы поголовно поражены в правах и выбрали работу на Маре в качестве искупления вины перед обществом, но все равно они добровольцы и ни возврату, ни отправке к солнечной короне не подлежат. Примите, выгрузите, транспорты верните. И если вы попробуете проделать что-то, подобное прошлогодней выходке, то следующим же проходом к вам отправится три корабля отборной гвардии охранителей.
Мы приняли. Купола, обогреватели и пищевые синтезаторы отжирали не так уж много энергии — были бы участки, где можно безопасно строить. Теперь они были. Мы приняли — и начали расспросы о происходящем внизу.
Там все было плохо. Расчеты подтвердились. Сроки сокращались. Что-то, понятное только нашему планетологу, происходило с ядром планеты; а вот последствия — землетрясения и постоянные техногенные катастрофы, — были понятны всем нам. Выражались они не только в потерях, но и в снижении объемов ожидаемых поставок.
Но здесь, на Маре еще почти не было атмосферы, почвы, достаточного количества воды, средняя температура и солнечное излучение не позволяли находиться на поверхности без куполов, а ресурсы — расселить примерно 200 миллионов под землей или под куполами, не подвергая их серьезной опасности.
Вот еще что заметили наши охранители: в последних партиях сильно изменился состав. Это, в общем, и мне было видно без всякого анализа статистики. В моей партии разной грязи было куда больше; а теперь убийц, мародеров и мошенников ликвидировали прямо внизу. Абсолютное большинство в партиях последних трех лет составляли либо участники беспорядков, либо жертвы грызни между Домом и администрацией. Либо просто случайные прохожие вроде меня.
Где-то через две недели после прибытия кадровики начали отбор. Добровольцев. Из добровольцев. В новую, вернее, резко расширяющуюся Спасательную службу. В предвидении растущей — по числу участников — необходимости в соответствующих операциях. Разнообразных — включая контроль персонала и целый ряд других задач, подразумевающих использование техники. С воздушной у нас было не очень хорошо. С наземной — получше, наземную мы уже делали свою. Впрочем, контроль над станциями несколько микшировал положение… с авиацией. Противометеоритную защиту было несложно переориентировать на решение других задач, да и системы, призванные облегчить посадку, на многое годились, помимо непосредственного назначения. В спасатели шли охотно. Хорошая мотивация — две трети дела, а мотивировали «добровольцев» интенсивно. Внизу.
— Вам доводилось участвовать в крупномасштабных операциях? — спросил как-то старик госпожу Нийе.
Вопрос резонный, тридцать лет в охранителях в не самые спокойные времена.
— Нет, увы. Я занималась только финансированием таких операций.
Странный ответ, с учетом ее специализации. Не правда ли?
Присланных добровольцев, которые не подошли под требования Спасательной службы, старик велел задействовать на строительстве предприятий. Сначала построить, потом работать на том, что построили. Добывать сырье, перерабатывать его. Производить необходимое: оборудование, ремонтное оборудование, расходные материалы, сырье. Все это напоминало назидательно-развлекательные интерактивки по выживанию для школьников из серии «Один на необитаемой планете». Только у нас информаторий был побольше, чем у спасательного катера, а задачи посложнее чем «построить передатчик и дожить до прибытия спасателей».
Мы обретали автономность. С разрешения снизу: нужно было восполнять потери и недопоставки. Нам даже слали уцелевшее оборудование с разрушенных заводов.
Старик сказал: нам повезло, что верхушку Дома и не меньше половины ведущих в планетарной выбило еще при первом конфликте, том, который мы пропустили. Если бы там распоряжался кто-то тоже неразумный, но немного более опытный, они бы пришли к нам почти в открытую, объяснили, что вынуждены начать раньше графика, а несколько лет спустя загрузили бы транспорт-другой войсками вместо добровольцев и мы бы квакнуть не успели. Или вызвали бы меня вниз на совещание, как в первые годы… Может быть, еще попробуют, но теперь я заболею или даже умру, а при других обстоятельствах я мог бы поехать.
Это были хорошие, ровные годы. Почти ровные. Проблем, конечно, было очень много, особенно — связанных с новичками, особенно с полноправными новичками, которых делалось все больше, и каждому нужно было предоставить достаточно безопасное и высокое место. И нас по-прежнему закидывали транспортами с живой массой, и по-прежнему я играл в осведомителя.
Иногда я думал, что в игре не две стороны, а три… и одна из них я. Мне задавали вопросы, осторожно, расплывчато, но все же задавали — и так мы узнавали, что их интересует, что они хотят перепроверить, где — возможно — они опять не поверили нашей службе безопасности. Госпожа Нийе писала ответные рапорты — и так уже я узнавал, что хочет «спустить вниз» руководство Проекта. Мы редко лгали прямо — только если ложь можно было списать на недостаточную информированность «молодого связиста», на слухи, на заблуждения. Редко прямо, но очень много по мелочи. Из рапортов вставал достаточно цельный образ Проекта, но как бы сдвинутый… там мы были разобщенней. Уязвимей. Теряли больше. Больше делали грубой силой. Меньше доверяли. Местами — вообще не доверяли. В рапортах мы были Проектом, который сжег тот транспорт.
Я долго не понимал, зачем это нам. Зато я довольно быстро понял, что моя роль луча-передатчика позволяет мне узнавать наши дела больше, и глубже, и подробней, чем я мог просто на своем месте. Скоро это знание стало влиять на мои решения, сначала на технические, потом и не только.
Очень много работы, много перемен… но в том периоде было какое-то спокойствие ровного скольжения по льду. Да, мы придумали, как можно развлекаться на замерзшей воде, это было очень дешево и очень весело…
Он произносит «мы придумали», я слышу «я». Не потому, что он говорит «я», а потому что так есть. Он придумал. Я знаю, вижу, как. Замерзшая вода мешала, с ее свойствами боролись. Потом кто-то сказал: что если сделать наоборот? Не прекращать, а усилить. И показал. Показалось странным, но странного и слепленного наугад и так было много. Попробовали. Как постоянный личный вид транспорта не прижилось, как развлечение осталось… движение, скольжение, полет, искры, холод-не-как-враг, скорость-как-источник-тепла. Не уничтожай — воспользуйся. Он сказал, сделал — и забыл.
— Господин руководитель, это работник станции синтеза № 17, негражданин N…
Меня оборвали взмахом руки, и я заткнулся. Мне кивком указали встать к стене, и я встал, приняв позу уважения и покорности. А негражданину указали на подушку-трансформер на полу. Я осознал и свою ошибку, и жест, и значение стиля Домов в поведении старика, пока добытый мной под дальним куполом полузамерзший-полувысушенный разумный осторожно устраивался поудобнее.
Тут, в сравнении, становится видно, что пришедший моложе старика… но не намного.
— Мне не дали прочесть ваш рапорт, — скривил губы Старик, — Тот, за который вас лишили гражданства. Мне не дали прочесть ваш рапорт… и прислали сюда вас, сменив фамилию и личный номер. Вам настолько хотелось посмотреть на наши дела с самого дна?
— Вам так кажется?
— Вы не назвали себя на станции.
Тут я едва подбородок к горлу не опустил. Я на станции в свое время язык чуть не стер, объясняя, кто я по образованию и как могу быть полезен. По профилю. И полетел в ремонтники. А поскольку я и потом по специальности не работал ни дня, то вариантов я видел три. Первый, самый вероятный: зашивались они тогда на станции, расписывали руки по заказам, а со всем остальным разбирались потом, когда время появлялось. Второй: что все они заметили, но госпожа квалификатор как-то в чипе отметила особую мою антисоциальность — и тогда этой отметке поверили. И третий, что я с моим профильным, моим криком, моим дурацким арестом, безумным приговором и просьбами семьи, взятыми вместе, выглядел идеальным внедренцем в вакууме — одним из тех, кому наш безопасник всякие случаи устраивал. Мне не устроили, а просто погнали в грязное опасное место, посмотреть, что я стану там делать…
А гость — и по обращению Старика, весьма уважаемый гость, — тем временем улыбался и кивал, а мне велели подавать горячие напитки и даже позволили быть третьим за низким столиком. Старик, определенно, решил перевоспитать меня в традициях Дома, что для меня, потомственного внедомового, было немного забавным и очень трудным — да и для него, наверное, непростым делом. Этакий сугроб, не впитавший с рождения основных норм этикета, и все делает невпопад — говорит, молчит, садится, встает…
— Этот выход всегда оставался со мной, — говорит гость. — Но еще в сортировочной я предположил, что смогу сделать здесь свое последнее исследование. Если успею.
— Уважаемый Сэндо, — я надеюсь, что не промахнулся ни с обращением к не гражданину, ни с паузой для комментария, — работал в обслуживании поселения при станции синтеза.
Что это значит, старик поймет сам. Если начать ему говорить все вслух — мол, в цеху, в паре с ботом или на линии, у исследователя не было бы материала, а вот в поселке, где обитали полные граждане, этого материала полным-полно… — он не только оборвет, но еще и рассердится. Зубы, дескать, не затупились, жевать сам умею.
— Cкажите, — говорит уважаемый Сэндо, — чем вас так заинтересовала моя скромная работа? Насколько я могу судить, над вашим Проектом работает талантливый, хотя несколько… нетерпеливый социолог-практик. Я даже не знал, что в нашем секторе остались такие — разве что я плохо смотрел.
Гость принадлежал к такой же семье, что и моя: потомственно независимой, ни формально, ни неформально не примыкавшей ни к Медному Дому, ни к администрации. На нашей невезучей планете примерно половина всех разумных и всей собственности принадлежала Дому, а две трети оставшихся образовывали почти что Дом — Администрацию. Мы стояли сами по себе, не пользовались ничьим покровительством и не были обязаны никому лояльностью. До Сдвига это положение было весьма выгодным, хотя и несколько рискованным. В последние сто лет дела обстояли сильно иначе и я не сталкивался с высокопоставленными лицами с обеих сторон. Но гость родился раньше, а потому лучше умел и понимать таких, как старик и говорить на их языке.
Разливая по чашечкам горячий травяной настой, я любовался обоими. Не разговор, а представление.
Вот Старик склоняет голову к плечу: откровенно выражает недоумение. Значит, просит объясниться. Чувства свои он прекрасно умеет скрывать, значит, это выказанное недоумение — само по себе реплика.
Вот гость чуть приподнимает подбородок — еще не извинение, но легкое смущение. Пауза: сомнение. В чем именно — это для меня уже было слишком сложно.
— Хорошо заварено, — похвалил старик поданный мной настой. — Чувствую себя как дома.
Гость сделал первый глоток.
Я догадался — уважаемый Сэндо сомневался, можно ли отвечать прямо и вслух, и получил подтверждение: можно.
— Я отслеживал вашу работу с самого начала, с поправками на ошибки. Вы могли исходно чуть снизить процент технологических потерь, если бы вместо четырехчасовых смен ввели полуторачасовые с соответствующим перерывом и ротацией по участкам, но вы рискнули — и оказались правы, разумным легче иметь дело не с дискретными операциями, а с целостными объектами, чинить робота, а не цепь — и технику безопасности они усвоили быстрее, и групповая идентичность с замечательной скоростью начала формироваться, в том числе и вокруг опасности, сложности рабочего процесса. Мои коллеги в самом начале ожидали не менее чем двадцатипроцентной смертности, связанной с потерей места в мире и способности жить, я был несколько более оптимистичен, но вы ликвидировали эту проблему как проблему в первые два года. Сколько у вас сейчас «замерзает» в первый сезон? Единицы на тысячи? На планете — больше.
— Призна-аться вам, — тянет старик, — все это приятно слышать, ведь мы подходили ко всем вопросам с технологической точки зрения. На Проекте еще не работали социологи. Не работали по профессии. — Шуточки… — Поэтому я так заинтересован в ваших выводах.
— Вы недооцениваете себя, — отзывается сушеный разумный тоном, который даже я могу расшифровать как «не вводите меня в заблуждение». — Повышенная информированность — обо всех процессах, обо всех сложностях, с первых дней. Вам не удалось полностью прибить культуру слухов, но вы хотя бы дали ей направление. Вы даже, простите, вашу войну вели в открытом эфире, во что на планете до сих пор не могут поверить.
Какую войну?
— Я имею в виду ваши столкновения с планетарной администрацией.
Старик посмотрел на меня. Я задрал голову и уставился в потолок. Гость, наверное, любовался нами обоими, потому что разразился сухим щелкающим смешком.
— Я просто это не пресек, — разъяснил ситуацию старик. — А инициативой мы, конечно, опосредованно, обязаны ошибочной квалификации дела этого молодого и условно разумного индивидуума.
Ну да. Нелепо было полагать, что они подобное не заметят, а если заметили и не прекратили, значит, это было в интересах руководства. А я — сугроб, бревно и условно разумный интриган, а вовсе не ловкий мятежник.
— Да, конечно же, конечно же. — Какой энтузиазм, какая радость… — Технические нужды, локальные инициативы, условно разумные юные особи на ключевых позициях, предсмертные записки, случайно оказавшиеся не в тех руках, может быть, ваши силы самообороны тоже… сорганизовались из воздуха? Ах да, простите, все время забываю, что здесь еще очень плохо с атмосферой. Из почвы?
— Синтезировались, — сквозь сжатые челюсти прогудел старик, и время шуток кончилось. — На станциях. Вы стремительно приближаетесь к знакомству с этим процессом.
Ого!.. Я втянул голову в плечи и постарался стать невидимым, неслышимым и вообще неживым. Я не помнил, чтоб господин руководитель Проекта при мне на кого-то так явно сердился и так прямо угрожал.
— Я поверю вам, если вы скажете, что не собирались создавать здесь собственный, отдельный Дом размером с планету. Я боюсь, что кроме меня, вам мало кто поверит. Я также боюсь, вернее рад вам сообщить, что в настоящий момент ваш Дом проходит процесс… кристаллизации.
Старик замер с чашечкой на ладони, долго сидел молча и беззвучно, потом сделал осторожный глоток и поставил хрупкий черный лепесток на столик.
Я понял, что самое время вмешаться.
— Этим предположением уважаемый Сэндо делился с некоторыми слушателями, чем и привлек мое внимание.
— Слушатели?..
— Нейтрализованы.
В нашем смысле: переведены, загружены работой, направлены в Службу спасения, повышены — незначительно, и так далее. Ничего резкого, все в рамках обычной рабочей беготни. Цикл разбит, слух не успел сформироваться, носители слишком заняты. В более спокойных условиях они бы заинтересовались — а что это нас так разбросало? В Проекте удивиться могла бы сработавшаяся производственная или управленческая бригада, а срок «жизни» группы обслуги — в среднем два-три месяца, их размывает и растаскивает естественным путем, кого быстрее, кого медленнее.
Надеюсь, что почтенный господин не сразу рассудил обо мне настолько хорошо, подумал я — и немедленно вспомнил идею с кораблем, собственное негодование и шипение. Похоже, я прошел какой-то важный отрезок пути. Вот только не вполне понятно, в верную ли сторону.
— Никогда не думал, — говорит тем временем уважаемый Сэндо, — что приведется увидеть такое количество диссидентов в одном месте и ощутить, зачем они нужны в обществе.
— И зачем же? — с искренним таким интересом спрашивает старик. И ничего хорошего эти интерес и искренность не предвещают, потому что тем же тоном, с тем же любопытством он допрашивает меня о причинах и побуждениях к очередной глупости.
— На случай катастрофы, — пожимает плечами социолог. — Вернее, быстрого восстановления общества в ситуации катастрофы.
— Диссиденты у нас внизу.
— А вы говорите — не Дом.
Тут мне пришлось обратиться к своим самым глубоким знаниям истории и истории языка, и извлечь оттуда объяснение. Слово «диссиденты» когда-то означало «те, кто ослабляет племя, уводя его часть на новые территории». Вот так-то.
Но увели же. Кто-то. Кого-то. Они выслали нас вперед — и отторгли. Мы увели от них живых, которых они — выбросили. Для нас все упирается в то, сколько выживет и какой ценой, для них — кто будет главным на новом месте. Кто диссидент? Словарь распадался на части вместе со старой планетарной системой.
Я все равно не хотел быть тем, кто уводит и ослабляет, и тем, кто ставит свои интересы выше общих, и тем, кто не подчиняется обществу… поэтому я подхватил слова старика «диссиденты у нас внизу», и все прекрасно встало на свои места. Во мне, в окружающем мире и даже внизу. Они — отщепенцы, осколки, ставящие свое выживание выше интересов всего социума. Жертвующие общим благом ради своих амбиций. Мы — тот самый последний шанс, а они пытаются его отнять.
Я повернул эту картину в голове и понял: они внизу все время этого боялись — момента, когда мы посмотрим вниз и увидим диссидентов.
А боялись они, потому что так оно и есть.
Говорили эти двое еще долго, но я сидел молча, обдумывая свои мысли. Слушал, но не вслушивался. В социологии я был не силен — а старик, оказывается, еще и в ней разбирался не хуже гостя.
Старик хотел знать — как без взрывов и столкновений встроить в нашу систему последние партии прибывших. Юридически — с полным гражданским статусом. Чего нельзя было сказать о многих в руководстве Проекта. Фактически — новичков. Старику нужны были данные и варианты. На очень поджимающее время.
Проводив уважаемого Сэндо — мне еще предстояло пристроить его к делу, обеспечить его жильем и допусками, — я вернулся к старику. Задержал дыхание, сосчитал до девяти медленно, а потом выпалил:
— Господин Диардайн, — я впервые назвал его личным выбранным именем, а не по Медному Дому, — если вы и вправду создаете свой Дом, я прошу вас принять меня под свою защиту.
Он шутливо дернул меня за челку и назвал бестолочью, но не рассердился.
Я-дознаватель, я-аналитик удивляюсь внутри себя — «удивляюсь» сейчас значит «вижу-разрыв-понимания». Только тогда? Сбой здесь, во времени, и я ловлю его уже на первом фильтре, на основах и данностях.
Мы, наш вид, как разумные, рождены жить вместе. Мы жили вместе до того, как стали разумными. Мы из-за этого и стали разумными. Мы образуем группы, чтобы иметь смысл существовать, в одиночестве мы умираем. Мой… информант был членом очень малой группы, свободной семьи, и потерял ее. Ранее он потерял место в обществе. Потом выпал даже из подкупольной временной семьи. Итого выпал отовсюду. Не замерз, осознал себя частью Проекта — и остался жить единицей. Живой, действующей, активной. Автономной. Работавшие под его рукой для него не случились быть. В его рассказе, кроме случайных встреч, двое живых.
Только один раз предложил себя, одному из тех двоих. И не пострадал от отказа. Как, с кем может такое быть?
С новичками проблем хватало. Новая блажь внизу не прошла сама собой: теперь впридачу к ненужной живой массе, нам слали множество ненужного свободного персонала. Почти все они занимали внизу достаточно высокое положение, имели изрядные амбиции, привычку к комфорту — и никакого опыта, даже выживания в наших условиях. Они не хотели подчиняться более опытным негражданам, не хотели жить с ними рядом и выполнять одну и ту же работу. Обычай позволял им претендовать на все это; законов у нас не было. Возни с каждым несчастным случаем было довольно много, а число происшествий росло. И не все они были чистыми случайностями, которых нельзя избежать и нельзя предвидеть. Не данный вовремя совет, не отправленное необязательное предупреждение, отсутствие подсказки могут убивать не хуже холода и взрыва.
Я не мог осуждать тех, кто просто бездействует. Я не мог осуждать даже тех, кто бездействует с расчетом на то, что ложная гордость и презрение к окружающим сами сократят срок жизни новичка. Прямое, доказанное неоказание помощи, конечно, жестко наказывалось — всем нам было бы слишком дорого иметь за спиной тех, кто способен отвернуться от разумного в беде. Остальное… назовем это саморегуляцией социума. Но отвечать за нее приходилось руководству Проекта.
После слов уважаемого Сэндо — на самом деле звали его иначе, но он предпочитал называться новым именем, — я стал задумываться: может быть, внизу нашелся кто-то не менее умный? Может, нас заваливают этими новичками, чтобы воспрепятствовать кристаллизации? Разбавить наш раствор своими лояльными родственниками?
Если так, то действие было… отчасти противоположным. Снова столкнувшись с нижними, наш персонал начал стремительно осознавать себя. При полном потворстве, попустительстве и прямой поддержке со стороны низших уровней руководства, часто тоже неграждан, а в ряде случаев еще и неграждан из первых партий — попавших сюда не по политическим причинам, а по биологическим.
Социолог наш сказал, что это один из трех наиболее частотных в старые времена вариантов развития событий. Я долго крутил эту фразу. Потом пошел и разобрал все текущие дела. Потом проверил и свел данные по всем программам оптимизации связи. По всем четырем. Поговорил с разработчиками. Согласовал подвижки с ведомством главного инженера. Принял в работу схему новой шифровальной системы… девять дней спустя я уже мог думать о деле спокойно. Один из наиболее частотных вариантов — значит, ожидаемый. Эти существа внизу бросили своих верных, свою родню туда, где они — один шанс из трех — должны были стать фокусом и объектом спонтанного насилия. Или — тоже один шанс из трех — стороной в конфликте на истощение.
Кстати сказать, к жертвам выбраковки по сенсорному потенциалу госпожа Нийе питала тройную симпатию. Во-первых, регенерация в целом получше. Во-вторых, интуиция, склонность к предчувствиям и прогностические таланты. Это параметры статистические и весьма выгодные в наших условиях. Ну и в третьих, видимо, она усматривала в их отсеве и изоляции несправедливость, подобную той, что преследовала ее саму с рождения. Со стороны разумного из системы, не пережившей ни одной эпидемии «бешенства сенсов», это было даже вполне объяснимо. Мы, уроженцы Астад, подобных чувств не испытывали и держались от сенсов и потенциальных сенсов подальше.
Пусть они лично ни в чем не виноваты, пусть это ошибка ученых, избавлявших нас от вымирания, пусть ученые не имели в виду Сдвиг и добавляли в тела наших предков то, что им казалось ценным и полезным… ученые времен Обновления давно умерли и претензии к ним бессмысленны, а вот существа, способные внезапно сойти с ума и начать убивать себе подобных явно или тайно, без малейшей причины, и создавать еще миллион опасностей — это то, что важно сегодня. В конце концов, я сам ходил по грани до конца подросткового возраста, и родители наверняка втайне приготовились проститься со мной: мои показатели серьезно менялись каждые полгода и непонятно было, что из меня в итоге вырастет… и так, увы, с каждым третьим ребенком.
Но попробовали бы вы объяснить это все госпоже Нийе!..
Или хотя бы обидеть кого-то из ее драгоценного персонала.
Тем более, что — как назло или, скорее, к счастью все же — сходить с ума здесь, у нас, за все эти годы никто так и не собрался. Что позволяло госпоже Нийе торжественно поднимать палец к небу и говорить: «Вот. Вот вам статистика. И это при том, что концентрация — от которой, по вашим словам, все беды — у нас выше, чем внизу. Вот вам статистика и вот вам ваши окраинные суеверия. А от вашего правительства и здоровый с ума сойдет, особенно, если будет пытаться запрещать себе понимать, с чем имеет дело».
Так что если вы видели светловолосую голову в радужном ореоле защитного поля, в пяти случаях из шести вы видели начальника участка или еще какого-то локального руководителя, пользующегося протекцией госпожи Нийе и отвечающего ей максимальной лояльностью. Говорили, что таков был порядок в Серебряном Доме еще до Сдвига, что там сенсорный потенциал обеспечивал высокое положение…
Если мы действительно создавали Дом, то в лице госпожи Нийе со всеми ее белобрысыми сенсами мы видели формирование первого и самого значимого малого, вассального, Дома.
Как можно заметить, эта парадигма полностью захватила меня.
Госпожа Нийе сказала: «Летим на четвертый-второй — будешь протокол вести» И я встаю — легче воздушного пузырька, стремящегося к поверхности — беру сумку с протокольным набором — и нет меня. На четвертом участке, секция два, новоосваиваемом, потому и номер маленький, сегодня утром стряслось. Сводку не я делал, я только передавал — но если сводка черная, происшествие, с безвозвратной потерей техники и разумных — то читаешь. Особенно я читаю: не по моей ли линии причина? Нет, никак не по моей. Если что в этом деле показало себя с лучшей стороны, то это связь. Единственное, пожалуй, что себя с этой стороны показало.
Младшим инженером на участке была новоприбывшая, полноправная, из хорошей семьи.
Поделиться книгой: