Мера за меру [СИ]

Оказывается, господин Отье Ришар, утратив всякий стыд и совесть, сживал со своей земли семейство Ламбен не за долги, терпеть которые не стал бы ни один рачительный землевладелец, не чтобы освободить участок и продать его общине, а потому, что в сатанинской злобе и похоти вознамерился и вовсе погубить несчастных землепашцев, извести их и избавиться, и все ради того, чтобы взять в свой дом в услужение собственно девицу Мари Оно, невесту Жана Ламбена. Разумеется, с грязными намерениями. Да и вообще господин Ришар практикует такое каждый год…

Полковник рассмотрел сквозь пеструю рябь девицу Мари и обнаружил, что жалобщица представляет собой хорошенькую голубоглазую блондинку, белокожую и с румянцем во всю щеку. Некоторую чумазость искупало пышное и плотное сложение — вполне во вкусе местных землепашцев, да и кого повыше. Де Ла Ну и сам не отказался бы от такой служанки, особенно если переодеть ее в будничное платье.

Но каждый год?

Ну не каждый, признается девица Мари, если к себе забирать, а с землей все время так. Если на ком долг, говорит, что выбросит с земли голыми, а не хотите, давайте рекрутов, а если своих нет, давайте, что есть, а бывает, что при жизни отца на детей кабалу пишут, а община молчит, потому что с ними делятся, а вербовщики тоже молчат, им-то все равно, лишь бы рекрут не сбежал, а куда он сбежит, если семья его здесь?

О злоупотреблениях при наборе рекрутов полковник, конечно, знал. Вербовщикам дано было право выплачивать землевладельцам от имени Его Величества долги, лежавшие на рекрутах-арендаторах. При выкупе рекрутов долги, разумеется, возрастали до верхнего предела, а разницу вербовщики и землевладельцы делили между собой. Так же мошенничали с суммой долга на рекруте и общины, владевшие землей, и монастыри, и вообще все, кто мог. Такое положение вещей всех устраивало — и даже Его Величество если и знал о происходящем, то не принимал никаких мер, а просто установил сумму, выше которой казна расщедриваться не собиралась.

Пройти дотошный отбор и попасть в королевские рекруты считалось делом почетным. И все недоимки с семьи снял, и через три года будешь получать жалованье монетой, а оружие, шапку и сапоги получишь прямо сразу, да и повоевать, добыть кое-чего удастся. Опять же, у королевских солдат мясо в котле дважды в неделю, а каши и похлебки — каждый день от пуза…

Но то, что излагала девица Оно, более напоминало работорговлю, и не могло обрадовать полковника де Ла Ну.

C кем такое стряслось? Девица вываливала имена так быстро, что полковник едва успевал запоминать. Получалось много. А почему никто не жаловался? Да как-то… верно, и не думали, что можно. Давно ведь так делается, еще до господина полковника, еще до всего. А раньше ведь хуже было. И денег не платили, и отсрочки не давали — сразу с земли гнали, чтобы с новым арендатором повыгодней ряд заключить, и если хотели девушку взять, брали да и все, а если семья из должников, так оно даже за милость считалось. На что ж теперь жаловаться? Это она пошла, потому что ей без Жана никуда, а его угонят, а вернется когда еще, и если вернется, на нее не посмотрит.

Выслушав все это, полковник накрепко задумался. Девицу он отправил домой без каких-либо определенных обещаний — местным арендаторам палец в рот положи, откусят и руку, и голову, — а сам принялся уточнять сведения. Для начала о самой Мари Оно. Семейство было небогатое. Землю арендовало только под дом и огород. Сестра Мари, горбатая Жанна, слыла отличной прядильщицей овечьей шерсти, сама Мари работала на огороде и брала стирку в господском доме. Еще в семье имелся отец, слегший после тяжелой лихорадки, и незамужняя тетка матери, подслеповатая и глуховатая старуха лет пятидесяти. Поговаривали, что вся семья погрязла во франконской ереси. Красотку Мари называли вертихвосткой. Противоречия в этих утверждениях не видели. В общем, вполне почтенное по местным меркам было семейство.

Во-вторых, Мари Оно последние несколько месяцев «ходила» с ламбеновским Жаном и зайти у них могло далеко, что не смущало здесь даже еретиков, потому что это благородным господам важно знать, чей ребенок, а на земле важнее — легко ли рожает, много ли, хорош ли приплод. В-третьих, последние дни Жан ходил боком и смотрел странно. А в-четвертых, господин де Эренбург действительно решил, что его восстановившееся в количестве семейство нуждается в дополнительной прислуге.

Все это де Ла Ну счел достаточно достоверным. Оставалось только поинтересоваться у кого-то из семьи Ламбен, что они-то обо всем этом думают. Хотя что уж они могут думать? По всей Аурелии задолжавших сгоняли и хорошо еще, если позволяли продать новым арендаторам хоть часть орудий труда. Чаще все, что было в доме, попросту отбирали в уплату долга. Земля и года не стояла без обработки. На место согнанной семьи быстро находилась другая. Изгнанные шли в батраки или просто пополняли ряды нищих бродяг. На севере они еще и пытались бежать во Франконию. В обязанности де Ла Ну входило ловить беглецов, но к этой части своей службы он относился крайне нерадиво. Нерадивостью его не попрекали: поставь котел на слишком большой огонь, закрой его слишком крепкой крышкой — и хорошо, если получишь только мятеж.

Прежде чем говорить с Ламбенами, полковник послал офицера для поручений проверить список, составленный со слов Мари. И совсем задумался. Список подтвердился, можно сказать, весь. У этого двое сыновей в рекрутах, а землю купила община, у того дочери уехали в город в прислугу, а денег домой что-то не шлют, у этих, не арендаторов, владельцев наследственных, заложенную землю с согласия общины выкупили, большей частью в уплату долга, самих выбросили. На новом месте младшего сына в армию забрали.

Выяснилось даже, почему господин Ришар вдруг испытал потребность в продаже земельного участка. После того, как принц Клавдий публично пообещал не оставить милостью новообретенного приемного сына Отье Ришара, а потом еще и подтвердил, что будет рад видеть мальчишку в своей свите, приемного отца одолели новые амбиции. Взыскующий лучшего для своих чад господин де Эренбург решил отправить второго из собственных сыновей в Орлеанский университет, изучать теологию — явно и несомненно надеясь, что далее при помощи принца и принцева дядюшки выхлопочет ученому богослову неплохой приход поблизости, и это только начало. Для этого похвального плана требовалось наличное золото: часть платы за обучение можно было вносить всяким товаром, но часть — непременно в монете.

По мнению де Ла Ну, любое хозяйство Аурелии, хоть мелкое, хоть огромное, задыхалось без достаточного количества денег в обращении. Расчеты здесь уже начали вести в серебре, но даже оговоренную стоимость аренды выплачивали обычно урожаем, скотом или работой.

Мнение де Ла Ну, к сожалению, ничего не решало — а законы природы, к не меньшему сожалению, продолжали действовать вне зависимости от того, обращают на них внимание или нет. Землевладельцам нужны были деньги, королю нужны были деньги, крестьянам тоже нужны были деньги, а денег было мало, деньги были дороги. И ради денег совершались поступки… на которые, впрочем, люди, бывало, шли и ради других выгод, и просто по злобе, но нужда в монете и ее нехватка словно усиливали все это, как протрава усиливает цвет.

Торговля рекрутами и в меньшей степени прислугой была важна еще и этим. Она приносила деньги туда, где их раньше не было.

И еще, если присмотреться, источником денег были войска, стоящие в округе — в дни мира, скорее, мелким ручейком, но дороги деньги, дороги. А солдатам платят немного, но все-таки платят.

Полковник покрутил еще в голове мысленную монетку, проследил, на какую сторону упадет, вызвал офицера для поручений и сказал: с начала осени, кто у нас кому за что платил, от штрафов до подарков девушкам, все, все, что можно, узнайте мне.

В первый день юноша вернулся с отчетом поздно и весьма сконфуженным. Кратко изложил историю движения монет по Пти-Марше и окрестностям, не скрывая того факта, что за последние месяцы больше половины звонкой наличности вытекло из его собственных рук: подарки местным девицам за приятно проведенное время и кое-какие покупки. Офицера явно озадачило не то, сколько серебра он потихоньку растратил — считать деньги он умел, — а последствия, выразившиеся в разнообразных сварах, ссорах, драках, кражах и даже одном убийстве с поджогом. Наличествовали и две нарушенные помолвки, одна грозила обернуться судом: в обоих случаях семьи невест, получивших от Клода по паре монет «на приданое», решили, что прежние женихи для них недостаточно хороши.

Де Ла Ну даже и сам удивился тому, сколько бед натворил златой телец. Была, конечно, и некоторая польза — выплаченные долги, купленные обновки, инструменты и скот, приглашенные лекаря и то самое приданое. Но возьмись слепое Правосудие взвешивать добро и зло, по мнению полковника, зло бы перевесило. Благодетеля девиц и щедрого подателя на бедность это, кажется, тоже сильно смутило. Смущение, как водится, выражалось в нарочитой бесстрастности изложения.

За смущением следующим слоем стояло беспокойство: молодой человек знал, что деньги дороги, но не предполагал, что они настолько дороги. В почти два с половиной раза дороже, чем у него в Нормандии. Со столицей сравнивать бессмысленно. Он хотел бы просить разрешения написать дяде — епископу Дьеппскому — и еще некоторым людям и, не разглашая существа проблемы, поинтересоваться, сколько весит в их краях какая монета, и прямо, и в том, что на нее можно купить… конечно, с учетом местных особенностей. Потому что если господин полковник прав в своих предположениях, это лучше бы выяснить быстро.

Господин полковник поинтересовался, а как офицер для поручений представляет себе его полковничьи предположения. И получил ответ, немедленный и понятный.

— Вы предполагаете, что через 10–15 лет здесь будет Франкония.

— Предполагаю… — задумчиво протянул де Ла Ну, ощущая, что он и впрямь предполагает — и, возможно, уже не один год. Просто он не называл вещи своими именами, так внятно и так четко, даже наедине с собой. А потом добавил: — Его Величество, как я понимаю, тоже предполагает… в своей высшей мудрости.

— Из Орлеана плохо видно, — изрек юноша. — Теперь я могу ощутить, насколько плохо. То, что здесь уже сделали, оттянет переход ненадолго. А, может быть, и приблизит. Будь общины придавлены больше, у них не так быстро бы накопилось горючее для бунта.

И то верно, восстают не там, где живется хуже всего, восстают там, где есть еще силы и есть, куда падать.

Хотят ли в столице войны?

Полковник знал, что в случае бунта его положение крайне невыгодно. Неси он ту же службу на внутренних землях Аурелии, все было бы во сто крат проще: защищай мелкого землевладельца и арендатора от алчности крупных помещиков. На границе же интересы политики Его Величества требовали и защищать бедных от богатых, и не позволять тем же бедным ни убежать во Франконию, ни привести Франконию сюда. Одновременно опираться на крупных землевладельцев в конфликте — и их же ущемлять… полком следовало бы командовать бродячему комедианту, умеющему стоять на голове на веревке и жонглировать при помощи ног.

А королевского наместника, который мог бы — и должен был — заняться этим, на границе не было сколько? Шесть лет с походом. Ни наместника, ни наместников. Его Величеству не нравились большие вельможи, сильные роды и должности с особыми полномочиями, а господину коннетаблю не нравилось, что наместники вмешиваются в его дела, и очень было трудно отыскать среди наместников того, кто не подумывал, что в королевстве слишком мало наследственных должностей… и почему бы не исправить положение здесь и сейчас?

Так или иначе, а все письма, цифры, жалобы, уголовные дела и армейские рапорты попадают теперь прямо в королевскую канцелярию — и там не встречаются. Как краска. Почему в Альбе и Арморике зеленый — дешевый ходовой цвет, а в Аурелии редок и плох? Да потому что чаны с желтой и синей краской стоят в Аурелии в разных помещениях, а чаще — в разных кварталах. Разные мастера занимаются этими цветами, разные лицензии на них дают. И самый быстрый способ получить хороший зеленый: смешать желтый с синим — не откроешь даже случайно. А когда откроют другие — запретишь способ как опасный для цеха и противный вере. Потом прибежит какая-нибудь Мари Оно с жалобой…

— Я не наместник, не меняла, не пастырь… я, че… Господь меня помилуй, офицер! Я не хочу во всем этом разбираться! Я хочу воевать! — грохнул кружкой по столу де Ла Ну. Кружка была пустая и деревянная, а полковник — весьма предусмотрительным человеком.

Клод смерил его долгим, насмешливым и сочувствующим взглядом. Второй раз в одни силки он попадать не собирался.

— Напишите, кому хотели, — сказал наконец де Ла Ну, окончательно предавшись греху уныния. — И я еще напишу.

И возблагодарил про себя Бога за то, что он, в великой милости своей, обращает к добру даже не самые лучшие людские намерения. Не приглянись де Эренбургу свежая девица, не пожелай он спровадить ее жениха куда подальше, не прийди Мари Оно, а скорее ее разумной сестре, в голову, что вместо того, чтобы искать денег на выкуп Жану, нужно пожаловаться полковнику на беззаконие, потому что полковник с принцем крови за спиной может и поссориться с де Эренбургом, если захочет… сколько бы они еще не видели того, что лежало прямо перед глазами?

На третий день офицер для поручений вернулся поздно и по уши перемазанный глиной и грязью, и не успев даже привести себя в подобающий вид, пожелал сообщить важные сведения. Все-таки от его неумеренных щедрот была и польза. Так, ему удалось вернуть к свету истинной веры целое семейство мельника, почти впавшее в ересь. Теперь мельник с чадами и домочадцами из ереси наполовину выпал — то есть, Ромскую церковь по-прежнему честил на чем свет стоит, но «доброму принцу» пересказывал все, что слышал на вильгельмианских радениях, которые на его же мельнице и происходили.

— После Пасхи будет бунт, — заявил юноша.

Полковнику не надо было спрашивать, почему после Пасхи: не только вербовщики придут в Пти-Марше, но и королевские сборщики податей — в дома землевладельцев. Господа уже напоминают арендаторам о том, сколько на них накопилось долга; и на этот раз не намекают даже, а прямо сообщают, что знают, у кого сколько денег за душой — и ускользнуть от выплат не удастся.

В другие годы подумали бы, а сейчас… есть живые деньги, которые не хочется отдавать, деньги, просвет, который возьмет и закроется. И опять нужно будет отдавать — сына в войска, дочку в «прислугу», знаем мы, какая в городах прислуга, особенно для таких, себя — в зависимость. Деньги и то, что в округе — принц. Может, помилует, добрый ведь, молодой и до девушек охочий, и Ришарам чужого сынка подсуропил не от любви же к тутошним господам. Но если и по-плохому обернется, не страшно — захватить и с такой добычей кому хочешь, тому и ставь условия, хоть королю, хоть франконцам.

Полковник слушал и думал, что «тутошние господа» здесь живут не первый год и если мельник не решил заработать еще немного на ложном слухе — все люди бывают дураками время от времени — то недели не пройдет и потянутся местные к полковнику с подарками и выражениями дружбы. И горе собственным информаторам де Ла Ну, если они будут выжидать слишком долго.

Полковник некоторое время смотрел, как его офицер для поручений крутит в руках деревянную поделку, простенькую головоломку из трех колечек, а потом спросил:

— Ваш мельник боится?

— Очень, — кивнул Клод. — Я думаю, что он нашел бы способ рассказать вам, даже если бы я не ездил мимо его дома.

Господа потянулись — как и в прошлом, и позапрошлом году; но на этот раз подарки были куда щедрее, просьбы — настоятельнее, а гости тревожнее. Они тоже не дремали, у них тоже были свои люди среди мельников и огородников. Они тоже оказывались меж двух огней: с одной стороны растревоженный улей обозленных крестьян, с другой — королевский гнев. В полку образовалась не только суета от бесконечных визитов, ужинов в честь гостей и их щедрости, но и определенное изобилие. Аппетитные окорока и копченая дичь отправлялись в погреба в ожидании Пасхи, вина шли на стол, фураж лошадям, пиво солдатам… де Ла Ну все это раздражало и беспокоило. Еще больше его беспокоили доносы и донесения.

Обо всем важном и неважном уже было отписано королю в срочном секретном послании. Полковник, впрочем, сомневался, что письмо его попадет к Его Величеству прямо и срочно, минуя канцелярию и кучу придворных чиновников. Он не надеялся на своевременную помощь из Орлеана, а просто хотел отвести королевский гнев от себя и подчиненных: рапорты были, были поданы заранее, были достаточно обстоятельны — а если ответ не пришел или приказ запоздал, то не обессудьте, без опоры на вашу мудрость пользуемся своей глупостью, как умеем.

Легче ему не делалось. Королевский гнев, по правде говоря, волновал полковника де Ла Ну в последнюю очередь.

Грядущее кровопролитие и способы его предотвратить — куда больше. Де Ла Ну родился не вчера и знал, что подавить бунт надежней, чем не довести до бунта. Предотвращенное сегодня вернется завтра, а выплеснувшееся и раздавленное может не воскреснуть или хотя бы заснет на поколение. Было бы надежней, не сиди они на границе. Было бы надежней, не содержи каждый землевладелец отряд всадников по чину и чести. Было бы надежней, если бы можно было положиться на соседей. Было бы надежней, если знать, куда и когда бить.

Было бы проще, не будь у части арендаторов под порогом прикопано по монете. Было бы проще, не будь в каждом втором доме по франконскому еретику…

— Мы — храбрые вояки Его Величества! — заявил де Ла Ну приунывшим подчиненным за очередным ужином. — Сколько можно сидеть без дела?!

Подчиненные не слишком воодушевились. Одно дело — война по ту сторону леса, с добычей и весельем, правильная война за истинну веру; другое — крестьянский бунт на собственной земле. И разгуляться негде, и добычи не светит, и честь весьма сомнительная.

Пожалуй, из всех офицеров слегка оживился и взбодрился только Клод, да и то полковнику это оживление не слишком понравилось. Ни любопытства, ни азарта, ни даже здоровой злости — скорее уж, нетерпеливое отвращение, как перед меркой горького лекарства, которое надо проглотить поскорее, а лекарь все тянет и тянет, отмеряяя капли.

— Ну что ж… — сказал в Лазареву субботу полковник де Ла Ну офицеру для поручений. — Мы готовы. Кажется, в этом году дело будет серьезное.

Насколько серьезное — он не предполагал и не загадывал, потому что на самом деле о крестьянских бунтах был только наслышан, но сам не участвовал ни в одном подавлении. В Пти-Марше и окрестностях все время командования де Ла Ну дело обходилось отрядами, которые придавались сборщикам податей, и десятком плетей, всыпанных зачинщикам всяческих безобразий прямо на месте.

Клод только пожал плечами. Он и сам не меньше прочих участвовал в подготовке — разведывал, расспрашивал, намекал, запугивал и предупреждал; готовил оружие и припасы; выбирал хорошие места для засад и атак. Этому он учился так же быстро и хорошо, как и всему прочему. Даже как бы случайно наехал на очередное молитвенное радение на лесной поляне, распугал участников и приволок на веревке живого франконца с той стороны. Под предлогом поиска других франконцев городок, прилегающие деревни и хутора хорошенько перетрясли — но никого и ничего достаточно подозрительного не нашли. Полдесятка противившихся поискам отправились в подвал под управой Пти-Марше, но никого не выдали.

Участвовать-то участвовал, но чем дальше, тем чаще казалось де Ла Ну, что Клод — или принц Клавдий — пребывает в расположении полка только телом. Тело за минувшие полгода еще выросло и окрепло. Душа юноши, кажется, витала в неведомых далях. Насупленный серьезный отрок по-прежнему оставался усердным, вездесущим и дотошным, вот только глаза у него стали тусклые, как дешевые стекляшки.

А полковнику все чаще хотелось продать свой патент да хоть кому угодно, лишь бы по сходной цене, и отправиться искать военного счастья в Рому или Арелат. Верней, обычно ему этого хотелось не реже раза в неделю, а примерно раз в месяц он говорил себе, что, в конце концов, он не житель страны и подданный короля, он приехал сюда за удачей и деньгами и уже убедился, что большой удачи ему здесь не видать, а малую, умеренную, можно поискать и в других местах, а, если потребуется, то и неустойку заплатить, есть чем — и убраться. Войны нет, все остальное контракт позволяет. Он повторял это себе и успокаивался, и все оставалось по-прежнему. Но не сейчас. Конечно, он оценил золотой шанс, тот самый золотой шанс, о котором мечтал любой младший сын, он оценил то разнообразие возможностей, которое давало ему присутствие принца Клавдия, даже лучше чем хотел бы. Но внутри ничего не менялось, до последнего дня. Сейчас кто-то внутри кричал, что нужно бросать все и выдираться отсюда, иначе… Иначе что?

Звякнул крючок, на который были закрыты ставни изнутри. Звякнул достаточно тихо, просто де Ла Ну не спал. На всякий случай он сунул руку под подушку. Пальцы сомкнулись на рукояти кинжала, подкрепляя уверенность. Темная фигура ловко и уверенно скользнула в тесный оконный проем.

Де Ла Ну откатился к стене, уступая гостю половину постели.

— Вас с этакими манерами когда-нибудь зарежут по ошибке, — проворчал он. — Вино и свечи на столе. Устраивайтесь и излагайте.

Гость предпочел устраиваться, не зажигая свечей. Кувшин с остатками вина и кружки он резво нашел в свете неполной луны.

— Господин полковник… я хотел спросить, почему вы не довели до конца жалобу Мари Оно?

— Боже мой, — вздохнул де Ла Ну. — Вы лазаете в окна по ночам ради прекрасной огородницы? Вступиться за нее вы можете и сами.

— Господин полковник… — совсем тихо сказал незваный гость. Де Ла Ну как-то догадался, что говорить ему трудно, и чувствует он себя крайне неловко. Догадаться было непросто: развалившийся с кружкой в руках юнец выглядел, как и полагается принцу крови — свободно, словно в собственных владениях.

— Да бог бы с ней, с Мари Оно. Это только капля в море. Конечно, я завтра намекну Ришару, что он перегибает палку… но вы же таких Мари можете назвать два десятка.

— Мари Оно собирается замуж за Жана Ламбена, а Жан собирается в армию.

— Куда ему деваться? Я ему завтра предложу взять ссуду в полку… — зевнул де Ла Ну так, что едва не вывернул челюсть. Вот досада, с вечера его грызла бессонница, а теперь захотелось спать. И вдруг его осенило. — Так. А ну выкладывайте. Все и немедленно.

— Жан Ламбен, — с некоторым напряжением произнесла тень, — собирается в армию, потому что хочет в армию. Посмотреть мир или хотя бы юг, заработать денег и купить своей земли. Жан Ламбен не хочет жениться и особенно — на Мари Оно. Он ее боится, вернее, опасается. Жить с ней всю жизнь, Господи упаси — купит и продаст. Господин Ришар де Эренбург силу не применял и с общиной не сговаривался. Ламбены под общину сами согласны идти. Мари он приглядел в служанки не без задней мысли, она бойкая, в доме пригодится, но не для себя, а просто чтобы была. Еще про него никто не говорит, чтобы он кого-то принуждал. Самой Мари Оно три месяца назад я заплатил две серебряных в виде утреннего дара.

— Переплатили, — хмыкнул де Ла Ну. — Так… а что же она, имея деньги… Экая ухватистая девица — и помощи просить, и деньги сохранить.

— А Жанна Оно известна не только как отличная пряха, но и ведьма. То есть, по характеру. — Гость, кажется, тихо рассмеялся. — Ее даже несмотря на умение писать и золотые руки замуж не берут. А еще она через раз читает проповеди на радениях.

— Баба?..

— По франконскому обычаю — и этим тоже не все довольны.

— Так… И давно вы все это разведали?

— Я начал все проверять, когда вы меня спросили про деньги. Дольше всего было с Ришаром, ему мог ударить бес в ребро.

— И ничего мне не сказали?

— Я пытался… направить вас в эту сторону.

Сон ушел, тепло ушло, все было понятно дневным пониманием, до тошноты. Мальчик, конечно, не виноват. Мальчик вырос в Орлеане у Его Величества под крылом. Мальчик не успел научиться за месяцы здесь, потому что не знал, что ему нужно чему-то учиться.

— Хорошо, что мы в неравном положении. — сказал де Ла Ну.

— Я знаю, что я…

— За кого, — рявкнул полковник, не вставая, и с удовольствием услышал, как от его голоса дрогнула слюда в окне, стукнулась о раму дверь, — за кого вы меня принимаете?! За длинноволосого франка?

За дверью заворошились, буркнули что-то, опять зашуршали, замолкли. Если господину полковнику понадобится слуга, он позовет по имени. А если господину полковнику вольно на кого-то орать среди ночи, то это его дела.

— Так из вас никакого коннетабля не получится, — уже тихо, но еще жестко продолжил полковник. — Только придворный льстец. Что вы тут ходили с глазами снулой рыбы? Боялись задеть мою честь? А теперь вдруг бояться перестали, что ли? Интересно знать, почему!

Теперь на его постели сидел не владетельный вельможа, принц крови, а нечто несчастное — куча одежды, встрепанные отросшие пряди, освещенный луной нос на темном лице. Мокрый филин, да и только. И из этого вороха перьев с удивительным достоинством прозвучало:

— Я не перестал. Я стал больше бояться, что вы так и не заметите и мы упустим время. Я не хотел задевать вашу честь, тем более, что мы в дважды неравном положении, как вы сказали… Но у вас есть долг, и он есть у меня. Я не собирался навязывать вам свое общество после того, как решится дело, — закончил принц Клавдий, явный и несомненный.

Недели три он тут болтался, ожидая, что я сам догадаюсь, сообразил де Ла Ну. Прийти и сказать «господин полковник, вы у себя под носом не видите больших неприятностей» он не мог — только подсовывать сведения и ждать, пока я сложу смальту в мозаику. А потом все-таки пересилило осознание своего долга не передо мной и не перед королем, а перед Господом.

Полковнику было отчасти лестно, что его общество и расположение оказались на одной чаше весов — и куда приятнее, что перевесила другая. Он ощущал счастливое удовлетворение наставника… и нестерпимое желание хорошенько поколотить воспитанника за то, что слишком долго решался на правильный выбор. Потом эти противоречивые чувства сплавились в единое — благоговение. И страх: ему предстояло выпустить в мир что-то особенное. Этот мальчик был слишком непохож на спесивых франкских вельмож и на жадных длинноволосых королей. Он был… слишком хорош для Орлеана. Жить ему, однако, придется в Орлеане.

Каким он мог бы стать королем, подумал де Ла Ну.

А сказал совсем другое.

— Я не франк и не потомок франков. Мне обидно, что я второй раз не заметил троянского коня под собственным носом, но то, что вы сказали мне об этом, не роняет моей чести. В следующий раз не ждите так долго, вообще не ждите. А сейчас рассказывайте, что еще вы нашли и поняли. Нас хотели предупредить? Мари? Ее сестра? Кто-то, кто не хотел бунта? Наверное, нет, это слишком сложно. Проще предположить, что это Господь опять творил добро из того, что есть. Из жадности, похоти, честолюбия и страха. Видно, дороги Ему эти места.

Де Ла Ну ждал ответа, думал над загадкой, а какой-то дальней, третьей частью себя понимал, почему ему последние несколько недель так хотелось бросить все и сбежать. Не из-за бунта, не из-за войны. Пока не поздно. У него уже есть ученик, которого он не заводил, не хотел, не собирался, не намеревался заводить. Ему не нужна земля, на которой он не рождался, которой не владеет и не будет владеть. Чужое, гнусно устроенное место.

Полковник постучал кулаком в стену:

— Кола, вина! И лампу! И доску для подсчетов! И что там от ужина осталось — давай сюда! — повернулся к Клоду. — Вот, вашими трудами мы ровно до Prima провозимся и на праздничной службе будем зевать.

Вербное воскресенье — праздник вхождения Господа Нашего в Иерусалим на земле, предвещающий, в свою очередь, вхождение Сына Человеческого, а с Ним и сынов и дочерей человеческих, в Иерусалим на небе. Смысл в смысле, образ в образе. Праздник, есть символ, тень и часть существа праздника большего. А где часть, там и все целое… зачем только Ромской церкви все эти статуи и предметы, будто в Книге и в мире вокруг них мало слов, вещей и событий, в которых верующему просто увидеть Бога? Если он хочет Его увидеть, а тому, кто не хочет, никакие идолы не помогут.

Но даже самый глухой и темный идолопоклонник и самый фанатичный иконоборец понимают: в такой день ссориться грех. И даже рознь и несогласие обнаруживать грех. Всем без различия явлено было милосердие Божие — всем без различия это милосердие и праздновать. А то милосердие вещь такая, не отпустишь должникам своим, так и тебе потом не хватит.

Поэтому на службе в Вербное Воскресенье в церкви Пти-Марше застать можно было всех, кто мог сюда доехать или дойти.

Некоторые, конечно, явились не столько отстоять службу, сколько поглазеть — в первую очередь на принца, во вторую — на полковника, в третью — на офицеров полка и землевладельцев со всеми домочадцами.