Мера за меру [СИ]

Господина Отье Ришара де Ла Ну расспросил еще до первого антифона — надо понимать, испортил почтенному землевладельцу весь праздник: уж больно тот шипел и едва только не плевался.

— Я эту козу драную согласился в услужение взять только ради парнишки Ламбенов! Прицепилась, говорит, этакая пиявица, куда ж она, матери нет, отец обезножел… А она? Ей-Богу, велю ей всыпать розог!..

— Не божитесь, — нахмурился де Ла Ну. — А с пиявицей мы сами разберемся, без розог.

Пиявица в пестром праздничном наряде маячила в толпе под ручку с Ламбеном. Полковник уже знал, что она намеревается опять броситься ему в ноги — на этот раз требовать законного брака с якобы совратившим ее Жаном.

Якобы совративший ее Жан — немногим выше девицы Оно, зато раза в полтора шире в плечах и руки годны железо гнуть, понятно сразу, чем привлек и хищную Мари, и вербовщиков — смотрел по сторонам, будто мечтал или даже молился, чтобы открылась в стене дыра, а за ней оказались хоть те самые вербовщики, хоть земля-под-холмом, хоть даже франконцы. Праздничный синий колпак с тесьмой смял бы до неспасаемости, если бы обо что-то не кололся каждый раз, когда пытался сжать кулаки. От Мари, однако, не отходил. Может быть считал, что в самом деле совратил, а может думал, что хуже будет. Не отходил, а на святого Лаврентия на жаровне — прямо перед собой — глядел даже и с завистью.

По левую руку от будущего родича держалась горбатая Жанна. Не особенно и горбатая, так, перекошенная. Но личико у пряхи-грамотейки было с кулачок и такое злющее, что делалось ясно, отчего она со всеми своими полезными в доме умениями никому не сдалась: такую рожу на закате увидишь — и Господу душу отдашь с перепугу…

Девица Мари пестрым кулем повалилась на колени перед полковником — не отпуская запястья жениха, — и заголосила так, что толпа разом поворотилась к ней. Просила ожидаемого: заступиться за нее, обесчещенную коварным Жаном девицу. Полковник с омерзением отнял сапог, который девица норовила обнять свободной рукой, и оглянулся — Клод затерялся в толпе. Заминка грозила испортить весь замысел.

Потом за спиной у него ахнули, кто-то взвизгнул, кто-то свистнул. Полковник повернул голову и узрел торжественный выезд. Нарядная лошадь в шелковом чепраке, нарядный всадник в алом плаще — когда только успел, спрашивается?.. Даже у мальчишки, который хворостиной разгонял толпу перед конем, на шапке алело что-то яркое.

Вот это — не пестрое. Пестрое — дешево, выцветает под солнцем, линяет после первой стирки, а после второй становится светло-коричневым или грязно-серым с дополнительным оттенком. Но видно это и раньше. А когда краска впиталась в ткань до глубины волокна, когда ничем, кроме разве что крови, не вытеснить полуночно-синий, огненно-алый, тяжелый, масляный золотой, это не пестрота. Это власть. И это истина, ибо уже неизменна.

Даже те, кто говорит, что истина только в слове, все равно поддаются ей, когда она приходит цветом — такими сотворил людей Господь.

А из уст истины и власти тем временем раздается:

— Обесчестил и девичества лишил? Тогда запишите, что требую я перед общиной Пти-Марше и знатными людьми края, чтобы девица Мари, дочь Карла, именуемая Марикен, именем Оно, возвратила мне полновесную необрезанную серебряную монету тулузской чеканки, числом две, полученные от меня в дар за невинность.

У полковника аж глаза разбежались — столько примечательных картин нарисовалось вокруг. Вот Жанна Оно, словно громом пораженная, смотрит на сестрицу — того гляди в волосы вцепится. Вот будущий рекрут Ламбен, красный, как вареная свекла в полдень, с облегчением отдирает от себя цепкую руку Мари. Вот мальчишка, держащий поводья коня, выкликает на всю площадь: «А у ней две невинности-то!». Вот толпа соображает, и лица начинают кривиться от смеха, сначала сдерживаемого, а потом и вольного.

Вот сама дважды невинная Мари, все еще стоя на коленях, таращит глаза и хлопает обмякшим ртом.

Здесь, пожалуй, все. Здесь остается только следить за развитием событий. Потому что сегодня в доме семьи Оно будет большой скандал.

Скандал этот может многое прояснить — а кое-что уже прояснил. Мари — орудие, вот он крик: «Это все твои советы, ведьма горбатая!», но сестре она врала. «Замолчи, дура, люди вокруг!»

Господин де Эренбург довольно кивает и гудящим голосом объясняет, что он-то… Зла в том, чтобы взять в дом нечинную девицу, а хоть бы и для себя, он не видит, спровадить ее жениха подальше — мог бы, и тоже зла бы в этом не увидел, девиц на свете много, другую себе найдет где ни то, но ложным обвинением был обижен. А полковнику теперь — благодарен и половина черной кошки, пробежавшей с прошлого суда, теперь побелела до лилейного. Если девица Жанна хотела ссоры между военными и местной кликой, добилась она обратного.

Братья Жана Ламбена были не чета старшему: один кривой, один хромой. В рекруты не годились. А вот поднимать хай умели отлично. Так что с самого утра, спозаранку, господин полковник узнал, что старший и любимый брат Жан, выполняя поручение господина полковника, ушел ночью в лес по следам ведьмы — и не вернулся, и это не к добру, потому что ведьма Жанна как раз вернулась, и до утра в доме семейства Оно стоял дым коромыслом — там дрались, плакали, били горшки, старую тетку и вовсе выставили из дому…

Жану сбегать было не с чего, в семействе Оно ему, вытаскивавшему из дорожной грязи груженые телеги, никто повредить не мог. В лесу, однако, могло приключиться всякое даже и с опытным человеком, на то и лес. Особенно, ежели опытный человек подвыпил на радостях, что жениться не придется. В Великий пост — грех, и аукнуться могло. Говорить все это говорили, а искать искали. Нашли. Недалеко совсем лежал, в нескольких шагах от де эренбурговской как раз лесорубной прогалины, и невезение тут было ни при чем. Разве что в том смысле, что наткнуться ночью на три болта — большое невезение.

Над телом убитого де Ла Ну обнаружил, что его офицер для поручений может быть и страшен. По-взрослому, по-настоящему, без мальчишества. Тяжелая, свинцово-серая злоба на юном лице наводила жуть; и он молчал. Не выражал гнев, не грозил никому карами.

Именно Клоду принадлежала идея сделать Жана соглядатаем, а благодарный рекрут был готов ради избавителей и не на такие подвиги… но, кажется, они все в очередной раз недооценили опасность.

— Франконский арбалет, — протянул сержант. — Гляди-ка, метки…

Полковник услышал распоряжение вполголоса, и только после того — вопросительный взгляд. Он повидал много глаз, слепых от ярости. Долговязый подросток смотрел иначе. Черные от ненависти глаза, кажется, были всевидящими. Де Ла Ну кивком подтвердил приказ и махнул рукой: распоряжайтесь, сейчас не до чинов и церемоний. Он без слов знал, куда Клод отправил солдат: за девицами Оно, и так же четко знал, что сейчас они двинутся по следу.

Покойный Ламбен ходить по лесу умел как самая обычная деревенщина, не опасался и не стерегся, так что пройти по его следам труда не составляло.

Они быстро вышли к недавно оставленному лагерю. Сержант разворошил кострище. Под слоем влажного от росы пепла еще теплились угли.

— Как подстрелили — тут же и снялись…

— Сколько их? — полковник не знал, он ли спросил, или его… воспитанник. Его король.

— Шестеро, — подумав и поковыряв землю, ответил сержант. — Или семеро. Здоровые все бугаи, как на подбор.

Юноша скрипнул зубами. Да уж, паршиво вышло, подумал де Ла Ну. Мы-то думали, что тут какой-нибудь проповедник. Отправили парня на верную смерть. С голыми руками против семерых вооруженных франконцев. Вот и послужил Его Величеству Жан Ламбен, упокой Господь его душу…

Потом полковника пробрал холодок. Шестеро или семеро отборных солдат. По эту сторону границы. На обжитой стоянке, где их навещала Жанна-ведьма.

— Куда они ушли?

Сержант показал на тропу, которая вела на юг. Получалось, что отряд отправился в Пти-Марше? Не слишком ли дерзко даже для франконцев, знающих, что их укроют во многих домах?..

— На мельницу, — сказал Клод, и полковник не сразу понял, что это и ответ на его вопрос, и команда.

— Cтойте.

Применять что-либо, кроме голоса, полковнику не пришлось. Даже кричать не пришлось. Люди застыли как игроки в «медузу». Сержант и еще двое были рады застыть. Молодцы, отметить потом.

— Эти люди знают свое дело, — сказал полковник очень просто и очень скучно. — Эти люди знают свое дело, и они сняли беднягу Жана ночью, с расстояния в пару десятков шагов посреди леса, рядом с которым он вырос, да так, что закричать он не успел. И они бросили тело рядом с прогалиной, оставили след сюда, оставили след дальше. Судя по болтам, у них по меньшей мере два хороших арбалетчика… А на деле их наверняка больше, потому что наши северные соседи души не чают в этом виде оружия.

Офицер для особых поручений — снова офицер для особых поручений — благодарно кивнул. Потом кивнул еще раз…

— Прошу прощения, господин полковник. И еще раз прошу прощения, но засаду они устраивали на вас.

Прав. Прав-прав-прав, сказала птица на пустой ветке на третьем дереве справа, грач. Прав, потому что это франконцы и им очевидно — такая особа, как принц крови, адель из аделей, даже если ей взбредет в голову служить в войсках, даже если ей вздумается поохотиться на врага, никогда не остается одна. А уж слугам и военным хватит ума особу на мельницу не пустить, чтобы головой за нее потом не отвечать.

Де Ла Ну считал, что и его голова — слишком богатая добыча для франконского отряда. Поэтому на мельницу отправится рота солдат под командованием вот этого усатого сержанта, Марсей его прозвание, ибо он урожденный марселец. Опытный вояка, двадцать лет на северной границе. Сам все прекрасно понимает.

Сержант действительно понимал — и прежде чем отправиться на дальнюю мельницу, не чинясь, попросил у полковника и Клода… плащи. Мол, приметные. Не успел еще де Ла Ну набрать воздуха в грудь, чтобы спросить, на кого же у сержанта Марсея хватит глупости надеть те плащи, как полковнику хором объяснили: на чучела. Потому что к мельнице ведет хорошая торная дорога, телеги проходят. А вокруг деревья, ельник там, снизошел сержант до объяснения, а еще к мельнице можно по берегу через луг, низинка там…

Де Ла Ну согласился с тем, что дорога через ельник — отличное место для неглупой засады, с тем, что мельницу нужно обходить через низинку, а плащи на чучелах отличный обманный ход. Добавил:

— Лошадей попортят — ты у меня до Страшного Суда не расплатишься…

Угроза была страшной, сержант сглотнул, кивнул и засобирался.

— Уж не на той ли мельнице вы сегодня ночевали? — зачем-то спросил де Ла Ну и потер лоб. Он был совершенно уверен, что Клод ночевал в полку, за стенкой от него самого, но за юношей водилось всякое, а вездесущесть и вовсе была у него в обычае.

— Я туда заезжал и вернулся уже после заката.

А я даже не заметил, что он вечером отлучался, подумал полковник. И если я не заметил, то и многие не заметили тоже. Поди теперь разбери, на кого именно засада — если она там, конечно, вообще есть, — и по чью душу франконцы шли на мельницу поутру. Очень уж близко к Пти-Марше стояли эти ребята, опасно близко, вот, Ламбен на них напоролся, кто-то еще мог. Не совсем же без цели они тут куковали?

— А туда ехали через земли Эренбургов?

Клод кивнул. Да, ехал не таясь. Значит, не приходится гадать, кто рассказал об этом франконцам.

— Девица Жанна и ее сестра, но особенно Жанна. — сказал полковник. — И если мы с вами думаем правильно, то у нас по округе еще будут шляться стрелки, двое или трое.

— Чучела? — спросил Клод.

— Чучела могут помочь, а могут не помочь, если нам не повезло и это понимающие люди. Вы везучий человек?

Офицер для поручений чуть выпрямился, повел головой.

— Чрезвычайно везучий. — сказал принц Клавдий. — Так вы говорите, Жанна?

— Я говорю Жанна, — повторил полковник. — Даже если у нее от начала не было такого намерения, в чем я сомневаюсь, ей пришлось как-то оправдываться за вчерашний конфуз. Впрочем, нет смысла гадать, нужно спрашивать.

Девиц Оно уже притащили к штабу. Выглядели обе паршиво, но синяки и ссадины у обоих были не очень свежие. Надо понимать, любящие сестрички вчера неоднократно передрались.

Де Ла Ну уставился на ревущую Мари и задравшую нос-пуговицу к небу Жанну в легком недоумении. Допросить лазутчика с пристрастием ему бы труда не составило. Дело неприятное, но знакомое каждому человеку войны. Но две бабы? Не доводилось заниматься таким судом и таким следствием, чтобы допрашивать женщин силой — сначала не случалось, а потом не по чину стало. И что? Высечь их, приказать поколотить или что там еще делают с длиннохвостым юбочным племенем? Или начать с расспросов?

Расспросы пользы не принесли. Мари все также рыдала, всхлипывала и размазывала рукавом сопли. Клялась, что ничего не знает. Искать заступничества у полковника ее надоумила сестра. Про деньги она ничего не говорила, потому что знала, что Жанна отберет, а Мари эти деньги хотела после свадьбы пустить на обзаведение своим хозяйством. Или, если уж свадьбы в этот раз не случится, то взять на приданое. И в господском доме не без женихов…

— Жана убили. Ночью, в лесу, франконцы, — сообщил де Ла Ну. — И если я сей же момент не услышу, что они там делали, я велю вас выпороть.

После этого Мари, наверное, можно было отпускать. Если бы ее не держали за руки и за косы, она бы прямо тут и забилась в падучей. Не знала. И то ли и впрямь влюбилась, то ли хоть капля стыда в ней осталась, но рыдания были искренними — как и проклятия в адрес сестры, гадюки, змеюки, уродки и так далее, которая со своей ересью и спесью погубила и христианскую душу, и ее, Мари, будущее.

Жанна, судя по всему, тоже не знала — но огорчения ей это известие не доставило, а слезы ее высохли, она поджала губы-ниточки и опять уставилась в небеса. Мученица предо львами, да и только.

— Господин полковник… — офицер для поручений уже отченашей пять подошел и теперь смотрел на девиц Оно как портной на трудного клиента. — Я распорядился прикатить на задний двор бочку и натаскать воды, и кузнеца позвать.

— А почему не в колодец? — водой здесь даже злоречие лечат, хорошее дело — страха много, вреда мало, а если сознание потеряют, отливать легко.

— Долго вытаскивать, — пояснил Клод, — и мне говорили в столице, что вода от этого портится, люди потом болеют. Бочку не так жалко.

Полковник подавил желание обернуться. Что-то было у офицера в голосе, что наводило на нехорошие мысли. Предвкушение какое-то, привычное, старое. Не принцем Клавдием пахло здесь, а как бы не самим Его Величеством.

— А кузнеца зачем?

— С переносным горном и инструментами.

— Похоже, вы в этом понимаете побольше моего…

— Да, господин полковник, — вежливо сказали над ухом. Де Ла Ну подумал, что еще год, и голос звучать будет сверху.

Принц-офицер-племянник короля действительно понимал — и не ограничивался распоряжениями. Кузнец подавал раскаленные инструменты, солдаты держали, а расспрашивал и угрожал Клод самостоятельно — и самостоятельно же макал Жанну головой в бочку. Сугубого нарушения этикета и приличий никто, кажется, не замечал. Зато во всем остальном происходящее нагоняло легкую жуть даже на полковника. Девица Мари, которую Клод отчего-то не велел отпускать, давно уже валялась без чувств. Хотя, кажется, на самом деле допросчик только один раз прихватил Жанну раскаленными клещами, и то — за ухо. Обещал он куда больше.

И что-то во всем этом было противоестественное. Видно, не одному полковнику так казалось, потому что девица Жанна рванулась, поползла по земле с невнятным криком, а потом села и заплакала…

Офицер, которому этого не поручали, кивнул сержанту, мол, облей — и вторую тоже, пусть просыпается. А потом повернулся к командиру — спрашивайте, теперь можно.

Оказалось, можно.

Говорила она много и внятно — писец торопился, но успевал и не сбивался.

Франконцы пришли неделю назад. Кто указал им место в лесу, Жанна не знала. Сама она ходила к ним трижды. Это настоящие франконцы, солдаты, в доспехе. Как благородные господа, только там нет господ. Шестеро или семеро — ночью не разглядела. Они расспрашивали о Пти-Марше и окрестностях, и без Жанны были хорошо осведомлены о делах в округе. Провизию они то ли принесли с собой, то ли им еще кто-то носил, но не Жанна. Зачем именно они явились, она не знает. Говорили, что защитить арендаторов от поборов, помочь им побить мытарей — но сами сидели в лесу и не высовывались. Про то, что Его Высочество завел себе новую потаскуху на той самой мельнице, где собираются местные вильгельмиане, Жанна им, конечно, рассказала — и про собственные подозрения насчет мельника тоже.

Сама она ничего не спрашивала, лишнего знать не хотела, а нелишнее было и без того понятно: все эти слабоверы за должалый клин земли дрожат, за брюкву свою и репу, и отруби. Мятеж они задумали, как же. Вымогательство это, а не мятеж, и делу веры от него пользы нет. Сумеют с королем договориться — так все останется, почти как было. Не сумеют и разгонят их, тоже толку не будет, прибьют, оштрафуют… ну сбежит десяток, а вся округа на месте останется. Чтобы земля истинной веры пришла сюда или они подались туда, им под седалищем огонь нужен. И из принца, живого ли, мертвого ли, такой огонь получился бы, особенно, если бы в первые дни искать его стало некому…

В этот момент во двор вбежал сержант Марсей. Была у него такая манера, по делу либо бегать, либо скакать полевым галопом. Де Ла Ну только приподнял бровь и велел ему докладывать при всех.

Доклад был кратким и неприятным по сути. На мельнице и впрямь засело пятеро франконцев. Сражались они «чисто звери», и стоила эта схватка жизни семерым солдатам, а еще четверо были ранены достаточно серьезно. Мельницу по ходу дела подожгли — последнего выкуривали. А мельник что — да ничего мельник, нет уже того мельника, зарезали еще утром, и мельничиху, и вообще только детей пощадили, но заперли в погребе, а мельницу же…

…клинок звякнул о клинок у самой шеи Жанны Оно.

— Ее будут судить королевским судом, — спокойно сказал принц. — И повесят. После публичных признаний.

— К-королевский суд… обычно не судит мертвых. Мертвых этого звания. А девица Оно мертва. Я говорю… мертва. Приберите здесь, — кивает полковник тем, кто поближе. — Остальные могут идти.

Офицер для поручений убирает оружие.

— Я второй раз за сегодня поторопился, господин полковник. Вы опять правы, а девица Оно — мертва.

Он уже представил себе дело о покушении на принца крови и то, во что Его Величество превратит это дело. И все то, что перекошенная Жанна, не мученица и не героиня, наговорит, когда за нее возьмутся те, от кого молодой человек набрался таких странных привычек.

Мальчику все ясно — и это хорошо. Мальчик не хочет вредить округе больше, чем нужно — и это вдвойне хорошо. И пусть он думает, что причина — в расчете и политических последствиях, это правильно, так и нужно действовать, этому нужно учиться. Потому что, на самом-то деле это был его, полковничий, мельник, его мельница, его ребятишки и какая-то иудина дочь…

Иудину дочь полковник просто засунул все в ту же бочку — и своевременно не вытащил, держал за жидкую косу, пока та не обмякла. Мертвая Жанна не особо сопротивлялась, а потом и действительно стала мертвой.

При этом он что-то говорил; кажется, разумно и по делу:

— Пятерых дохлых франконцев Его Величеству хватит, чтобы засвидетельствовать нарушение перемирия. Распорядитесь их засолить и везти в Орлеан. У нас в окрестностях два хороших арбалетчика. Что-то мне подсказывает, что так просто с подпаленными хвостами они не уйдут. В Пти-Марше… надо объявить. Завтра. А пока пусть рота Марсея идет в трактир.

— Гос…

Кажется, сержант не поспевал за ним.

— Пропивать награду, поминать убитых, мельника, семью мельника и Жана Ламбена, ругать франконцев, черт их побери, это не ругательство, это пожелание, не вполне христианское, за что я потом попрошу прощения.

Понял. Поймал награду. Что ж, к вечеру новости доберутся достаточно далеко, к утру на настроениях в Пти-Марше можно будет жарить яичницу, а к субботе вскипит и округа, чем мы и воспользуемся. И хорошо, что нужно ждать, а то настроение неподходящее для Соломона.

Три десятка скоро и занятие не из особо благословенных, всего нахлебаешься, но как-то и не мешает, а тут попадется девица Оно — и сколько потом с Богом разговаривать не сможешь?

— А плащи? — бросил полковник вслед сержанту.

— Один спортили малость, — марселец с поклоном развел руками. — Две стрелы с двух сторон, а одной бы хватило… а потом поняли, ушли. Люди за ними сразу пошли, все как положено, господин полковник, не беспокойтесь. Если раньше не догонят, к ночи вернутся. А хорошо бы, конечно, с утра облаву…

— Будет и облава, — кивнул де Ла Ну. — C утра.

И облава, и все остальное.

Он заходит в дом, сам наливает себе воды — к нему в такие минуты стараются не подходить даже с чем положено, выучились. Даже офицер для поручений не двигается.