Мера за меру [СИ]

Последнего полковник не стал вслух говорить при молодом человеке, зато произнес, как бы рассуждая сам с собой, при одном из сопровождающих лиц не-принца.

К вечеру полковника осенило. Он позвал гостя и изложил ему свои соображения — и, должно быть, сама Богородица была на стороне де Ла Ну, сотворив небольшое чудо, поскольку человек тайной стражи с соображениями согласился.

С ними согласился даже Клод — временно вновь Его Высочество принц Клавдий, хотя его согласия никто не спрашивал. Его просто известили устным приказом, что завтра в полк прибудет вызванный им из столицы отряд его личной гвардии, но так как в полку места на них нет, то расквартированы прибывшие будут в Пти-Марше. После чего Его Высочеству надлежит немедля приступить к исполнению своих обязанностей — обучению отряда, для чего разрешается привлекать более опытных офицеров.

Ну а людям менее наивным ничего объяснять не надо. Что тут объяснять: принцу здесь понравилось, принц остается на какое-то время — как же человеку его положения можно оказаться без подобающей свиты, даже если по армейскому обычаю он сейчас никто? Да и область приграничная, опасная. Сейчас, конечно, мир, но легко представить, что кто-нибудь с той стороны соблазнится ценной добычей. Костей же не соберем и зубов не сосчитаем. Лучше сразу показать, что Его Светлость под надежной охраной и меньше чем с армией за ним не ходи.

Дюжина солдат прибыла своевременно, все в новых шапках с лентами в цвет принца. Расквартировалась и существенно пополнила доходы всех трех местных виноторговцев, совершая возлияния во здравие Его Высочества. Де Ла Ну был вполне доволен. Принц… по крайней мере, не выражал негодование вслух. По мнению полковника, он попросту был рад, но не подавал виду. Все-таки какое-то разнообразие по сравнению с довольно обыденным и монотонным штабным существованием, да и более подобающее положение. Хотя если малолетний принц и имел соответствующие сословию и крови амбиции, то в расположении полка их тщательно скрывал.

Помнить, сколько ему лет, было тяжело. Здесь кровь предков сказывалась вполне — ни ростом, ни силой, ни чем иным Господь мальчика не обидел, наоборот. Только по всем законам крови этой положено было быть горячей. Да в эти годы она у всех горяча. Должна быть горяча. Полковник начал ловить себя на том, что здравая осторожность по отношению к королю окончательно сменяется сильной неприязнью. Неподобающее чувство. И опасное.

Справки он конечно навел. Негромко, но не особо скрываясь — кто бы не наводил, свались ему на голову такой подарочек? Быстро узнал: Его Светлость действительно был любимчиком Его Величества, со всем, что это за собой влекло. Несмотря на милость короля, а возможно и благодаря ей, за последние три года принц Клавдий трижды тяжело болел, впрочем, в этом возрасте трудно наверняка указать причины… Оправившись после очередного приступа Его Светлость внезапно попросил у Его Величества милостивого разрешения познакомиться с основами военного дела — и каким-то образом получил его.

Последнее было, если задуматься, самым странным событием из всех перечисленных.

— Это закон. «Эмендата» гласит: «В королевских походах должен участвовать каждый свободный мужчина, владеющий пятью мансами; а также тот, кто владеет четырьмя; и тот, кто владеет тремя». В качестве аллода я владею большим, — констатирует свободный человек. — А еще есть и бенефиции…

— Совершеннолетний мужчина? — интересуется слушатель. Он сидит, аккуратно положив подбородок на ладонь и может быть служить аллегорией доброжелательного любопытства.

— О совершеннолетии там ничего и нигде не сказано, но это не составляет затруднения, — удовлетворенно поясняет свободный человек. — Старые германские законы утверждают, что мальчик делается мужчиной, когда ему дарят боевое оружие. По этим меркам я стал совершеннолетним в пять. Это будет трудно оспорить, оружие мне дарил лично Его Величество. Франки, впрочем, переняли потом ромский обычай и стали считать совершеннолетие от первого бритья…

— Не очень сложно побриться при свидетелях…

— При семи свободнорожденных свидетелях, — дополняет свободный человек. — Я подумывал о дюжине, но потом решил, что это излишество и буквализм, не подобающие моему положению.

— Если можно предьявить вещественные доказательства.

— Я изыскал.

— Но, — беспокоится слушатель, — церковь считает возрастом брака дважды по семь лет, а значит срок совершеннолетия…

— Нерелевантно. В кодексе четко указано — несовершеннолетний не может быть наказан за нарушение королевского мира. И этот же закон назначает время ответственности за это преступление с двенадцати. Что и требовалось доказать.

— А Его Величество?

— А Его Величество ожидаемо… постановил, что человек, способный все это прочесть и не перепутать, несомненно, может служить в войсках.

Самого принца де Ла Ну не то чтобы опасался или недолюбливал, но весь этот набор странностей и несоответствий заставлял постоянно быть настороже. Перед ним был не обычный высокородный юнец с хорошими задатками, которые нужно тщательно шлифовать и направлять, чтобы раскрыть во всей красе замысел Господень, а нечто иное, не имеющее себе подобия в опыте де Ла Ну. Причем, по наблюдениям полковника, у всех прочих в полку таких затруднений не возникало. Они распоряжались Клодом, хвастались перед Клодом, искали расположения Клода, не замечали Клода, пили с ним, угощали его, менялись с ним украшениями… в общем, всем полком участвовали в мистерии «Принц под маской», и не видели никаких странностей, а все несоответствия сами себе объясняли положением, происхождением, кровью, дарованиями, милостью Божией и чем угодно еще. Де Ла Ну привык к тому, что люди не слишком наблюдательны, но мера и степень в данном случае его тоже настораживали.

Неделю дюжина «гвардейцев» с рассвета до заката маршировала по сжатым полям и стреляла по мишеням в лесах, а с заката до рассвета колобродила в Пти-Марше. Человек короля — при них, в роли сержанта; и Клод при них, в роли лейтенанта без патента. Может быть, кого-то эта компания и насторожила, но де Ла Ну не обнаруживал никаких следов этой тревоги.

Сначала подходящая семья обнаружилась в торговом обозе, идущем на север. Переселенцы с документами — у нас с Франконией мир… На них посмотрели издали, поняли — не то. Потом местные шептуны принесли немного пыли, песчинка здесь, песчинка там. Не то. Обычные кабальные, польстившиеся даже не на веру, а на возможность вырваться из зависимости, такие всегда бегут и почти всегда — с семьями. У кого-то получается, у многих, на самом деле. Потом, потом, потом…

— Я вам повторяю, капитан, это не они. Извольте слушать. — Это говорит не Клод, офицер без патента при штабе полка, это говорит племянник короля, и его — никуда не денешься — приходится слушать.

— Это не они. Это подмена или приманка или просто не те люди. Но в любом случае, мы их уже схватили и попались.

— Ваша Светлость, почему вы так уверены… — да мало ли что ему могло в голову ударить?

— Он не кашляет. Этот человек восемь лет проработал в Арсенале — и он не кашляет? У него ожоги от искр и почти нет ожогов от текучего металла. И вон то пятно над левым глазом, ему несколько месяцев, не больше. Это кузнец, может быть, хороший. Но не литейщик…

Полковник де Ла Ну не присутствовал при этом эпизоде. Ему просто рассказали, что молодой человек был исключительно убедителен — и он настоял на своем: франконцев, встречавших подставную семью, необходимо догнать и убить или взять в плен. Иначе они сообщат о том, что на месте встречи их подстерегала засада. И сделать это нужно немедленно, и сделать это нужно в приграничных лесах, пока еще они не успели подать сигналы своим. Выследить и уничтожить. Если все — и беглецы, и встречающие — пропадут бесследно, тому может быть шесть дюжин причин. Если франконцы доложат о засаде, эти шесть дюжин сократятся до одной.

— Я предпочту, — сказал принц, — чтобы мой дядя упрекал меня в излишнем рвении, а не в том, что я пренебрег его приказом и интересами страны.

«Не хотите прислушаться к голосу разума, так прислушайтесь к голосу страха». — сказал принц.

И они прислушались.

Прямо после короткой схватки, прямо после короткой перепалки, оставив с пленниками двоих легкораненых солдат и двоих здоровых с лишними припасами. Налегке — и наобум, без проводника, по горячему следу, по красному следу: среди франконцев тоже были раненые… Догнали почти на той стороне, а может быть и просто на той. Главное — еще в лесу, главное, гнали плотно. Самое главное — достали всех. Его Высочество никаких подвигов не совершил, просто не мешался под ногами, был уместен. А потом дал совет, которому предпочли последовать еще на стадии безличного, в воздух сказанного. Не дожидаясь падающей на плечи невидимой мантии и серии вежливых угроз. Предпочли, а потому, собравшись вместе, двинулись не на юг к Пти-Марше, а вдоль границы, к Сен-Кантену. Там город, там крепость. Там можно пленных спрятать и надежно запереть, чтобы вышло: не захвачены, не убиты. Исчезли.

Только сдав пленных командиру крепости, лейтенант-без-патента Валуа-Ангулем соизволил отправить в Пти-Марше гонца к полковнику де Ла Ну. К тому моменту уже никто не сомневался в том, кто на самом деле командует отрядом, и что командует им — по праву не старшинства, не опыта, но абсолютного и бесспорного превосходства.

Получив краткий отчет, де Ла Ну выругался так, словно никогда и не слыхал, что сквернословящие не наследуют рая. Увидев пред собою принца — или опять штабного мальчишку на посылках, — полковник мстительно приветствовал его коротким кивком и не задал ни одного вопроса до самого обеда.

А вот после обеда спросил. Вернее попросил младшего полувременного полуофицера сказать: где была совершена ошибка. Не первая, почти неизбежная, когда среди партии беглецов-кабальников обнаружился человек, совпадающий по всем приметам, а… более поздняя.

— Я должен был известить вас. — ответил Клод, очень отчетливо Клод, а не Клавдий. — Я обязан был известить вас, письменно. Еще четверть часа ничего бы не решили. И отправить второго гонца, когда мы сделали дело. У нас были лишние люди.

— Ну… — пожал плечами полковник. — С точки зрения военной вы не так уж и ошиблись. Интересы сохранения тайны позволяли пренебречь своевременным донесением.

— Это и была ошибка. Я рассуждал с военной точки зрения и только с военной. — Отрок жестоковыйный даже слегка покраснел. Неровно, пятнами.

— Следующий раз попытайтесь учесть разные интересы, — по возможности холодно сказал де Ла Ну. Его слегка знобило и он чувствовал себя непозволительно раздраженным и сентиментальным одновременно. Только сейчас он окончательно понял, что трое суток переживал не за себя и не ввиду королевского гнева, а за это невыносимое… творение Господне, сконфуженно тянувшее пиво из кружки так, что нос утопал в пене.

— Простите, — добавил он, — я неточно выразился. Не попытайтесь. Учитывайте. Это распоряжение старшего по званию.

Для всех, помимо Клода и полковника, история звучала так: юный командующий завел свой невеликий отряд в леса чуть дальше — увлекся охотой, натолкнулся там на отряд франконских нарушителей границы и дал ему бой. Ни о каких беглых кузнецах речи не шло. Солдаты тайной стражи прекрасно умели держать язык за зубами даже в пьяном виде.

Клод пожал некоторое количество восхищения, одобрения, нравоучений и легкой зависти; вынужден был закатить пирушку и щедро напоить приглашенных отличным вином из собственных запасов. Все это его, кажется, немного тяготило — но лишь самую малость. Юноша вообще был достаточно молчалив, не слишком дружелюбен и несколько мрачноват, что не отталкивало от него сослуживцев, но очерчивало определенную границу, которую никто не отваживался переступать.

Потом пришло письмо — обычное. Другой, куда менее опасный дядюшка принца, епископ, брат отца, благодарил за прием, оказанный молодому родичу, просил не оставлять его попечением и впредь, более чем прозрачно намекал, что отныне полковник де Ла Ну может обращаться к нему самому с просьбами… причем, с практически любыми просьбами, и не встретит отказа.

О письме прознали быстро, содержание его полковник и не думал скрывать — и не особенно удивился, заметив, что «младший офицер» стал напряжен и внимателен, как в первые дни. Потому что на самом деле, письмо означало «Берегитесь, вас заметили».

Предложением де Ла Ну, конечно же, воспользовался, как того требовали правила вежества. У него хватало молодой армориканской родни, которая начинала службу в его полку, но хватало и молодой родни, избравшей духовную стезю, так что полковник ответил епископу покорнейшей просьбой не оставить вниманием двух почтительных юнцов. Потом нашлась еще пара младших братьев у капитанов его полка, и, разумеется, полковник не отказался от щедрых выражений благодарности.

Если Дама Фортуна тащит тебя на свое колесо, выдернуть у нее как много больше перьев на выстилку гнезд — дело не только чести, но и тактики. Конечно, большая часть благодарности не устоит перед монаршим гневом… но пока что Его Величество, чего бы он ни хотел тайно (да еще хотел ли?), не собирался выражать эту волю прямо. А в маневренной войне на пересеченной местности фляга воды, мешок овса, вовремя поданный сигнал уже могут подарить победу — или жизнь на еще один день.

Гром грянул в первый день Адвента.

Посланник Зевца-Громовержца, легконогий Меркурий… то есть, королевский гонец, привез письмо Его Величества полковнику де Ла Ну. Исключительно польщенный такой нежданной честью полковник де Ла Ну оказал все необходимые почести и гонцу, и свитку с печатями, а потом вскрыл и обнаружил, что это — действительно письмо, не приказ, не повеление. Его королевское Величество Людовик, седьмой король сего имени, адресовался лично к шевалье полковнику де Ла Ну и благодарил его за верную службу, после чего сообщал, что не гневается на полковника за нарушение королевского мира, ибо имеет подробнейшие сведения о том, кто в этом нарушении повинен и желает еще до наступления Рождества видеть пред собой означенного виновника, дабы свершить справедливость.

Тон письма явным образом подсказывал, какого именно свойства будет эта справедливость, а формулировки убеждали де Ла Ну в том, что король не забыл принцевых доказательств своего совершеннолетия, и более того, почувствовал себя оскорбленным — и вот, припомнил при первом удобном случае.

Три против десяти поставил бы де Ла Ну на то, что ко времени возвращения принца Клавдия в столицу, все изменится. Нрав Его Величества был переменчив, а кроме того, Его Величество вряд ли забудет, что у него есть только один сын — и тот слаб здоровьем. Тем более, что здоровье это может резко ухудшиться, если кто-то из двоих следующих в линии наследования — принц Клавдий или принц Луи, — вдруг сойдет с круга. Десять к трем поставил бы де Ла Ну на то, что шлея, залетевшая под королевскую мантию, была особо кусача и ядовита, а потому Его Величество примется потакать своему нраву, не считаясь с доводами рассудка. И сто к одному поставил бы на то, что в самом лучшем случае все просто вернется на те круги, с которых королевский племянник уже сбежал при первой возможности, воспользовавшись бритвой и Салическим кодексом.

Сверх всего этого Оливье де Ла Ну помнил, что Господь не уважает азартные игры.

Полковник де Ла Ну пил в одиночестве, вопреки своему обыкновению, и пил куда больше, чем обычно, впрочем, извинением ему могла бы послужить скверная зябкая и промозглая погода, которая прямо-таки требовала горячего вина с пряностями и медом, и побольше. Пил и размышлял о том, готов ли лично он отдать своего офицера для особых поручений этой самой королевской шлее. В этот совершенно неподходщий момент к нему пожаловал — без спроса, вопреки обыкновению, и тут-то уж ничего не могло извинить нарушение субординации и полковых приличий — собственно офицер. Шансы шлеи стали стремительно расти.

Молодой человек поинтересовался письмом. Молодому человеку было отвечено, что все, что офицеру для поручений необходимо знать по службе, он узнает, своевременно… или своевременно. Содержимое личных писем начальства в список необходимого не входит в любом случае. Молодой человек чуть выпрямился, повел плечами, и… и не успел ничего сказать, поскольку ему сообщили с настырной винной педантичностью, что все, что было сказано раньше, было сказано подчиненному, а разговаривать на эти темы с принцем полковник де Ла Ну не станет. Он и с королем не станет. Тем более, что это вообще не его король. Арморикой, слава Богу, правит Ее Величество Жанна, а вернее регентский совет при Ее Величестве и… чужой король, который награждает за то, что стоит того, а главное — платит деньги вовремя, может рассчитывать на многое и еще на многое сверху, но есть вещи, которых он не покупал, этот король, потому что они никогда не продавались.

Молодой человек благоразумно ретировался, даже отвесив на пороге полноразмерный подобающий поклон.

Де Ла Ну допил кувшин вина и вместо следующего потребовал лучшей бумаги и лучших чернил. Будить писаря было долго; чернила и бумагу ему принес офицер для поручений — судя по качеству оных, из своих собственных запасов. Де Ла Ну поблагодарил — и услал офицера спать, после чего не поленился лично пройти до наружной двери и запереть ее изнутри на засов. Ставни и без того были закрыты по причине погоды. Совершив все эти предосторожности, полковник взялся за перо и принялся сочинять послание королю. Медлить было нельзя: гонец имел строжайшее распоряжение отбыть утром на рассвете, а полковник был уверен, что если король не получит ответ из рук гонца, то уже никакие чудеса не выбьют из него желание получить ответ из рук принца Клавдия, доставленного ко двору под стражей.

Вызванный гонец подтвердил подозрения. Не словами, конечно же, и не видом — вполне бодрым, несмотря на неурочное время, а запахом. Королевские гонцы, конечно, в сравнении, живут много получше иных прочих, но не родился еще тот курьер, который откажется выпить хорошего лузитанского, особенно в местах, где его почти ни за какие деньги не купишь. Конечно, пил и конечно, поминал здоровье Его Величества и Его Светлости, но сейчас опыт и ответственность погонят его спать. А сон будет крепким.

Гонец заботливо принял послание, проверил печати, обернул в какую-то рогожку и спрятал в сумку. Поклонился, скрывая зевок.

Полночь уже миновала, подумал де Ла Ну, посмотрел на небо — и увидел вместо непроглядной хмури мелкие, по-зимнему колючие звезды. Любоваться ими ему предстояло до рассвета.

Через полчаса или около того ветер пригнал тучу, из которой посыпались легкие снежинки. Полковник так удачно слился со стволом дерева, что и его этим зимним снегом изрядно припорошило, а поземка полностью слизала следы — так что сколько ни вглядывался во тьму двора один молодой человек, ничего подозрительного не заметил. Де Ла Ну поблагодарил того волка, с которого была содрана шкура, пошедшая на подкладку его сапог: он еще не успел окончательно замерзнуть.

Гонец особых мер предосторожности не принимал — переписка не секретная, да и любопытствующим откуда бы взяться? Так что добраться до почты мог любой желающий, согласный пройтись немного по ночному холоду.

Интересно, что молодой человек не стал посылать одного из своих сопровождающих. Не доверяет или, наоборот, доверяет и не хотел бы вмешивать. Так ли, иначе ли, жаль, что он пришел, но хорошо, что пришел сам и один. Теперь почти точно обойдется без шума.

Тень двигалась по двору очень уверенно, словно Клод видел в темноте как сова, и совершенно беззвучно, на зависть той сове. Но вот читать в темноте он все-таки не мог, а к себе идти отчего-то не пожелал. Де Ла Ну не возражал. Его вполне устраивало, что юноша прошмыгнул в стойла и там, в предбаннике, запалил тоненькую свечу. Его еще более устраивало, что возясь с трудом и огнивом, похититель чужих писем на время перестал оглядываться и прислушиваться. Теперь полковника от скверного подчиненного отделяла только тонкая дощатая дверь с достаточно крупными щелями, а сам он был виден как на ладони, освещенный огнем свечи.

Горбоносый профиль этот, в переменчивом плеске пламени, был достоин всяческих комплиментов и сочетал отроческую нежность с обещанием стать суровым ликом достойного мужа. Де Ла Ну еще раз отметил, что принц хорош, как юноша Давид, и сложен на редкость пропорционально — а потом с удовольствием заметил, как юный Давид зевает над серединой письма, и растирает глаза мокрой варежкой, на которой уже растаяли снежинки. Мгновение торжества бодрило и согревало не хуже горячего вина или крепкого кофе.

Он очень постарался. Он был тщателен, медлителен и уныл. Полуночный счет овец в сравнении казлся живым и очень непредсказуемым занятием. Из письма следовало, что вот есть полк, которым милостью короля, командует господин де Ла Ну, а это граница, которая частью своей хранится полком, который… а это молодой человек, чьим порывам вполне подобает охладиться, а самому ему остепениться, для чего более чем пригодится — мысль была упакована в нужное количество оборотов, обстоятельств и, конечно же, ошибок. Наивный армориканец, хороший военный, но человек простой и скучный, пишет по латыни, как дома учили, так что Его Величество, если не заснет, в двух или трех местах еще и посмеется.

Если же свести все длинное, монотонное, занудное и зубодробительно почтительное письмо к паре фраз, то получилось бы что-то вроде «Какой-то негодяй осмелился сообщить Вашему Величеству негодные сведения, ибо у меня, полковника де Ла Ну, офицеры без патента не шкодничают, не самовольничают и королевский мир не нарушают. Все действия, которые осуществлялись тут совместно с тайной стражей Вашего Величества, производились мною, по моей воле и вине, а если непосредственно осуществляли их некоторые подчиненные, так на то и подчинены они мне, как я — Вам, чтобы только проводить Вашу неоспоримую волю».

Распахнуть дверь, тихо. Войти, бысто и тихо же. Перехватить руку, ту, что со свечой. Сказать:

— Если вы зальете бумагу воском, я не стану ее переписывать заново.

Оценить лицо, выражение, позу, то, что вторую руку перехватывать не пришлось. Добавить к оценке отсутствие шума.

Слегка утопить в ней предыдущее разочарование: мальчику все-таки те двенадцать, что ему есть, а не пятнадцать, на которые он выглядит. И людей, которым он мог доверять безоглядно, он потерял, когда ему было… семь? Восемь? Дети в этом возрасте быстро забывают и быстро учатся.

— Я не буду говорить вам о том, что свободному совершеннолетнему мужчине вашей крови и вашего титула не подобает читать чужие письма, поскольку мы с вами прекрасно понимаем, что вам и приходилось, и впредь придется делать это. Такова жизнь. Я не буду говорить вам о том, что свободному совершеннолетнему мужчине вашей крови и вашего титула имеет смысл доверять людям. Смысла в этом для вас нет, и вы знаете об этом куда больше меня. Таковы ваши обстоятельства. Я скажу вам нечто противоположное… — полковник лишь мгновение колебался с выбором обращения, но не определился и остановился на промежуточном: — юноша. Вам, со всей вашей кровью, титулом, положением и обстоятельствами срочно необходимо научиться более заботиться о себе. И научиться без споров и возражений принимать чужие преданность и верность, а также желание сложить за вас голову. Чего, обратите внимание, я не делал и надеюсь впредь избежать такой надобности.

Молодой человек застыл столбом, если бы конечно на свете бывали столбы, так легко и непринужденно меняющие цвет — да еще частями. Даже при свече нетрудно разобрать: вот тут он красный, вот тут синюшно-бледный, а вот тут в цвет спелой шелковицы ушел. Вредная для двора особенность.

— Как я понимаю, — пояснил полковник, отпуская руку, — вы выбрали мою скромную особу не только за… общую удаленность от столицы и плохую проходимость здешних дорог, но и потому, что составили себе некоторое мнение о том, чему от меня можно с пользой научиться. Так делайте же выводы из собственных выводов.

Радужный столб молчал — если иные юнцы в минуту переживаний делались суетливы и говорливы, то этот обычно умолкал, надувался и даже не мигал. Приносить искренние извинения принц явно не умел, неискренние — не хотел, и вообще все это ему необходимо было обдумать, что и читалось на — в кои-то веки — лишившемся обычной непроницаемости лице.

— Идите спать, — буркнул де Ла Ну. — Нет, погодите… сначала запечатайте письмо как было и верните на место. Не как сейчас, а как было до того.

И удовлетворенно ухмыльнулся про себя: ключ от наружной двери он прятал в рукаве, так что нахалу предстояло повозиться в поисках запасного, потом проникнуть в кабинет, потом добраться до шкатулки с воском и печатями, выбрать нужные, не зажигая огня…

Но оказалось, что ключ у нахала был. Свой. Что наводило на дополнительные мысли. Тем не менее, со шкатулкой и печатями он провозился достаточно долго, чтобы порадовать сердце любого педагога.

Утром гонец уехал, а офицер для поручений за весь следуюший день даже и не зевнул. Что им, молодым.

Дальнейшее можно было считать местью в стиле полковника де Ла Ну. Объявив юному офицеру, что хватит уже бездарно тратить время, полковник сообщил также ему и свидетелям, что намеревается снискать в этом мире славу наставника будущего коннетабля. Будущего коннетабля он осчастливил тем, что простому офицеру позволительно быть несведушим дураком — а вот великому полководцу необходимо знать о военном деле все. То есть, именно все. И начиная не со сражений прошлого, а с трудов кузнеца, шорника, кашевара и плотника, полкового лекаря и фуражира, без которых война, как известно, не делается.

Будущий коннетабль и великий полководец приступил к изучению азов воинского дела с энтузиазмом. Через некоторое время полковник начал ощущать объектом мести уже себя. Нет, прилежный ученик не делал ничего дурного. Он просто был старателен, дотошен, вездесущ и неутомим. Он удивительно быстро и удивительно глубоко разбирался в предмете изучения, после чего начинал обнаруживать недостатки, злоупотребления и глупости.

Кто ведет учет расходам, почему в трех местах и почему одинарной записью, а не двойной… для начальства можно и ординарной, но мы-то сами должны знать? Мы знаем? Откуда? Мы точно знаем? Проверим? Добрые христиане не заключают пари? Добрые христиане не клянутся и не играют на деньги, мы и не станем клясться, слово наше будет да и нет. Так проверим?

Откуда берем фураж? Кому сдаются в аренду армейские земли? Кто и зачем перенес кузницу от реки? Кому мы продаем навоз… как это никому?

Злоупотреблений, к чести полковника, выявилось мало. Глупости, невнимания, небрежения — немного и не слишком значительных, но у будущего коннетабля обнаружились еще и задатки менялы. Он все складывал и переводил в монету, и получалось, что по капле, по ручейку из личного дохода полковника де Ла Ну утекает целое озерцо. Конечно же, так утекает у всех, и в этом-то полку дела ведутся куда рачительнее, чем у других — но… вот оно, озерцо. Непроданный навоз. Не сданный под выпас луг. Кожи, закупленные у ближайшего землевладельца… не очень хорошие кожи по стандартной цене, в то время, как его сосед просит меньше, а товар поставляет получше. Не заселенные вовремя рыбой пруды. Не тот участок под порубку…

Юнец всерьез вознамерился превзойти де Ла Ну в занудстве и дотошности. И превзошел.

В нескольких случаях, впрочем, его пришлось отзывать в сторону и объяснять, что рыба лучше себя чувствует, если поверхность пруда затянута ряской. Рыбе так спокойней, она веселей плодится, и рачительный рыболов от такого подхода только выиграет. А мы ведь не рыболовы и от настроений рыбы зависим куда больше… Вон тот невыгодно сданный участок земли дополнительно оплачивается хорошим отношением. Каким? Если бы вы были расквартированы в приграничном районе, вам было бы интересно, кто ходит на вильгельмианские радения не открыто, а тайно? Кто возит через границу не только вино и ткани, но и оружие?

Подобные взаимосвязи будущий коннетабль понимал еще лучше, должно быть, благодаря домашнему и придворному опыту, и быстро научился сам их выявлять и использовать. К Великому посту число паутинок, связывавших полк с Пти-Марше и окрестными хуторами, увеличилось едва не вдвое. Это отразилось как на офицерском столе, так и на числе сплетен, которыми стремились поделиться с полковником, в том числе и через Клода.

Сплетни были на три четверти корыстными и на семь восьмых отражали местные дрязги, но любой человек, которому приходилось командовать людьми, знает, что местные дрязги — это помесь золотоносного русла с полосой предстенных ловушек. Если правильно засесть с решетом — останешься в прибытке, если не выяснишь заранее, где у врага ямы и колышки, подохнешь и других погубишь.

Среди прочих слухов и сплетен донесли полковнику, что старший сын семьи Ламбен, Жан собрался подписать договор с королевскими вербовщиками. По мнению де Ла Ну, решение это было весьма правильным: парень крепкий, здоровый и сообразительный, такому молодцу самое место в армии Его Величества, а ковыряться в земле могут его младшие менее видные братья. Да и поправить дела, получив выкуп из казны, семье Ламбен не мешало бы, ибо, сколько они ни трудились, только обрушивали края долговой ямы, и землевладелец еше год назад грозился изгнать их с арендуемого участка, и едва согласился подождать прихода вербовщиков на следующую Пасху. Господин Отье Ришар де Эренбург вообще был терпелив к должникам.

Тем же образом полковник узнал, что участок, арендуемый семьей Ламбен, собирается выкупить у господина Ришара крестьянская община Пти-Марше, таким образом выровняв свою границу вдоль по ручью — но покупать землю, обремененную долгом и неуспешным семейством они не хотели. Ришар брал 12 серебряных денье и две мины овса в год за пожилое и по 4 денье за каждый взятый в аренду арпан земли, а община — на полденье с арпана меньше и овес ей был без надобности, потому уход Жана в армию решал сразу множество проблем.

Так что господин полковник в который раз ничуть не удивился, когда в один прекрасный — почти закончившийся — жалобный день ему в ноги упало разноцветное пятно. Внутри пятна находилась Мари Оно, проживавшая за две канавы от Ламбенов, а общее впечатление дрожащей разноцветной массы создавал ее лучший, буквально пасхальный, наряд в пять цветных слоев, спасибо, что в зеленый ни здесь, ни в этой части Франконии хорошо красить не умеют, а привозные неконтрабандные ткани дороги. Спасибо, что не умеют, и спасибо, что верхнее платье не в полоску — в глазах рябило и без того.

Сначала не удивился, а выслушав начало, стал уже удивляться.