Мера за меру [СИ]

Татьяна Апраксина, А. Н. Оуэн

Мера за меру

— «Исход», книга 21, стих 28 «Если вол забодает мужчину или женщину до смерти, то вола побить камнями и мяса его не есть; а хозяин вола не виноват…»

— Да я его самого побью камнями! Лезть к боевому коню!

Читающий — невысокий, рано начавший лысеть дворянин в темном платье военного покроя — поднимает от книги кроткий взгляд и владелец боевого коня замолкает с коротким звуком, будто проворный лекарь выпустил из него несколько унций темной крови…

— «Но если вол бодлив был и вчера и третьего дня, и хозяин его, быв извещен о сем, не стерег его, а он убил мужчину или женщину, то вола побить камнями, и хозяина его предать смерти». Вот так вот.

— Да пусть…

— Дальше там еще хуже, потому что выкуп деньгами в этом случае положено брать только за раба или рабыню. По здешней логике из этого следует, — исследователь Ветхого Завета слегка пожимает плечами, — что если за убитого взяли деньги, значит он был рабом. Ущерб для чести — дело серьезное.

— Его не тем концом зачатый сопляк подошел к Мальчику сзади, получил копытом, упал и ударился головой! Ч… настоящее самоубийство, прости господи.

Не чертыхаться в присутствии полковника почти вошло в привычку. Полковник Оливье де Ла Ну был не просто нездешний, а настоящий иностранец, из Арморики, из тамошних схизматиков. Библию «на иголку», конечно, не знал — зачем такое военному человеку? — но читал и с собой возил, а к дьяволу и его приметам относился с суеверной серьезностью. Поэтому стол, за которым он сидел, был выскоблен до желтого цвета, пол в его комнатах подметали каждый божий день, а подчиненные запомнили, что грязь, божба и все такое прочее опасны хотя бы тем, что навлекают недовольство командира.

— В местных законах про рабов уже сто лет ничего нет, — тем временем, продолжил полковник, — но нам это не поможет, потому что Священное писание здесь читают все, и еретики, и добрые католики, а не читавшим разъяснят соседи.

Полковник пропускает очевидное. Здешние католики знают Священное писание из-за того, что его знают еретики. Сто лет назад кто бы вздумал следить за тем, чтобы добрые христиане читали что-то, кроме часослова? А вот как монах Вильгельм, да простит ему Господь все его многочисленные злые дела и всех введенных в заблуждение малых сих, провозгласил открывшуюся ему «истину», как пошла эта истина гулять по всему северу материка моровым поветрием, так Ромская церковь враз поняла, что ее стаду неплохо бы знать, во что оно верит. Дабы не стать легкой добычей льва рыкающего. Подумали и придумали умно: изучил Новый Завет и доказал это? Доля церковной десятины останется тебе. Изучил Ветхий? Скидка вдвое. Научил ребенка? Еще долю не платишь. Чем ближе к границам еретических государств, тем выше эта доля. А здесь граница, вот она, за лесом. Лес большой, но если пройти, откроется святая земля Франкония, Новый Иерусалим…

Граница рядом, земля бедная, десятина много значит. Неграмотные оба Завета с чужих слов учат, грамотные сами читают. Иначе кто бы про того вола бодливого знал и помнил?

— А если… просто предложить больше денег? — голос предлагающего не дрожит, но только чудом, потому что денег нет даже меньше, не то что в размерах, способных убедить человека, который только что потерял какого ни есть, а сына.

— Он не хочет денег. Он хочет, как он выразился, чтобы эта адская тварь более не имела возможности причинить страдания какому-нибудь еще любящему отцу… или матери, — в пересказе полковника страстное пожелание скорбящего отца стало пресным, как прошлогодняя солома, и не слишком проникновенным.

— Да чтоб его… ангелы в рай унесли! — вот тебе, полковник, и не божба, и не проклятие, а самое доброе благопожелание, а что достопочтенный, безутешный и благородный в намерениях Рихард, а вернее Ришар де Эренбург в сей час никуда, а тем более в рай, не собирался, так на то и приятный сюрприз. — Это он мстить мне хочет, да зуб неймет.

— А он полагает, — так же пресно продолжил де Ла Ну, — что вашим преступным небрежением уже погиб человек, здоровый и крепкий отрок, и с ним погибли все упования на утешение от сего отрока в старости, и то господин Ришар не требует вашей головы, а только убиения непосредственно повинного неразумного скота, вы же лишь в силу злонравия отказываетесь признать милосердие и кротость, стоящие за этим его малым требованием.

Коневладелец всплескивает руками. Руки у него в морщинах и шрамах, смуглое лицо в морщинах, складках и шрамах, плечи и предплечья обмотаны в несколько слоев цветной тканью, для важности.

— Мой конь, мой Мальчик, стоял не в конюшне, он стоял в деннике. Если бы кто-то из моих забыл запереть дверь, я бы сам с них шкуру содрал и старому Отье Ришару подарил, пусть делает, что хочет. Но сыночек его вошел и влез. Сзади! Чужой человек. Чего сыну землевладельца у арендаторов согласия спрашивать… Да у скота разумения больше, у Мальчика — в особенности…

У полковника де Ла Ну от этой истории уже болели зубы. Все в ней были по-своему правы. Крепкий здоровый отрок влез под копыта к боевому коню и погиб. Может, от удара копытом, а может, от удара головой о подвернувшийся камень. Отпечаток подковы на детском тельце все равно остался внушительный. Однако ж, отроку совершенно нечего было делать в том деннике, и если несчастье приключилось, то общим недосмотром. В иные времена, которые многие называли старыми и добрыми, все могло бы выйти куда хуже для хозяина коня — взял бы господин Отье Ришар де Эренбург, землевладелец, жизнь за жизнь, и никто бы ему слова поперек не молвил. А семью согнал бы с земли, и хорошо еще, если просто согнал бы, а не взял кого-то из домочадцев в работы в уплату за долги…

Времена, однако, стояли новые.

Его Величество Людовик, добрый наш король, к арендаторам был и вправду добр, а к приграничным особенно. В отличие от предшественников, которые руководствовались мнением, что крестьянам есть с чего смотреть во франконский лес, а значит на их лояльность полагаться нельзя, а вот помещикам от франконских порядков — одни потери и убыток, даже если жизнь сохранишь, а потому они аурелианской короне, благослови ее Господь, на севере прямая опора. Нынешний монарх главную угрозу себе видел не вовне а внутри, больших владетелей ненавидел, средних считал вздорной и опасной силой, а земледельцев, «свободных франков», их общины и городские советы — пока не силой, но орудием полезным.

Так что теперь община арендаторов земель господина де Эренбурга имела право судить Нигеллуса де Каве, хозяина боевого коня, своим судом. Право-то она имела, а воспользоваться им пожелала по местному обычаю, обратившись к всеми уважаемому, сведущему, а, главное, беспристрастному человеку. Местному обычаю было от силы лет тридцать, надуло его из Франконии же северным ветром. А в роли царя Соломона по общему согласию — и истца, и ответчика, и общины — оказался полковник де Ла Ну. Его согласия никто не спрашивал, разумеется.

Полковник не проклял все на свете, начиная с коня и заканчивая Его Величеством, потому как злоречивые, как известно, рая не наследуют, а рай это, знаете ли, такая вещь, что обидно было бы потерять его из-за такой ерунды как крепкое словцо, сказанное невовремя. А еще потому, что в приграничной войне доброе отношение по свою сторону границы стоило очень много. А еще потому, что армия была, пожалуй, единственным здесь институтом, который мог себе позволить искать в этом деле справедливое решение. Дальше к югу эту роль могла бы взять на себя церковь, но здесь франконская ересь отбрасывала тень даже на отношения между католиками. А еще потому, что де Эренбург — один из крупнейших землевладельцев в округе, Ришары — большая и важная старая семья, а жена де Каве, в свою очередь, сестра, кузина, сноха, крестная и так далее не менее трети тех арендаторов, что хорошо держат землю и еще не провалились в долговую кабалу. И если тяжущиеся перестанут тягаться в суде, а пойдут вспоминать, кто есть кто и кого кого когда обидел, распря может на годы проглотить весь край.

У Нигеллуса — на местный лад Нихеля — де Каве был один простой интерес: боевой конь именем Мальчик, а также меч и доспех, составляли его основные инструменты для обеспечения пропитания себе и семье. Попросту, Нихель де Каве был наемным воякой, и собственный обученный боевой конь, наполовину фризской крови, обеспечивал ему право требовать жалованье и долю в добыче втрое больше, чем без коня. Именно за счет его жалованья, получаемого в серебряной, а то и золотой монете, семейство де Каве балансировало на краю долговой ямы, но не скатывалось в нее. По этой же причине соседи, давно ухнувшие туда сами, чужака Нихеля недолюбливали. А вот жену его с ее многочисленной родней почему-то любили… В общем, подвел для себя итог де Ла Ну, для Нихеля убить коня — все равно, что для Отье Ришара перерезать всех своих овец, коров, свиней и птицу и засеять землю солью. И это денежные вопросы, самые простые — но важнее того вопросы чести.

И вопросы страха. Потому что для слишком многих землевладельцев арендаторы давно уже не свободные на их земле, не пехота местного ополчения, которой, в случае чего, прикрывать их владения, даже не подвластный люд, а возомнивший о себе источник дохода, быдло, которому только дай волю и оно подомнет все, как по ту сторону границы. А арендаторы смотрят на тех, кто уже стал долговым работником и чьим сыновьям, скорее всего, предстоит свалиться туда же, вспоминают времена манориального суда и думают, что не так уж плохо в свое время поступили в соседней Франконии, истребив две трети тамошних благородных. А еще арендаторы молят Бога за Его Величество, и желают ему надеть всем благородным в стране петлю на шею.

Полковник де Ла Ну подозревал, что вообще невозможно найти такое решение, которое в равной степени придется по сердцу — или не по сердцу — всем сторонам. Между тем, время шло, его осаждали и жалобщики, и их родня, и местный клир — Пти-Марше, где и случилось происшествие, как назло был «столицей» церковного деканата, объединения приходов, — и еще какие-то заинтересованные лица, и пора уже была назначать дату слушания.

Выходить на слушания без решения было нельзя. Первоначальная полусоломонова идея: назвать происшедшее неумышленным причинением вреда здоровью и назначить за ущерб несуразный штраф, который одним размером своим удовлетворит честь Ришаров, деньги на штраф — одолжить, де Каве нанять и услать подальше вместе с лошадью… хорошая была идея, но затонула при первом столкновении с действительностью.

Именно в этот неподходящий момент времени на де Ла Ну свалилась особа королевской крови.

Его Высочество принц Клавдий, племянник Его Величества, короля Людовика с утра пораньше отправил вперед слугу, чтобы сообщить, что соизволит прибыть к полудню. И соизволил. И прибыл. Именно к полудню. Верхом и в сопровождении двух человек свиты. На вид принцу было лет пятнадцать, он был высок, строен и замечательно хорош собой. Кони, упряжь, наряды и оружие тоже подобающие. Всесторонне правильный принц, хоть на календарь его рисуй.

До недавнего времени был и наследным принцем и — шепотом, про себя — возможно еще будет: собственный сын Его Величества слаб здоровьем. А на этом, кажется, можно воду возить, несмотря на все вредные для любого здоровья дворцовые… миазмы.

Полковник де Ла Ну в Орлеане, к огорчению своему, старался бывать редко. Когда был помоложе, хотел сделать карьеру, а это в его случае значило — искать покровителя. Покойный коннетабль благоволил молодому армориканцу, тем более, что де Ла Ну был человеком благодарным и сумел оказать патрону несколько серьезных услуг, помимо дел непосредственно военных, в которых он на судьбу не жаловался. А потом в столице принялись искать заговоры и в провинциях принялись искать заговоры, и высокие колосья пошли валиться один за другим, да как-то так нехорошо, что де Ла Ну и сам не понял, когда стал думать о столице как о скверном, опасном для себя месте. Еще до этого он выхлопотал для себя этот полк, на севере страны, на границе с Франконией, не слишком прославленный и не слишком доходный. Так что когда после смерти покровителя со столицей его стала связывать только тонкая ниточка приказов и донесений, де Ла Ну не слишком опечалился.

Теперь столица в очередной раз напомнила о себе. Будем надеяться, всего лишь с проверкой. Будем надеяться, ненадолго. Отец принца Клавдия был одним из тех высоких колосьев, а сам принц ходил у дяди в любимчиках и что все это значило полковник приграничной части и мелкий Соломон приграничного региона не знал — и рассчитывал не узнать.

Тем более, что узнавать было тоже опасно. Поскольку в Аурелии все было не как у людей, то и королевских династии в ней насчитывалось две. Царствующая и побочная — герцоги Валуа-Ангулемы. Принцы крови и «братья короля», но официально — бастарды, ведшие род от «сына любви» некого принца, впоследствии ставшего королем. Неофициально бастардами считалась та ветвь, что сейчас сидела на троне, потому что стоустая молва и сами Валуа-Ангулемы не уставали утверждать, что на любовнице принц женился раньше, чем вступил в брак с будущей королевой, а церковные законы не заходят так далеко, чтобы позволять двоеженство. Царствующий дом опровергал подлые слухи, но вяло и в полруки. Так оно тянулось до нынешнего короля.

Его Величество Людовик приказал казнить своего «брата» без суда, по обвинению в заговоре, вместе с женой, старшим сыном и большей частью близкой родни. Этому ужаснулись, но не удивились. Удивились, когда он пощадил младших детей. Такой был шанс покончить со злосчастным раздвоением династии — а теперь опять все по-новой: собственный сын короля, сын младшего брата короля, сыновья «брата» короля…

Один из этих почему-то не казненных сыновей, старший из уцелевших, оказался несколько надменным и слегка надутым, но в целом довольно обычным. Персона, несущая в жилах не простую, а волшебную кровь древней династии франкских королей может быть и еще более надменной, и вообще требовать, чтобы на каждом шагу ему стелили под ноги тканые шелком ковры, это никого не удивит. Так уж в Аурелии принято — кровь Хлодвига есть святая кровь. А вот на почтительно демонстрируемое ему расположение полка принц Клавдий реагировал несколько странно. Не то чтобы скучал. Но создавалось впечатление, что здешние места были ему знакомы, например, по детским годам. Он их узнавал, что ли.

Что ж, даже принцы крови заслуживают того, чтобы их усилия были замечены — особенно, если это усилия в правильном направлении. Так что за очередным поворотом, заметив еще один длинный, вбирающе-опознающий взгляд, де Ла Ну со всем вежеством поинтересовался, скольких его бывших сослуживцев и подчиненных Его Светлость изволил самолично опросить перед приездом сюда.

Принц медленно повернул голову, одарил самого де Ла Ну тем же взглядом, что и окрестное неудобье и ответил.

— Четверть сотни. — потом добавил, — И восемь с половиной купцов. Я хотел знать, где мне придется жить.

Де Ла Ну принял к сведению последнее заявление, но с подобающим ответом не нашелся, поэтому поинтересовался, была ли расспрошенная половина купца калекой. Теперь Клавдий уперся в полковника взглядом и так рассматривал, прежде чем соизволил слегка улыбнуться. Де Ла Ну пришел к выводу, что совершенно не рад гостю.

Не рад, несмотря на то, что визитер из принца получился близкий к совершенству. Он ехал, слушал, смотрел, явно понимал объяснения — чего, впрочем, следовало ожидать от молодого человека его возраста и положения — но предложений не делал, подать сюда противника не требовал, жалким состоянием окрестностей не возмущался, ни на что не жаловался, а если кого и задевал, то разве что вот этим взглядом сверху вниз, опять-таки, приличествующем высокой особе — хотя даже его дядя в прежние времена не позволял себе такой рассеянности.

— Я, — соизволила проронить за обедом высокая особа, — полностью удовлетворен. Я остаюсь.

— В какой роли, позвольте полюбопытствовать? — В отличие от гостя, де Ла Ну ни капли не был удовлетворен.

— А с какой бы вы порекомендовали мне начать изучение воинских наук? — церемонно вопросил принц в ответ.

— А каков, осмелюсь спросить, опыт Вашей Светлости? — начать изучать воинское дело в пятнадцать? Не поздно ли? Впрочем, Его Величество, вероятно, счел, что сначала следует выяснить, кому наследует этот молодой человек, своему отцу или все-таки самому Людовику. Выводы, которые следовали из этой леммы нравились де Ла Ну еще меньше самого гостя. Очень не хотелось прыгать и гадать, в какую из трех возможных сторон определился мнительный и пугливый аурелианский монарх.

И с какой стороны ни зайди, полковник Оливье де Ла Ну — не самый подходящий кандидат в менторы — ни должностью не вышел, ни годами. Род, может быть, и хорош, но не с высоты аурелианского правящего дома. Младший сын. Иностранец. Очень небольшие связи. И не той веры. Для всех здесь не той веры. Не сошлись некогда епархии Эйре, Британнии и Арморики во мнениях с Блаженным Августином, и так до сих пор отдельной общиной живут, не горюют. Для Ромской церкви — схизматики-пелагиане, для вильгельмиан — страшные еретики-человекопоклонники. Политической пользы принцу от такого менторства — никакой. Но и вреда — никакого. Слишком малая величина де Ла Ну, чтобы принести вред…

Так каков опыт?

— Никаков, — пожал плечами принц Клавдий, — меня научили обращаться с оружием, читать, считать и с грехом пополам разбираться в картах.

По правде говоря, большинство отпрысков вольных франков, выклянчивших у папаш коня и лейтенатский патент, являлось сюда с куда меньшим набором, частенько не умея прочесть ни Библию, ни карту. Но и щеки у них были несколько менее надутые, к тому же их папаши или покровители предварительно осведомлялись письменно, не соблаговолит ли полковник де Ла Ну принять юное сокровище на службу под своим началом. И о своем удовлетворении, как правило, сообщал молодой поросли он.

— Как я понимаю, патента у вас пока нет?

— И в ближайшее время не предвидится, — милостиво подтвердил принц.

— Значит, вы могли бы занимать место офицера для особых поручений при моем штабе. Увы, на жалованье я смогу вас зачислить не раньше Пасхи, а поручения эти таковы, что едва ли заинтересуют Ваше Высочество…

— Например? — слегка оживился надутый юноша. Скорее всего, уже собрался покарать наглеца за дерзость.

Де Ла Ну понимал, что рискует — и чем рискует, — но все же положение его было достаточно прочным, в полку он сидел крепко и границу прикрывал надежно, а вот принцев в Аурелии было целых три, если не четыре.

— Доставка моих приказов и писем, наведение порядка среди карт и донесений, забота о своевременном начале всех советов и тому подобные дела. У нас здесь скучное, глухое место, серьезные стычки с франконцами стали довольно редки, большей частью мы отстраиваемся, тренируем роты, разбираемся в местных земельных дрязгах… Его Величество ждет от нас, чтобы мы следили за соблюдением подписанного им мира и не допускали никакой инициативы, а также бдили за тем, чтобы ни землевладельцам, ни землепашцам не пришло в голову сменить подданство, а если они дерзнут — то чтобы их поползновения были своевременно подавлены. Проявить себя на воинской стезе и стяжать лавры полководца или просто смельчака здесь крайне затруднительно, тем более, что это противоречит тем весьма ясным приказам, которые дал нам Его Величество… Молодому человеку в ваши годы и в вашем положении это место решительно не подходит.

Принц чуть повернул голову и опять посмотрел на де Ла Ну как на часть пейзажа — отдаленную и чуть теряющуюся в тумане, но узнаваемую и, возможно, даже вызывающую некое приятство… связанными с ней воспоминаниями, например.

— Мне трудно представить себе более привлекательную должность для молодого человека в мои годы и моем положении. Если у вас нет иных возражений.

Что возражений — кроме государственной измены — здесь быть не может, было понятно само собой. Зато непонятно было все остальное. И непонятней всего, если подумать, эта сдержанность, медленная правильная речь, привычка охватывать взглядом улицу, комнату, собеседника. Де Ла Ну потом не мог сказать, что его толкнуло, видимо, все сразу.

— Простите, Ваша Светлость, могу ли я спросить, сколько вам лет?

— Двенадцать, — немедля отозвался принц. И добавил: — И девяносто два дня.

Здесь полковнику надлежало бы вскочить, раскинуть руки и воскликнуть: «Нет! Никогда! Решительно невозможно!» — после чего возвратить принца если не мамкам и нянькам, то хотя бы дядюшке — не королю, а единственному уцелевшему прямому родичу, епископу Дьеппскому, и прочим наставникам. Де Ла Ну только вздохнул и кивнул. Он предполагал, что наставники и прочие посланные если не дядюшкой-королем, то дядюшкой-епископом верные слуги появятся сами и довольно скоро. А до тех пор пусть мальчик поиграет в офицера. Ничему навредить он просто не успеет, а за ним присмотрят…

И если Господь послал вам пустыню, оглянитесь, скорее всего, он послал вам и манну. А если не послал, то, может быть, вам и не нужно здесь находиться.

— С завтрашнего дня, — кивнул де Ла Ну. — Сегодня вы еще Ваша Светлость и мой гость. И кстати, относительно завтрашнего дня, вернее, послезавтрашнего, потому что завтра воскресенье, а день воскресный здесь чтят как положено, у нас тут такая оказия…

Он рассказывал пока еще гостю про лошадь, земледельцев, землевладельцев, дверь денника, амбиции и судебные полномочия — принцу так или иначе полезно это знать — и думал, что решение, которое объявит особа священной крови, никто не рискнет оспаривать. Возможно, даже не захочет. И уж точно не увидит в нем урона для своей чести. Ибо участие принца — настолько высокая честь, что перекрывает все остальное с лихвой.

Лезть к принцу — пока еще высокому гостю — с наставлениями о том, что нужно сказать, не подобало. Де Ла Ну и не лез. Само по себе милостивое согласие принца рассудить дело — слухи об этом были запущены своевременно, сразу после обеда, — уже определяло, что несчастные тяжущиеся обязаны согласиться на любой вердикт. Даже если тем вердиктом им будет велено поголовно утопиться в ближайшем поливном пруду — что, по мнению уставшего от тяжбы и ее участников де Ла Ну было бы идеальным решением.

— В таком случае… — кажется Его Светлость был чем-то недоволен, — не лучше ли мне пробыть вашим гостем до понедельника, а точнее, до оглашения вердикта?

Конечно, лучше. А молодой принц не безнадежен и через несколько лет, может быть…

— Вы правы, конечно же, а я поторопился.

Вот все и складывается. Огласит решение, потом несколько дней поскучает, а там и опекуны подтянутся. Не могли же в столице надолго потерять принца крови, вдобавок, путешествовавшего открыто.

Своевременно запущенные слухи сработали. На деревенскую площадь перед красно-белой кирпичной церковью сбежались все, кто мог ходить. Стариков и младенцев притащили заботливые домочадцы. Съехались все обитатели отдаленных хуторов, которым успели сообщить о явлении взаправдашнего принца. Явились и соседи де Эренбурга, землевладельцы. Такой популярностью пыльная площадь деревни Пти-Марше не пользовалась никогда, даже в пасхальное воскресенье. Даже праздничные ярмарки не собирали столько окрестных жителей. И то верно — Пасха или ярмарка бывают каждый год (а ярмарки и чаще), а принца во плоти увидеть большинству и во всю земную жизнь вряд ли посчастливится.

Принц отнесся к делу, кажется, серьезней, чем следовало — странно, ведь заседать в суде ему наверняка случалось — и с пышностью его одежд не смог бы поспорить даже убор Божьей Матери Реймсской, прости Господи несчастных идолопоклонников, а суровость лица пристала бы Архангелу Михаилу, изгоняющему дьявола с небес. Муторное дело он выслушал с вниманием, опять же, несколько излишним, де Ла Ну казалось, что принц впитывает подробности всем существом, сосредоточившись только на этом… ну а стороны, по всей видимости, прокляли тот час, когда не пошли на мировую сразу, потому что когда племянник короля шаг за шагом вытаскивает из них порядок содержания лошадей, подробности местных брачных обычаев, семейные обстоятельства и черты распорядка дня, и все это голосом, не оставляющим сомнений, что повинны вы в прегрешениях тяжких и тягчайших, то мысль о бренности всего сущего и вреде раздоров приходит в голову сама и в кратчайший срок вытесняет все остальное.

Барабанный бой был почти излишним. Когда Его Высочество встал, площадь вздернуло на ноги как на ниточках.

— Рассмотрев предложенное мне дело, нахожу, что Нигеллус де Каве, называемый также Нихелем, проявил некоторую небрежность, ибо забыл, что является не владельцем земель, а вторичным пользователем и, соответственно, при прочих равных, обязан допускать владельца или его представителей ко всем участкам и помещениям, кроме жилых, и следить за тем, чтобы им не было вреда.

Де Эренбург выдохнул.

— Я также нахожу, что Отье Ришар де Эренбург, владелец, проявил некоторую небрежность, не научив своих домочадцев правильному порядку поведения в жилищах нижестоящих. Однако небрежность эта не того рода, вида и свойства, чтобы полностью уравновесить первую.

В обычных случаях, закон предписывает предать непосредственного убийцу, сиречь скота, смерти — буде он признан виновным на отдельном процесе. Однако, здесь требования закона встречаются с требованиями иного закона, запрещаюшими при каких бы то ни было обстоятельствах лишать ремесленника орудий его труда.

Меру и степень казуистики оценить мог, кажется, только де Ла Ну. Площадь впитывала слова как мука впитывает масло, кто-то хлопал себя по лбу, кто-то шипел «вот вам!», де Эренбурги раздраженно переглядывались, а хозяин Мальчика, кажется, ничуть не возражал, что его определили в ремесленное сословие.

— Поэтому Нигеллус де Каве, благородный житель округа, да выплатит штраф, размером в половину стоимости коня, каковую стоимость надлежит определить компетентным лицам округи, а разделить штраф следующим образом: треть отцу убитого, за ущерб его имени, треть — общине за нарушение порядка, треть церкви — в покаяние за невольно причиненную смерть. Кроме того, — принц возвысил голос, — надлежит ему возместить убыток роду Ришар де Эренбург, каковой род взаимным недоглядом лишился здоровой поросли. Для того надлежит ему отдать среднего своего сына, именем Ги, в сыновья отцу убитого, а Отье Ришару де Эренбургу надлежит принять мальчика как сына со всей честью… Я же, со своей стороны, — впервые улыбнулся Клавдий, — обещаю и клянусь не оставить Ги Ришара де Эренбурга своей милостью.

Площадь возликовала. Недовольных не было. Даже супруга де Каве, хоть и утирала слезы, не вопила о том, что у нее отнимают кровиночку. Понятное дело, они и мечтать не могли отдать свою кровиночку даже в услужение к Ришарам на подобающее место, а тут — сразу да в приемные сыновья. Да еще с полной гарантией, что приемный отец мальчишку не обидит, даже желая отыграться за потерю и отцовскую строптивость. Не дурак же он — единственному шансу на принцеву милость тумаки отвешивать. Впрочем, подумал де Ла Ну, Отье Ришар и так не стал бы загонять мальца в могилу, он не изверг; но есть же и другие члены семьи. Мудро придумано. Для отрока двенадцати лет, на год старше убитого — даже как-то слишком мудро. Все интересы учтены, все характеры и обстоятельства…

Пожалуй, эта округа впервые за века узрела, что такое королевская длань правосудия, хотя таковой среди принцевых инсигний не наблюдалось.

— Вот сейчас, — принц Клавдий улыбался как золотая и серебряная шитая Горгона на его груди, — ударит полуденный колокол и я перестану быть вашим гостем, полковник.

— В таком случае, — несколько дней можно и потерпеть, за сегодняшнее-то. — можете считать моим первым распоряжением приказ пойти и переодеться… но поскольку до полудня еще не менее шестой части часа, пусть это будет совет.

Преображение принца Клавдия в Клода, мальчишку при штабе, произошло как-то слишком уж гладко. Снявший почти все украшения, переодетый в добротное и менее яркое походное платье молодой человек если чем и отличался, так излишней осведомленностью и сообразительностью, а глаза мозолил лишь тем, что вел себя так, словно провел здесь не менее года. Он ничего не спрашивал и все знал. Где что лежит, каков из себя капитан такой-то и где искать по вечерам лейтенанта такого-то. Где старший писарь держит перья и где прячет ключ от сундучка с чернилами. В какую книгу записывают пришедшие письма. По мнению де Ла Ну, он просто подмечал, слышал и запоминал все, что происходило и говорилось при нем, а потому и не нуждался в уточнениях насчет самых простых и повторявшихся действий. У остальных офицеров это всеведение чаще получало какое-то суеверное толкование.

Священная кровь, не иначе.

А де Ла Ну забеспокоился и с каждым уместным действием нового подчиненного беспокоился все больше. Неправильность, лишняя — или отсутствующая — деталь, которая в поле означала присутствие врага, засаду, смертную опасность, была где-то здесь, прямо перед глазами, а увидеть ее не получалось.

Взорвалось все — беззвучно и беспламенно — ровно в четверг во второй час пополудни, когда де Ла Ну вдруг увидел, не просто так, а полностью, целиком увидел, как паренек берет предложенный ему ломоть горячего хлеба с орехами и откусывает небольшой кусок. Пережевывает, глотает, запивает жидким пивом из кружки… Тут полковнику и перекрыла обзор белая вспышка взрыва, озарение называется, хорошо, что сидел, а не стоял. Конечно, мальчик не хотел никого оскорбить, конечно, он не предполагал отравы, он просто привык есть так. Все. И держаться так. И смотреть так. И привычка все подмечать, такая полезная для вестового, она не для военной жизни, не от военной жизни завелась. И не от лишнего страха — он же не боится. Он просто так жил, там, у себя, в Орлеане.

Неделя шла за неделей, а за принцем не присылали. Сам он не высовывался даже в деревню к мессе, по общему мнению — пренебрегал здешней бедностью. По мнению де Ла Ну скорее не желал напоминать о себе. В полку еще удавалось поддерживать игру в «Клода-вестового», но местные землевладельцы и так слали Его Высочеству нижайшие поклоны и любезнейшие просьбы почтить их визитом. Крестьяне же выражали проезжавшему мимо них офицеру всяческое восхищение. Как не замедлили донести полковнику, благосклонностью крестьянок Клод пользовался напропалую — его любили бы и даром за молодость, городские привычки и за то, что все при нем, а щедрость и «волшебная кровь» усугубляли дело. При этом он почему-то никогда никуда не опаздывал и всегда был на месте и под рукой. То ли доносы преувеличивали, то ли священная кровь позволяла одновременно пребывать во многих местах.

К середине второго месяца де Ла Ну уже надеялся, что в Орлеане текущим положением вещей… удовлетворены. Может быть, не довольны, но удовлетворены. Принц далеко, под присмотром — и здесь ему вряд ли удастся приобрести заметных сторонников. Да и люди, желающие оказать ту или иную услугу возможному наследнику престола, будут вынуждены на время ограничить проявления своей преданности — в такой глуши даже письма и подарки очень заметны и громко кричат. Вызывают долгое эхо. Возможно, Его Светлость, когда забирался сюда, думал еще и об этом. Очень возможно, особенно, если привычке тщательно пробовать пищу Клод обязан не разумной осторожности, а горькому опыту.

Перед самым праздником Рождества Пресвятой Богородицы к полковнику де Ла Ну пожаловали люди короля — но вовсе не по душу принца. О пребывании принца в расположении полка они либо вовсе не знали, либо, скорее, удачно притворялись, что не знают — даже когда этот принц подвернулся им навстречу, его не почтили ни поклоном, ни приветствием. Кто же в здравом уме будет приветствовать вестового?

Привезли пакет, один из приехавших остался. Остальные уехали дальше, с такими же желтыми кожаными мешками. Этот порядок, тоже заведенный нынешним королем, де Ла Ну одобрял. Он значил, что никому на порубежье не нужно уступать никому, не приходится каждый раз мериться честью и статусом, можно спокойно делать свою часть дела, согласовывая все через королевских представителей. А вот дело, из-за которого взбудоражили всю границу, полковнику опять не нравилось.

Из королевского Арсенала сбежал мастер. Литейщик. С семьей. Раз мастер и литейщик, то конечно с семьей, разве допустят к оружейному делу неженатого? Королевский орудийный двор арсенальский — лучший от океана до Константинополя, и это не похвальба. Тем, кто там работает, хорошо платят, много позволяют, но и следят за ними строго — строже чем за стекольных дел мастерами в Венеции. А этот еще не просто сбежал, он веру сменил, в «истинное христианство» ударился и ждать его нужно здесь.

Причем, вероятнее всего — именно здесь, через здешние леса, а не южнее или севернее, франконцы попытаются вывести свою добычу. Основания так полагать у людей из королевского тайного сыска были и дело свое они знали, в этом де Ла Ну убедился после обстоятельной беседы с оставшимся. Гораздо хуже, что прибывший никак не соглашался довериться в этом деле солдатам де Ла Ну. Он настаивал на том, что еще через день прибудут его собственные люди, а местные должны служить только проводниками. И прикрытием, на случай, если франконцы не станут мириться с неудачей в таком важном деле.

Приезжий не понимал или понимал, но не желал учитывать, что чужаки на границе заметны, их даже вынюхивать не нужно. В неспокойное время — еще ничего. Сейчас? На той стороне будут знать через день-два, как ни прячься. Нет на границе крепостной стены высотой в тридцать три человеческих роста, чтоб через нее ничего видно не было. И не было никогда. Даже Адрианова Вала здесь нет, хотя не помешал бы. Все будут знать и все поймут.

Не то чтобы полковнику так уж хотелось преуспеть в поимке беглого мастера. Не то чтобы хотелось ему и оказаться перед франконскими пушками, которые отольет этот мастер…

Но менее всего ему хотелось быть виновным в провале, а именно он бы таковым и оказался, потому что люди короля виноватыми не бывают ни при каких обстоятельствах. Даже если скромные северные полковники охрипли, убеждая их, что тактика выбрана неверная и дело обречено на неуспех. В мечтах он мог воплотить самый замечательный и простой план: запереть человека из тайной стражи в подвале вместе со всей его компанией, самостоятельно поймать литейщика, выдать его пленным и отпустить всех с миром. Увы, и здесь, как в достопамятной тяжбе про коня, вопросы чести заслоняли вопросы выгоды и здравого смысла…

И никакие залетные принцы тут не в помощь, потому что, во-первых, принца тут уже нет, а во-вторых, тайная стража на то и тайная стража, чтобы не мешались вельможи в дела, где от них большей частью только вред.