Помоги проекту - поделись книгой:
Я небрежно ответил:
– Водил Марго Креспен в самый дорогой ресторан Парижа – «Фландрен».
Тут я получил полную меру её внимания: она отложила рукоделие.
– Ты водил эту женщину во «Фландрен»? И как эта Марго?
Я снял пиджак, расслабил узел галстука:
– Типичная современная бабочка: эгоистичная и себялюбивая до мозга костей, гедонистка во вкусах, расчётливая в действиях, алчная, пожираемая внутренним беспокойством, надменно откровенная, амбициозная и источающая слегка гнилостный соблазн.
Отчитавшись, пошёл на кухню и начал заваривать себе чай. За моей спиной послышался нервный, дрожащий голос:
– Так вот, оказывается, какие женщины тебе нравятся?
Её обвинение взбесило меня. Не поворачиваясь, помешивая сахар, бросил:
– Я не слепой и не кастрат. Мне многие молодые красивые женщины нравятся.
Воцарилась тишина, которую можно было резать ножом, только в гостиной всё тот же манерный голос тянул: «Лиловый негр вам подаёт манто…»
Я сразу раскаялся и добавил:
– Но люблю я только тебя.
Это заявление опоздало: дверь спальни с шумом захлопнулась. Граммофон наконец-то заткнулся.
На кухне нашлись остатки подсохшего багета, сыр, вяленая колбаска с лесным орехом. Я выудил из кладовки припасённую бутыль «Шатонёф-дю-Пап» и угрюмо прикончил её, провожая взглядом фары машин под окном. Умнее было бы просто промолчать об этой встрече, но нас слишком многие видели. Не хватало ещё, чтобы Елена узнала об этом свидании от третьих лиц. Но монета искренности явно не имеет хождения в отношениях. Меня охватили тоска и страшная усталость. Что-то произошло с нашей жизнью, с нашей привязанностью, с нами самими, и я не знал, как вернуть потери. Оставалось только надеяться, что, когда найдётся истинный убийца, мы сумеем обрести прежнюю нежность, уверенность и радость. Я всё ещё любил Елену – мою жену, женщину в стареньком халатике и стоптанных тапочках. Я прожил с ней семь счастливых лет перед тем, как в Париже из любящей, заботливой богини домашнего очага не вылупилась тщеславная и суетная бабочка. Эта «русская персиянка» была незнакомой, пугающей и неуправляемой. Я не хотел превратиться в «мужа русской персиянки». Но как бы ни запутались наши отношения, я знал, что сделаю всё на свете ради её спасения.
В спальне было темно и тихо. Елена или уже спала, или делала вид, что спала. Не включая свет, я разделся, нырнул под одеяло и, едва моя голова коснулась подушки, провалился в тяжёлый, безрадостный сон.
Утром проснулся первым. Бесшумно собрал свою одежду и выскользнул из спальни. Если Елена и проснулась, то не подала виду. Мы оба прикладывали немало усилий, чтобы не общаться друг с другом.
В воскресенье состоялись похороны месье Люпона, и пресса продолжала обсасывать загадочное убийство известного арт-дилера и его скандальную личную жизнь. В этом преступлении соединились все компоненты сенсации, а поскольку интерес к историческому перелёту Линдберга через Атлантику, всего десять дней назад объявленному газетчиками величайшим событием со времён Воскресения Христова, стремительно угасал, репортёры стайкой грифов перелетели под мост Турнель и теперь остервенело обгладывали труп антиквара.
Развороты украшали фотографии с кладбища, обширно цитировались надгробные речи. Лишь
Мадемуазель Креспен на церемонии также не присутствовала. Клэр Паризо явилась с мужем, но вдова отказалась принять её соболезнования. Помимо близких друзей гроб Люпона провожали антиквары, музейные кураторы, арт-дилеры, дизайнеры и галеристы Парижа. Все, за исключением изгоя Додиньи.
В
Камилл Мийо фигурировал в составленном Додиньи списке. Кроме него, мой новый помощник вписал Жерара Серро – владельца галереи «Стиль», которая демонстрировала обнаруженные Люпоном шедевры; Эмиля Кремье – декоратора, обставлявшего дома своих клиентов предметами из этой галереи; Бернара Годара – куратора Версаля и Дидье Мишони – краснодеревщика, специалиста по реставрации старинной мебели. В списке также упоминались два богатых коллекционера, по уверениям Додиньи – жертвы Люпона.
Мы решили начать с коллекционеров. Как только наивные покупатели приобрели свои экспонаты, Додиньи немедленно позаботился просветить их, и теперь он не сомневался, что облапошенные невежды затаили злобу на арт-дилера, загнавшего им фальшивки по цене Тадж-Махала. Первым простаком был нефтяной магнат из Техаса. Неугомонный ревнитель подлинного антиквариата ещё в марте отослал ему письмо с подробными доказательствами обмана. Тот даже не ответил.
– Это не значит, что ему всё равно! – горячился Додиньи. – Богатые люди не любят публично оказываться в дураках. Видимо, предпочёл не поднимать шума.
– Заметим, что он даже не попытался оспорить ваши утверждения. Не хочу огорчать вас, месье Додиньи, но, похоже, он просто не поверил, а приобретённое им изголовье кровати Жозефины де Богарне по-прежнему украшает техасское ранчо.
– Нет, – покрутил носом Марсель, – вы ничего не понимаете в коллекционерах. Для собирателя обнаружить, что он обладает подделкой, – это как обнаружить, что ему изменяет любимая женщина. Далеко не все мужья рвутся показать свои рога.
Меня задела эта аналогия. Я бы непременно выяснил сомнение в верности Елены. И тут же насторожила собственная чувствительность к небрежным словам чудака. С какой стати принимать их на свой счёт? Только потому, что у моей жены в Париже появилась собственная жизнь и супружеская неверность в моде наряду с чарльстоном? В Тегеране я бы никогда не унизился до мучительных подозрений. Что если именно они – причина моего расследования, а вовсе не одно лишь благородное желание обелить Елену? Нет, конечно. Все газетные инсинуации в её адрес – просто бредни наёмных писак. Но техасца отметаем.
– В любом случае вряд ли он бросился сводить счёты с Люпоном, даже не встретившись с вами и не попытавшись выяснить истину. К тому же он на другом конце света, в глубокой нефтяной скважине. Пусть спит спокойно с Жозефиной Богарне.
Зато вторая жертва Люпона – богатый арабский принц, чуть не оптом скупающий старинную мебель для своих бессчётных дворцов и шатров, находился сейчас в Париже. Тянущийся за европейским лоском младший отросток новорождённой ближневосточной династии умудрился с помощью Люпона приобрести стул начала XVIII века из знаменитого гарнитура маркизы де Ментенон, тайной супруги Людовика XIV. Додиньи, следящий за каждой сделкой Пер-Лашеза, немедленно обрадовал покупателя сообщением, что гарнитур изначально состоял из двенадцати стульев и местонахождение каждого из этой дюжины документировано: шесть стульев хранятся в двух частных коллекциях, ещё два – в музее Арля, а последняя четвёрка – в экспозиции Фонтенбло. Таким образом, стул, проданный арабскому принцу, оказался несуществующим тринадцатым.
Обличитель сумел договориться о встрече со счастливым обладателем лишнего стула, посулив ему новые сведения о происхождении находки. После работы мы с Додиньи вместе двинулись в отель «Бристоль». Новый, кричаще шикарный отель находился на рю Фобур-Сент-Оноре, неподалёку от ателье Люпона. Вокруг располагались бесчисленные художественные галереи, антикварные лавки и знаменитые парижские бутики Коко Шанель, Эрмес и Ланвен. Фобур-Сент-Оноре была царством «ревущих двадцатых»: на огромных плакатах шоколадная Жозефина Бейкер рекомендовала помаду для волос, а белокожие женщины рекламировали масло для загара. Магазинные витрины ломились от косметических средств, бижутерии, несессеров из крокодильей кожи, ванных солей, шоколада мадам де Севинье, клюшек для гольфа, теннисных ракеток, солнечных очков, кожаных авиационных шлемов, портсигаров, сумочек-косметичек и прочих причиндалов из гардероба Виндзоров, без которых ни одна конторщица и ни один портье не могли выглядеть так, словно их жизнь протекает в сладком безделье на Ривьере.
Натыкаясь на прохожих и увиливая от машин, Додиньи, провожаемый истошными гудками клаксонов, взахлёб убеждал меня, что у шейха имелись веские причины отомстить мошеннику Пер-Лашезу. Забегая вперёд, заглядывая мне в лицо и размахивая костлявыми клешнями рук, он риторически вопрошал:
– Как вы полагаете, что должен был сделать гордый араб, узнав, что французский арт-дилер обвёл его вокруг пальца?
Я сделал единственно возможное заключение:
– Не сомневаюсь, что отпрыск царствующего дома Аравии немедленно купил маленький пистолетик и спрятался под мостом в надежде, что мимо пройдёт Люпон.
Принц Халид аль-Сауд, один из бесчисленных принцев правящего дома, недавно основавшего на Аравийском полуострове королевство Неджд и Хиджаз, занимал в гостинице роскошную анфиладу комнат. Он принял нас точно в указанное время. У дверей стояли два чернокожих слуги, одетых с опереточной роскошью, которую я заподозрил в подлинности. Сам Халид аль-Сауд выглядел настоящим арабским шейхом из «Тысячи и одной ночи»: ростом почти с меня, широкоплечий и узкобёдрый, такой же тонкий нос с горбинкой, та же прямая, жестковатая линия рта. Только глаза цвета маслин и смоляной цвет волос отличали нас друг от друга: как если бы один был позитивом фотографии, а второй – её негативом. Длинный белоснежный тауб и такая же белая куфия на голове придавали арабу благородный вид.
Принц протянул мне руку:
– Доктор Воронин, о вас очень тепло отзывался посол Ирана. Я рад познакомиться с личным врачом Его императорского величества Реза-шаха Пехлеви, да хранит Его милосердный Аллах.
Он говорил на вполне сносном французском, только с тяжёлым арабским акцентом.
Протянутая ладонь Додиньи повисла в воздухе, ему достался лишь сдержанный кивок. Халид аль-Сауд остался стоять, видимо, подчёркивая краткость аудиенции. Додиньи покружил вокруг расставленных по гостиной диванов и столиков, но потерял к ним интерес, не обнаружив в них никакой исторической ценности, а следовательно, и возможности скандального разоблачения.
Принц спросил:
– Вы сообщили, что у вас есть какие-то новые данные по поводу моего кресла?
Додиньи потёр руки:
– С вашего разрешения, я хотел бы ещё раз осмотреть его.
Принц покачал головой:
– Вы его видели и уже дали совершенно уверенное заключение. Что заставляет вас усомниться в ваших выводах?
– Смерть Ива-Рене Люпона.
Принц склонил голову набок:
– Каким образом его смерть могла повлиять на подлинность моего стула?
Додиньи дёрнул пёстренькое кашне, хрипло признался:
– Если быть совершенно откровенным, то, пожалуй, наоборот: мы опасаемся, не послужили ли фальсификации Люпона причиной его гибели.
Я перебил своего напарника, стараясь представить наш визит в более приемлемом свете:
– Ваше высочество, месье Додиньи уверен, что покойный подделывал старинную мебель. У полиции имеются подозрения, что месье Люпону мог отомстить кто-то, решивший, что антиквар обманул его, продав имитацию вместо оригинала. Месье Додиньи намеревается представить полиции список всех подозрительных сделок покойного, но перед этим он хотел бы ещё раз взглянуть на ваш стул.
Принц неторопливо расправил красивые складки своей куфии:
– А почему вы решили, что я поверил обвинениям месье Додиньи?
– Вы по крайней мере усомнились в подлинности стула, – победоносно уличил его Марсель. – Иначе не согласились бы снова принять меня. Вы надеялись, что я обнаружу свою ошибку.
Принц погладил аккуратную бородку:
– Но если я надеялся, что вы поменяете ваше мнение, значит, я не был полностью убеждён в вашей правоте, не так ли? Признаюсь, когда месье Додиньи написал мне, что я стал жертвой обмана, я был возмущён, – теперь принц обращался уже только ко мне. – Но, по счастью, для меня навели справки, и я быстро удостоверился, что месье Додиньи помешан на Люпоне, и никто во Франции не принимает всерьёз его обвинения в адрес светила французской старины. Я получил профессиональное заключение трёх экспертов, удостоверяющее подлинность моего стула. Более того, если полиция ищет тех, кто мог мстить покойному, им стоит для начала ознакомиться с письмом месье Додиньи. Месье пишет мне чёрным по белому, что чувствует себя обязанным положить конец действиям месье Люпона.
Мой напарник воздел руки и завопил:
– Я собирался разрушить его профессиональную репутацию, но мне и в голову не могло прийти…
Шейх оборвал его королевским взмахом руки:
– Пусть во всём этом разбирается полиция. – Повернулся ко мне: – Доктор Воронин, газеты сочиняют, будто ваша жена оказалась каким-то образом замешана в эту печальную историю. Я уверен, что это не так, но понимаю, что только защита семейной чести толкнула вас на сотрудничество с этим человеком, – небрежно кивнул в сторону моего заломившего руки спутника.
– Простите, ваше высочество, а можно узнать имена экспертов, подтвердивших подлинность вашего стула?
– Стул был приобретён для меня моим декоратором месье Кремье в галерее «Стиль». Её владелец, арт-дилер с огромным опытом, месье Жерар Серро уверил меня в подлинности артефакта. Что же касается того, что стульев оказалось тринадцать – месье Серро объяснил, что в те времена практически всегда краснодеревщик, выполнявший гарнитур для королевских особ, делал на один стул больше. Это позволяло ему выработать дизайн, потренироваться, а главное – такой добавочный тайный предмет стоил огромных денег: было много желающих иметь вещь, идентичную той, которой пользовался его величество, и цена была соответствующей. Какой именно из стульев был тринадцатым – теперь никто никогда не узнает, но двенадцать шансов из тринадцати, что теперь я сижу на сиденье маркизы де Ментенон. Помимо месье Серро, аутентичность этого раритета подтвердили куратор Версаля месье Бернар Годар и месье Камилл Мийо, глава отдела декоративных искусств Лувра. Как раз сегодня утром я получил все эти объяснения в письменном виде и нахожу их вполне убедительными и достаточными.
Додиньи покраснел, подскочил к принцу и завизжал так пылко, что с каждым словом из его рта вырывалось облако слюны:
– Они все были с ним заодно! Покажите мне стул! Я докажу вам…
Принц брезгливо отступил на шаг, скрестил руки на груди:
– Для расследования гибели месье Люпона уже поздно разбираться с моим стулом. Настоящее не может изменить прошлое: либо я уже поверил вам и отомстил, либо я вам не поверил и тогда вряд ли стал бы мстить. Но если бы я считал, что дело требует мести, то я бы перво-наперво воздал тому, кто пытался испортить мне радость от приобретения редкой и ценной находки.
Я догадался, что настала пора откланяться:
– Простите, ваше высочество. Поверьте, только надежда с вашей помощью разобраться в основательности обвинений месье Додиньи против покойного заставила меня прийти к вам.
Принц воздел ладони:
– Я понимаю, уважаемый доктор. Как видите, у меня не было ни малейшей причины затаить зло на месье Люпона, чего нельзя сказать о самом месье Додиньи.
У меня не осталось сомнений, кто из нас двоих – всесильного принца и простого лекаря – был фотографией, а кто – её негативом. Я поклонился и начал деликатно, но упорно подталкивать неутомимого правдолюба к дверям.
Уже на пороге тот всё же ухитрился вывернуться, метнулся обратно и пискляво, но непреклонно выпалил:
– Вы правы, мне нет нужды снова видеть ваше кресло! Я убеждён, что Люпон продал вам фальшивый стул, сколько бы его сообщники ни уверяли вас в обратном.
Я обхватил обличителя за плечи и мягко, но настойчиво выставил его в гостиничный коридор. Безмолвный раб захлопнул за нами дверь.
– Вы собирались с помощью этого нувориша разобраться в правдивости моих обвинений против Люпона? – Додиньи возмущённо обернулся ко мне, споткнувшись о край ковра и едва не упав при этом на меня. – С таким же успехом я мог бы советовать вам, как оперировать черепную травму.
– Не цепляйтесь к словам. Шейх не верит вам, а следовательно, не убивал Люпона. Ни к чему было оскорблять гордого сына пустыни напрасными оскорблениями. Вы сейчас куда?
– В «Полидор». Проводите меня?
Мы прошли по набережной мимо лотков букинистов, газетных киосков и чистильщиков обуви. Навстречу нам летели стайки молодых женщин в коротких развевающихся платьях. Хоть площади и бульвары Парижа ничем не напоминали узкие улочки Тегерана с одиноким водовозом, по-своему они тоже были прекрасны. По Понт-Нёф перешли на левый берег.
Всю дорогу мой спутник кипятился:
– Ему нагло продали тринадцатый стул, а потом убедили дикаря, что было принято делать на один стул больше! Что за чушь! Все эти стулья были известны, о каждом из них написаны монографии, а тут – здрасте! – Серро, под которым, видать, земля горит, придумывает совершенно невероятные побасёнки! А Годар и Мийо удостоверяют этот наглый подлог!
– У них хотя бы есть теория. А как вы можете доказать, что стул фальшивый?
Додиньи остановился посреди проезжей части так резко, что я едва успел выдернуть его из-под трамвая.
– Во-первых, я усердно изучаю Национальные архивы Франции. Вы даже не представляете себе, сколько может почерпнуть там внимательный и дотошный исследователь! Но иногда за десять минут я узнаю ещё больше, просто перевернув стул. Я узнаю почерк краснодеревщика. Это Мишони, он реставрирует мебель, в том числе и для Люпона.
– Что это значит – «почерк»?
– У каждого мастера наработанные приёмы. Например, Мишони покрывает свои имитации слоем расплавленной лакрицы. Это придаёт свежей древесине старый и грязный вид. Стул шейха сварганил Мишони. И этот кочевник сомневался, говорю вам, он сомневался! Иначе бы не потребовал экспертизы и заверений экспертов. Это их липовое заключение он получил только сегодня. Что если для Пер-Лашеза оно пришло слишком поздно?
– Оставьте. Принц никого не убивал. Зато вы, оказывается, усердно рассылали свои угрозы Люпону по всем возможным адресам!
– Хотел бы я спросить Годара и Мийо о благоглупостях, которые они навешали на уши этому нуворишу! – кипятился мой спутник. – Перед нами явное доказательство их преступного сговора!
– Боюсь, никто из них не станет с нами разговаривать, – вздохнул я.
– Это мы ещё посмотрим! – пригрозил Марсель, засовывая руки в карманы пиджака с такой силой, что затрещала подкладка. Новый сюртук Додиньи терял приличный вид быстрее, чем теряет представительность пассажир круиза в приступе морской болезни: ткань помялась, покрылась сомнительными пятнами, пиджак скособочился и превратился в заношенную, бесформенную ветошь. – Завтра открываются русские торги в галерее князя Куракина. Эти выжиги все туда слетятся, я знаю. Явлюсь и устрою дикий скандал.
Я остановился:
– Слушайте, Додиньи, а можно я сам побеседую с ними, без вас и без скандала, а? Ей-богу, для расследования будет больше толка.
Он посмотрел на меня так, словно я собрался в логово одноглазого циклопа без хитроумного Одиссея:
– Вы же ничего не понимаете в старинной мебели! О чём вы будете говорить с ними?
– Я заведу разговор о поисках мебели для шаха. Шаху нужна кровать.
– Вы обещали мне не покупать никакой кровати.
Поделиться книгой: