Помоги проекту - поделись книгой:
– Я не собираюсь ничего покупать. Этим занимается секретарь посольства, месье Гаффари. И не волнуйтесь, я успел убедиться, что месье Гаффари вокруг пальца не обведёшь. Он сам моментально кого угодно на чистую воду выведет. Я просто закину удочку. В разговоре с несведущим заказчиком люпоновские коллеги могут проговориться.
Я деликатно умолчал о том, что намеревался разузнать побольше о самом Додиньи.
Он вздыбил плечи:
– По-моему, вы совершаете ошибку. Эти жулики так заболтают вас, что вы сами не заметите, как выйдете от них с парадным ложем Людовика XVII под мышкой. Я пойду с вами!
Я представил беседу с участием Додиньи и содрогнулся:
– Нет уж! С вами я как с красной тряпкой перед быком.
Мы свернули в Люксембургский сад. Конские каштаны уже доцветали, осыпавшиеся нежные лепестки догнивали на песчаных дорожках, ворковали голуби. Додиньи рухнул на один из расставленных вокруг пруда стульев: судя по бесконечному сосредоточенному молчанию, он пересчитывал окна в Люксембургском дворце.
Наконец смилостивился:
– Учтите, Жерар Серро только выглядит улыбчивым и добродушным толстячком, на самом деле это беспощадный и зловещий джокер.
– А остальные?
– Бернар Годар, куратор Версаля, со всей его важностью и надменностью – просто учёный болван. Камилл Мийо сложнее, его одним словом не опишешь. Для него главным удовольствием было следить, как его друг Пер-Лашез облапошивает окружающих, и чувствовать себя при этом умнее их. Эмиль Кремье – тот просто выжига.
– А Мишони?
Додиньи печально вздохнул:
– Мишони – гений. У него необыкновенные руки. Это человек, который может состязаться с лучшими краснодеревщиками в истории Франции. А когда человек может, ему трудно удержаться от того, чтобы этого не делать. Как бы то ни было, все они сотрудничали с Пер-Лашезом. А при их содействии этот аферист был всесилен.
Мы покинули сад и прошли к станции метро «Сен-Сюльпис». Уже с исчезающего перрона Додиньи прокричал мне:
– Учтите, никаких кроватей Людовика XVII! Бедняжка спал в тюрьме на соломе!
В резком синеватом свете подземки Додиньи походил на утопленника.
До своей остановки я вспоминал всё сказанное Марго и Додиньи. Если кто-то из них и проговорился, то выудить полезный намёк из общей болтовни казалось труднее, чем обнаружить алмаз в горной породе.
Окна нашей квартиры озарял тёплый свет. Ноги сами через ступеньку внесли на первый этаж. Я раскаивался, что ещё утром не помирился с Еленой. Весь этот день собственная вина угнетала меня.
Из недр квартиры пахнуло пирогами. Граммофон разливался новоорлеанским джазом, но контрабас и барабан легко перекрывал бас Дерюжина:
– Ради тридцати франков кружишь всю ночь по пустому ночному Парижу. Иногда кажется, что всё это – какой-то кошмар. Это не моя жизнь. Я должен был или с пулей во лбу валяться в подвалах Лубянки, или мирно отстраивать свою Сосновку. А это выживание в эмиграции, без цели и смысла, – это не ад и не рай, это хуже – забвение… Как там у древних греков загробный мир назывался?
Я замер, удерживая ботинок за шнурки. Со мной Дерюжин никогда не был столь откровенен.
– Если Париж – Тартар, то вы – Харон, подбирающий в ночи несчастных путников, – живо возразила Елена.
– Елена Васильевна, не идеализируйте меня и моих пассажиров. Несчастных и сумасшедших в Париже не перечесть, и никому до них нет дела. Я заранее знаю, в каком квартале увижу знакомого карманника, на каком углу в жидкой грязи будет валяться всё тот же пьяный, бормоча бретонские песни. По субботам на бульваре Капуцинок маленький усач грозит кому-то кулаками и читает монолог Гамлета. В привокзальном кафе по ночам сидит старуха с огромным лохматым псом. А у моста Сен-Мишель промышляет похожая на мартышку… эээ… дама полусвета в тюрбане с чёрными перьями. Ей, наверное, уже далеко за пятьдесят, бедняжка завлекает клиентов тем, что танцует и поёт известные арии прямо на мосту.
– Я её видела! Она пела хабанеру.
– Она не сумасшедшая, просто Париж уже пережевал и выплюнул её. Это только в мюзик-холлах туристам кажется, что тут вечный праздник.
Я вошёл в гостиную. Елена устроилась на диване в знакомом мне ещё по Тегерану тёмно-бордовом платье без рукавов. На краешке кресла напротив балансировал Дмитрий Дерюжин, держась обеими ручищами за фарфоровую чашку с чаем.
Я извинился:
– Мы договорились на сегодня? Прости, я совершенно забыл!
Елена повернулась ко мне, и меня обожгло свечение её лица. Давно я не видел жену такой радостной, сияющей и прекрасной. Дерюжин тоже выглядел как кот в сметане.
– Это я должен извиниться. Я, кажется, явился слишком рано. Зато Елена Васильевна смогла рассказать мне о твоём увлечении фотографией: как после работы ты объезжал все прикаспийские аулы под охраной казаков Персидской бригады. И как колонну бакинских беженцев доволок до Тегерана.
Елена подала мне чашку душистого чая, пододвинула блюдо с пирожками.
– Колонну не я волок, а англичане. Я только старался, чтобы как можно меньше хворых осталось на обочинах. Но по сравнению с тем, что выпало тебе, моя жизнь в Персии представляется игрой в гольф…
Елена прервала меня:
– Дмитрий Петрович, вы ведь Крым с Врангелем покинули? Расскажите.
Дерюжин отнекивался, но она настаивала, и несгибаемый вояка сдался:
– Елена Васильевна, нам всем и на войне, и в эмиграции выпало много страшного и ужасного, но в моей судьбе не было дня печальней того, когда я на коленях в последний раз поцеловал русскую землю. Врангель на своей яхте обошёл все порты и причалы, убедился, что все, кто хотел покинуть Крым, погрузились на корабли, провёл последний морской парад на рейде – и мы тронулись в путь. Сто пятьдесят тысяч человек покинули отчизну. Все стояли на палубах и в слезах провожали уходящий берег, – он рассказывал спокойно, но глаза Елены потемнели и заблестели. – После Константинополя я с Первым армейским корпусом попал в военный лагерь в Галлиполи. Мы год там голодали и мёрзли. Барон твёрдо рассчитывал, что вернёмся, но я уже не верил. Я знал, что Россию больше никогда не увижу. Весной двадцать первого французы предоставили желающим корабли, переправили нас на работы в славянские страны. Из Сербии я уехал в Варшаву… – Дерюжин деликатно исключил из своей одиссеи известные мне пассажи о турецких опиумных притонах и варшавских борделях. – Через год переехал в Париж. Тут вначале разгружал баржи в Сен-Дени и мыл паровозы.
Елена положила пальцы ему на рукав:
– Но это всё позади. Зато вы в Париже!
Дерюжин нерадостно пошевелил бровями.
– Дмитрий Петрович, я понимаю, ваша жизнь здесь совсем не та, какой вы достойны. Но Париж дарит ощущение, что мы в центре всего происходящего. Весь остальной мир теряет всякое значение.
Я так не чувствовал. Смысл моей жизни был внутри меня или совсем рядом – в моей маленькой семье, моей работе, в друзьях и пациентах.
Дмитрий тоже позволил себе усомниться:
– Это вы так чувствуете, Елена Васильевна, потому что не росли в России, вам не пришлось убегать оттуда. И вы молодая, талантливая, красивая женщина. Для вас центр мира там, где вас ценят и вами восхищаются. А казаки и бывшие офицеры стоят у конвейерных лент автомобильных заводов и ютятся в нищих Сен-Дени, Бийанкуре или Гренеле в одной комнатушке с тремя напарниками и общей уборной в конце коридора. Нет ничего на свете безотраднее рабочих предместий Парижа.
Сам Дерюжин жил в Бийанкуре, прозванном из-за наплыва русских Бийанкурском.
Елена с энтузиазмом новообращённого продолжала уговаривать старого эмигранта:
– Да, трудно, тяжело, я понимаю, Дмитрий Петрович, голубчик! Но тут ведь главное – не киснуть, не отчаиваться, не опускаться. У вас дни свободны, надо участвовать в культурной жизни русского Парижа! Тут столько всего происходит, я после Тегерана словно на Парнас попала! Вы к Мережковским вхожи? Мне бы так хотелось послушать Бунина, Алданова, Ходасевича! Давайте вместе в Союз молодых поэтов как-нибудь сходим? Саша, ты же не против? – не дожидаясь моего ответа, снова подсолнухом оборотилась к Дерюжину: – Саша всё время работает, а я с ума схожу сидеть тут одна, когда повсюду выставки, концерты, балеты.
Уж я-то знал, что всем выставкам, концертам и балетам мой друг предпочитал цыганок Монпарнаса и гораздо охотнее, нежели Бунина и Алданова, полковник штудировал воинский устав или руководство по уходу за автомобилем.
Прижимая к груди руку с ногтями, окружёнными тёмной несмываемой каймой, он честно признался:
– Елена Васильевна, где я, а где Мережковские и Бальмонты? Я бесконечно далёк от всех этих «Зелёных ламп» и этих, знаете ли, высоколобых диспутов о культуре смерти в русской революционной литературе. Я, к сожалению, на своей шкуре всё узнал о смерти в русской революции. И избегаю мест, где можно наткнуться на Керенского. Этот человек погубил Россию. Нет, милая Елена Васильевна, у бывших врангелевцев свой Париж и своя жизнь тут.
Елена расстроилась:
– Дмитрий Петрович, как же так? Вы же полковник, дворянин!
Дмитрий махнул рукой:
– Полковник давно не существующей армии и дворянин без двора.
Тут я не удержался:
– Да не слушай ты его! Потомок древнейшего боярского рода Дерюжиных, а благодаря одной из прабабок – вообще Рюрикович. Лекции Бердяева и Лосского, может, не конспектирует, зато в Русском общевоинском союзе – правая рука генерала Кутепова. Кавалер Галлиполийского креста вдобавок.
Елена с восторгом уставилась на усатого, слегка обрюзгшего боярина.
– Да я и без этого знала, что вы из лучших сынов России!
Дерюжин осторожно поставил чашку:
– Елена Васильевна, России больше нет, не существует. А Франции не нужны бесконечные нищие адъютанты его величества и проигравшие войну солдаты. Им гораздо нужнее красивые русские женщины, умелые врачи, талантливые художники, музыканты, танцоры, дизайнеры. И рабочие на сталелитейных заводах. Лучшие сыны и дочери России спасаются как могут. Князь Львов, тоже Рюрикович, глава Временного правительства, обувь починял. Княгиня Репнина, урождённая Мусина-Пушкина, с сестрой ресторан открыли. Одна графиня, уж позвольте не называть несчастную, в дансинге за вход в туалет плату взимает. Из офицеров очень мало кто преуспел. Вот Попов разве. Бывший офицер, казак лейб-гвардии Сводно-казачьего полка и кавалер чуть не всех российских орденов. Один из немногих офицеров, сумевших устроиться в гражданской жизни. У него картинная галерея на Фобур-Сент-Оноре.
– А Шаляпин? – разгорячилась Елена. – Он завтра концерт в пользу детей эмигрантов даёт. А Стравинский, балетмейстеры, танцоры? Писатели, поэты, художники? Газеты, журналы выходят. Русские женщины весь парижский мир изменили! – протянула гостю вазочку с засахаренными каштанами. – Воронцова-Дашкова «Имеди» основала, Юсуповы – «Ирфе», бывшая фрейлина Александры Фёдоровны – «Миеб». Мария Ивановна, свекровь Великой княгини Марии Павловны, «Шапку» открыла. С самой Шанель и Жаном Пату соперничают.
– Наши женщины посильнее генералов оказались, – согласился Дерюжин. – Семью кормят и других спасают. У графини Орловой-Давыдовой многие наши мастерицы работу нашли.
Я выдал друга:
– Дмитрий сам в Союзе русских шофёров на добровольных началах учит молодых солдат таксомотор водить.
Он отмахнулся:
– Многие пытаются помочь соотечественникам. Вон Саша, – кивнул на меня, – приём в нашем медицинском диспансере ведёт, это для многих чистое спасение.
Мне тоже досталась мимолётная улыбка жены.
– А если вам скучно, Елена Васильевна, вы можете помогать в Обществе помощи детям русских беженцев, оно тут неподалёку от вас.
– Я с удовольствием, Дмитрий Петрович. Вот увидите, когда вся эта большевистская горячка выдохнется, о вас всех вспомнят, призовут обратно, гордиться вами будут.
Я тоже попытался подбодрить Дерюжина:
– Там столько рушится, погибает, давится: Блок, Гумилёв, Есенин. Интеллигенция выслана, крестьянство уничтожается. Вы тут как отложенное про запас доброе зерно. Пусть хотя бы здесь сохранится.
Боярин горько усмехнулся:
– Доброе зерно, по ветру чужбины рассеянное, в чужую грязь упавшее и в ней сгнившее. Эмиграция многих превратила в обывателей. У большинства чуть не единственное развлечение – ежевечернее пьянство, а вся культура – воскресная литургия в соборе Александра Невского да партия в шашки в Союзе русских офицеров. Хорошую книгу нет сил открыть, не то что показы мод или поэтические состязания посещать. Мы забыты и утеряны для России, а дети эмигрантов и вовсе французами становятся.
Я вспомнил русских детей в Тегеране:
– Скорее, русскими французами, но пусть хотя бы у детей будет ощущение родины. В мусульманском Иране православные русские навеки останутся чужаками. Кстати, знаком ли ты с князем Иваном Куракиным, хозяином антикварной галереи на рю Берри?
– Конечно. Мы через Общевоинский союз знакомы. С Билибиным, он его галерею расписал, вместе из Крыма эвакуировались – только я на «России», а Билибин на «Саратове».
– Сможешь ли завтра утром сводить меня туда? Там будут арт-дилеры, имевшие дело с Люпоном, надо, чтобы меня им представили.
– Да с удовольствием! Елена Васильевна, вы с нами?
Я попытался защитить её от досужего любопытства публики:
– Не стоит. Мне там придётся вести множество длинных и скучных разговоров.
– С радостью пойду, – словно не услышав, заявила Елена. – Буду рада познакомиться с Куракиным и Поповым. Это ведь Куракины – прототипы Курагиных в «Войне и мире»? И ни за что не буду скрываться, когда все газеты пишут обо мне всякие мерзкие выдумки. Но ты, Саша, не волнуйся, мы твоим важным разговорам не помешаем. Мы с Дмитрием Петровичем будем разглядывать рисунки и коллекции.
Я покорился. Было приятно, что мой друг произвёл на жену такое сильное впечатление, хоть и показалось, что не её это дело – приобщать его к местным очагам русской культуры. Но живость Елены и её вновь возникшая уверенность в себе заново привлекли меня.
Уже когда я провожал Дмитрия к автомобилю, он сказал:
– Саша, во всех газетах фотографии этой Марго Креспен. Не хотел при Елене Васильевне, но я её знаю. В варшавском заведении её звали Агнешкой.
– Ты ошибаешься, Марго родилась и выросла тут, во Франции.
– Это она. Польская француженка, её в Варшаве даже «лягушонком» прозвали. Ну, была ещё причина… Неважно, – полковник ухмыльнулся. – В двадцать втором году она приехала в Варшаву из Парижа, искала там своего отца, но он погиб на войне. На фотографии в
– Такое оружие у многих есть. И полиция утверждает, что она была в Рамбуйе.
– Может, и так. В любом случае, у нее хватило бы ума избавиться от улики.
Ночью мы с Еленой помирились. Точнее, отложили все недомолвки и претензии. Несмотря на следствие, на укравший Елену Париж, на все наши разлады и проблемы, этой ночью нам было хорошо.
К полудню Дерюжин, вырядившийся ради такого случая в полковничий мундир Первого армейского корпуса, бряцая орденами и медалями, привёз нас в антикварный магазин князя Куракина.
Небольшое помещение на рю Берри было полно посетителей. Елена сразу встретила знакомых, а меня Дерюжин подвёл к хозяину. Князь Куракин беседовал с владельцем картинной галереи Александром Александровичем Поповым. Попов, военный герой и кавалер орденов Святой Анны и Святого Станислава, поблёскивал песне, разговаривал тихим голосом и выглядел чеховским интеллигентом, доказывая, как обманчива бывает внешность. Мы быстро обнаружили, что в 1916 году воевали вместе в районе Ковеля, после этого Александр Александрович охотно представил меня группе немолодых, хорошо одетых мужчин в качестве своего боевого соратника.
Невысокий толстяк с подпёртыми воротничком брылами был Жераром Серро, владельцем галереи «Стиль». Импозантный, статный господин с густой седой шевелюрой, опирающийся на серебряный набалдашник трости, аттестовался куратором Версаля Бернаром Годаром. Третий – полный, лысеющий мужчина в пенсне – оказался нашим знаменитым соотечественником Александром Николаевичем Бенуа.
Я с волнением пожал руку иллюстратору Пушкина:
– «Медный всадник» и «Пиковая дама» для меня навсегда связаны с нарисованными вами образами, уважаемый Александр Николаевич.
Куратор Версаля Годар поддакнул мне:
Поделиться книгой: