Вкус Парижа [Литрес]

Он потеребил кончик носа:

– «Кошка» – это новый балет Баланчина. Ольга Спесивцева всегда прекрасна, а в роли кошки была просто неописуема. Я её страстный поклонник.

Страсть к балету не могла полностью объяснить нервозность его жестикуляции.

– Вы были один или с кем-то?

Теперь он двумя пальцами ухватил верхнюю губу:

– Один, но я уверен, что кто-нибудь наверняка меня там видел. Попробуйте явиться в театр с любовницей, и вы поймёте, что сделать это тайком невозможно. А меня знает весь Париж, так что трудно представить, чтобы никто не заметил.

– В таком случае, если не найдётся никого, кто бы вас там видел, это будет очень… странно, – я грел арманьяк в ладонях, наслаждаясь законсервированным в золоте напитка ароматом сухофруктов и цветения.

Жёлтая кожа Додиньи посерела, длинный нос уныло поник. Он пощупал мочку правого уха, печально спросил:

– Вы думаете, это я его убил?

Ещё печальнее я ответил:

– Любовница имеет алиби. Так что, похоже, либо вы, либо вдова с её приятелем Бартелем.

Он отмахнулся:

– Это не она.

– Почему вы так уверены? Я видел её в госпитале и убедился, что у мадам Люпон есть все качества, требующиеся успешному убийце: выдержка, хладнокровие и готовность следовать своим интересам. Причины избавиться от Ива-Рене у неё имелись: Люпон был неверный супруг, не исключено, что собирался бросить её. А теперь, после его смерти, она – его наследница.

– С ней же был Бартель.

– Знаете, бугатти и прочие сокровища Люпона могли заставить его стать не только соучастником в убийстве, но и лжесвидетелем.

– Это не она, – категорически отрезал Додиньи.

Я поймал его:

– Похоже, вы знаете наверняка.

Он слегка смутился, но, потеребив ухо и почесав нос, нашёлся:

– Не тот человек Одри, чтобы оставить жертву недобитой. Она бы даже гильзу не забыла подобрать. – И перешёл в нападение: – А вы уверены, что это не ваша жена?

Теперь уже обороняться пришлось мне:

– Крайне не похоже на неё – стрелять в пристающих наглецов. И Люпон не назвал её имя.

Во всяком случае то, что мне послышалось, точно не звучало как «Элен Ворони́н». Только сейчас я полностью, окончательно осознал, что лучших доказательств у меня не имелось.

Додиньи вздёрнул узкие плечи:

– Вы бы не признались, даже если бы Люпон продиктовал вам её имя по буквам.

– Но тогда я не стал бы заниматься расследованием, – янтарный огонь арманьяка опалил язык, гортань и протёк по всему телу, прожигая путь для наслаждения. Я подобрел и успокоил нервничавшего собеседника: – Не волнуйтесь, убийцу непременно выдадут улики. Например, он мог потерять что-нибудь на месте преступления, а?..

Взгляд Додиньи метнулся куда-то вбок.

– Или оставить свои отпечатки пальцев. Ведь вы сами написали, что каждое преступление оставляет след, не так ли?

Он вскинул на меня испуганные глаза.

Арманьяк настроил меня благодушно, и я заверил его:

– Рано или поздно преступника найдут.

Некоторое время он сосредоточенно грыз ноготь мизинца, видимо, обдумывая последние достижения современной криминалистики. Потом собрал лоб в плиссировку складок:

– А разве на одежде могут остаться отпечатки пальцев?

– Не знаю. Может, на лацкане пиджака. На покойнике был смокинг с атласными лацканами. Один из них был оторван. Мне кажется, на атласе должны остаться какие-то следы.

Додиньи, похоже, догрыз ноготь до мяса и теперь угрюмо переваривал сказанное.

Я продолжал успокаивать его:

– Мало того, судя по содранной коже косточек правой руки покойника, Люпон успел подраться с убийцей.

Додиньи так резко отодвинулся от стола, что ножки его стула издали противный скрип. Почти в отчаянии он воскликнул:

– Это не я! Я не убивал его! Я в жизни не стрелял из пистолета! Я никогда не смог бы выстрелить в человека, даже в такого, как Люпон.

– Слушайте, а чего вы так боитесь? Вы ведёте себя так, как будто это вы.

Трясущимися руками Додиньи содрал пенсне, уставился на меня беззащитными близорукими глазами:

– Это правда. За эти два дня я впал в панику. Мне кажется, все меня подозревают, потому что я боролся с его аферами, писал ему обвинительные письма. Все думают, что я ему завидовал. Я бы завидовал его успехам, его известности, обширным знаниям и безошибочному вкусу, если бы не был убеждён, что Люпон заполонял рынок искусными имитациями и тем самым рушил антикварный мир Франции. Каждый раз, когда я обнаруживал фальсификацию, которая так или иначе была связана с ним, я поднимал шум, я обличал его, я пытался противостоять его мошенничеству. Я стремился предотвратить искажение нашего прошлого, восстановить порядочность и доверие в мире антиквариата. Но подозревать, что я пытался убить его, – это смешно!

Меня поразила искренность его тона. Я, конечно, понимал, что преступник будет лгать и постарается сделать это как можно убедительнее, но, надо отдать должное Марселю Додиньи, он гораздо больше смахивал на жалкого обормота-неудачника, чем на беспощадного убийцу. А как же тогда пуговица? И цел ли старый пиджак? И кто сказал, что убийца должен быть похож на убийцу? Та, которая производила впечатление женщины, способной бестрепетно застрелить неверного аманта, вместо этого вечером 27 мая мирно дрыхла в Рамбуйе.

Я успокаивающе поднял ладони:

– Хорошо, я убеждённый сторонник презумпции невиновности. Но если не вы, не Креспен и не Одри Люпон, тогда кто?

Вместо ответа он опять захрустел пальцами, не сводя с меня затравленного взора. Я оглянулся на гарсона, знаком попросил счёт.

Додиньи поспешно склонился ко мне, забрызгал слюной:

– Один из тех, кого Люпон обманул. Или кто-то из его сообщников.

Ну да, никакая другая теория его просто не устраивала.

– Кто? Расскажите о них.

Он сделал это со страстью. Люпон был его учителем в Сорбонне по истории французской мебели XVII – XVIII веков. Ни один скрипач не знал так свою партию, как знал Ив-Рене орнаменты барокко. Люпон чувствовал гармонию симметрии эбеновых секретеров лучше, чем композитор – собственное произведение. Изгибы и завитки кресел и козеток влекли его не меньше изгибов женского тела. Благодаря безупречному вкусу и бездонным знаниям книга Люпона о мебели рококо до сих пор является катехизисом для специалистов и любителей. Это из-за него Додиньи выбрал своим жизненным поприщем историю античной мебели.

От гасконской амброзии и воспоминаний лицо моего собеседника слегка порозовело.

– В Сорбонне студенты прозвали его Пер-Лашез, то есть отец стула. Он был апостолом мебели XVIII века: стульев, табуретов, кушеток, кресел – всего того, на чём восседало или возлежало придворное общество. Эта мебель позволила создать во Франции салоны, в которых царило бесподобное остроумие, в которых искусство общения достигло совершенства. Но Пер-Лашез оказался кладбищем антиквариата. Его злым гением. Он занялся изготовлением фальшивок.

– Кроме вас, похоже, так никто не думал. А вам так и не удалось доказать это.

– Потому что очень тяжело опрокинуть признанный авторитет. Пер-Лашез был арбитром вкуса. Но честному человеку не может везти так, как везло ему. Все антиквары пытаются обнаружить среди копий и имитаций случайно неопознанный подлинный раритет. Я как-то сумел приобрести на ярмарке bergère — это такое кресло со сплошными боковыми панелями. Этот бержер оказался парой стула, созданного для Мадам Елизаветы, сестры Людовика XVI.

– Как вы это определили?

– По резьбе. И благодаря тому, что смог получить доступ к архивным оригиналам королевских заказов. По их выцветшим, рассыпающимся страницам я проследил историю кресла. Мадам Елизавету казнили во время Большого террора, а стул переехал в главный зал Шато де Креси, оттуда – к пятому герцогу Ришелье. Он, кстати, во время революции сражался в русской армии.

– Ага. Потом даже стал губернатором Одессы.

Додиньи проводил оживившимся взглядом развязного молодого человека в слишком узком пуловере.

– От Ришелье этот бержер перешёл в нормандский замок Эльбёф Шарля Эжена Лотарингского. Пока, в конце концов, не попал в аукционный дом Друо. Стул ошибочно выставили на продажу в качестве уцелевшего кресла от какого-то убогого гарнитура XIX века. Но это была моя единичная удача, а у Пер-Лашеза таких находок оказалось подозрительно много. К тому же он необъяснимо разбогател. Ив-Рене был из небогатой семьи, и жена его тоже своих денег не имела. А в последние годы он на одно бордосское тратил больше, чем я зарабатывал в год.

Если верить виду Додиньи, то расходы Люпона на вино воображение не поражали.

– И вы утверждаете, что не завидовали ему?

– Не деньгам. Я-то как раз из состоятельной семьи. Моему отцу принадлежит большая фармацевтическая фабрика, он был недоволен, что я не пошёл по его стопам. Но я надеялся стать вторым Люпоном. Из-за этого лишился помощи отца… – Додиньи вяло поковырял стылый жульен. – Зато добился своей цели. Я знаю, что я лучший эксперт антиквариата во Франции. В результате я стал так хорош, что понял, как ужасен Люпон. Я был обязан разоблачить его.

– В таком случае мне повезло, что я не успел воспользоваться любезной помощью Люпона в поставках старинной мебели шаху Персии. Вы сообщили о своих подозрениях полиции, указали на людей, которые могли бы желать его исчезновения?

Он поёрзал на стуле, опять захрустел пальцами:

– Полиция не желает меня слушать. Я тут превратился в изгоя. Друзья Люпона сдвинули ряды и убедили следствие, что я – чокнутый завистник.

Я и сам склонялся к этому мнению, но никаких других зацепок для расследования у меня пока не имелось. Я щедро вытряс в его стакан остатки мушкетёрского эликсира.

– В таком случае вам может стать полезен вменяемый помощник. Мне надо снять подозрение со своей жены, вы хотели бы разоблачить шашни Люпона. Это делает нас естественными союзниками, не так ли? Сейчас самое время действовать. Внимание публики приковано к этому человеку, газеты опубликуют любое ваше откровение, а истеблишменту и полиции будет гораздо труднее отмахнуться от ваших показаний. Надо разузнать всё возможное о его махинациях. Возможно, убийца – кто-то, кого мы до сих пор не учли. Если вы поможете мне найти человека, у которого были причина и возможность застрелить Люпона, я охотно начну подозревать его.

А заодно у меня появится возможность тесно общаться с теперешним основным подозреваемым.

Подозреваемый промямлил:

– Ммм… Допустим, пока нам по пути. Но что будет, если вы вдруг обнаружите то, что не хотели бы обнаружить? – грустный взгляд агатовых глаз переплыл на меня. – Что вы сделаете в таком случае?

Мне стало так тяжело дышать, словно на грудь навалился гигантский валун. Но вслух я твёрдо повторил:

– Моя жена совершенно ни при чём.

– А если гипотетически?

– Этот гипотетический случай будем рассматривать только по необходимости. А пока такой необходимости нет.

Мне показалось, что Додиньи глянул на меня с жалостью. Да что это у них всех? С какой стати все – инспектор, Марго, а теперь ещё и этот псих – подозревают Елену? Только потому, что она чужестранка, не своя? Нет, я не стану искать убийцу под неверным светом тёмного фонаря ксенофобии.

Я подыграл ему:

– Раз Люпон продавал фальшивки, у него наверняка были сообщники и жертвы. У кого-нибудь могло возникнуть желание отомстить ему. Нам надо встретиться с самыми очевидными кандидатами в убийцы.

Он долго выгрызал своё решение из заусеницы, потом помахал обслюнявленным пальцем:

– Я готов предъявить доказательства его махинаций, найти его жертв, указать на сообщников, но не могу доказать, что его убил кто-то из них.

– Не волнуйтесь. Если мы сами нащупаем хоть какую-то зацепку, мы напустим на них полицию, а дальше это уже будет не наше дело.

Почти окунув унылый нос в арманьяк, он заявил:

– При одном условии. Вы остановите продажу французского антиквариата персидскому шаху.

– Да как я это сделаю? Вы думаете, кто-нибудь спрашивает меня в таких делах?

– Это моё условие.

– Хм. Я сделаю, что смогу.

– В таком случае попробуем. – И тут же, с невесть откуда взявшимся апломбом: – Но учтите, я взялся сотрудничать с вами не потому, что пытаюсь оправдать себя. А потому, что мне всегда было важно не физически уничтожить Пер-Лашеза, а уничтожить его репутацию. И тут его смерть ничего не меняет. Наоборот, мне очень жаль, что он так уже никогда и не узнает, что будет опозорен.

Я подвинул ему салфетку и карандаш:

– Отлично. Составьте список подозреваемых.

Он начал писать левой рукой, склонив яйцеобразную шишковатую голову. Я сразу узнал кудреватый, летящий почерк. На втором имени Додиньи остановился, поднял на меня грустный взгляд:

– Я уже понял, что вы видели мою записку. Я только не знаю, каким образом. Вряд ли сам Пер-Лашез вам её показал.

Я промолчал. Глупо было с моей стороны цитировать его писульку и тем самым обнаруживать знание, в источнике которого я не мог признаться.

По счастью, Додиньи больше заботился о том, чтобы оправдаться, а не уличать:

– Но я не скрываю, что я её написал. Мне хотелось испортить ему торжество. Пер-Лашез не заслужил этого триумфа. Я обвинял его публично, это знает весь город. Но подумайте сами: если бы я намеревался убить его, стал бы я посылать ему такие записки?

Стал бы? Если бы убийцы не делали ошибок, то преступления не оставляли бы следов. Может, и стал бы. Додиньи – неуравновешенный, эксцентричный невротик, но вовсе не простак. С него сталось бы послать записку с угрозой, чтобы потом утверждать, что сама угроза доказывает отсутствие серьёзного намерения. И правый лацкан смокинга сподручнее всего было оборвать противнику-левше.

Дома Елена в тёмно-синем домашнем платье сидела на диване и расшивала очередную шляпку. С граммофона манерный голос выводил: «Мадам, уже падают листья…» Она даже не привстала мне навстречу. Это после того, как ради неё я вытерпел Марго Креспен и Марселя Додиньи!

Не отрывая взгляда от иглы с бусиной, спросила:

– Где ты был?