Вкус Парижа [Литрес]

Она поморщилась:

– Ах, оставьте! Любовь выдумали, чтобы женщины ни о чем другом не думали, чтобы держать их в неволе брака. Но теперь, оказывается, даже провинциальные домохозяйки пытаются подражать парижанкам. Объявляют себя художницами, писательницами, дизайнерами, на худой конец шляпки мастерят… кто во что горазд! И, поверьте мне, они очертя голову бросаются в объятия других мужчин. Но вы тоже хорош: бросили супругу дома ради встречи со мной, опасным исчадием всех декадентских пороков.

– Не преувеличивайте вашу опасность для меня. Я встретился с вами не ради ваших довольно заурядных пороков, а потому что пытаюсь защитить свою ни в чём не повинную жену, невольно попавшую в эту жуткую историю. Полиция не думает, что это было случайное убийство, а это значит, что убийца – кто-то из знакомых Люпона. Так что я решил расспросить вас о его окружении. А вы зачем искали нашей встречи?

– Я, как вы заметили, заурядное порочное существо. Но хочу я точно того же, чего и вы: сделать всё, чтобы полиция нашла виновника. Убийца лишил меня богатого, образованного, талантливого друга и великолепного любовника. Что же касается вашей жены… Вам, конечно, делает честь, что вы так верите в её невиновность, но газеты пишут, что Ив-Рене был ранен после того, как побежал догонять её, да и полиция считает её главной подозреваемой, не так ли?

– Не верьте газетам, – я лениво покручивал бокал мюскаде, вдыхая лёгкий аромат морских водорослей. – Вы же не верите им, когда они уверяют, что Люпон обожал свою супругу?

Она настаивала:

– Может, ваша жена скрывает от вас, что произошло между ней и Ивом-Рене, когда он догнал её? Похоже, она побежала от него к реке. Не исключено, что он настиг её и попытался там овладеть ею. Она была вынуждена защищаться – это объясняет, почему выстрел был сделан почти в упор. Это была практически самозащита.

Я на мгновение прикрыл глаза, глубоко вдохнул и медленно выдохнул:

– Значит, этот неотразимый обольститель мог попытаться изнасиловать мою жену?

– Люпон не был джентльменом. Он любил завоёвывать силой, а не вымаливать подачки. Возможен и другой вариант, но вряд ли он понравится вам больше: после того, как Ив-Рене добился своего, он мог оскорбить вашу провинциальную жену, дав ей понять, что на этом приключение закончилось.

Она пила шампанское, а меня поила бесовским зельем. Мюскаде не мог смыть появившийся во рту отвратительный вкус прожёванного окурка.

– Так мог повести себя мужчина, который любил вас?

– Люпон был бабником. Он мог любить меня и всё-таки не пропустить новую юбку. Ну и что? Вы думаете, я сидела дома и ждала его?

– А разве нет? Вы не сидели дома? Мне казалось, ваше алиби именно в этом и заключается.

По-видимому, обедающая в ресторане публика опознала Марго: люди за соседними столиками стали перешёптываться и указывать на нас. Она замечала их взгляды с явным удовольствием. Теперь я понял, почему любовница Люпона выбрала такое людное и модное место для нашей встречи: светская бабочка твёрдо намеревалась поддерживать возникший интерес к своей особе.

– В этот день – да, по счастью, я сидела дома. А у вашей жены были и причина, и возможность застрелить беднягу.

– Давайте пока оставим мою жену в стороне. Наверняка у преуспевающего арт-дилера были и более непримиримые враги. Кому его смерть была выгодна?

Марго сняла очки, у неё оказались ядовито-крапивные глаза.

– Вдове, конечно. Одри Люпон очень выиграла от своевременной смерти супруга: он хотел разводиться, и при разводе она потеряла бы всё, а теперь вдовушка оказалась свободной и богатой… – Марго покончила с устрицами, зачерпнула серебряной ложечкой горку икры, отправила её в рот. – Ив-Рене наверняка огорчился бы, узнав, что коллекция его драгоценных часов, портсигары, винный погреб и все сто лошадиных сил его бугатти уплывут к этому прощелыге Бартелю. А Одри достанется лошадиная сила самого Антуана.

– Всё это при условии, что Люпон действительно собирался разводиться. Знаете, мужчины делают это значительно реже, чем обещают любовницам. В любом случае у Одри есть алиби, и покамест не обнаружилось никаких доказательств её вины. Похоже, кто-то другой оказал ей эту неоценимую услугу.

– На её месте я бы всё равно не спала спокойно.

Чем старательней Марго изображала женщину, свободную от пут традиционных женских слабостей в виде любви, сострадания и преданности, тем очевидней было, что она полностью порабощена ненавистью, завистью и ревностью. Свято место пусто не бывает.

Я заинтересовался:

– Почему? Мне кажется, неспокойно было быть женой Люпона. Вдовой, как вы сами только что отметили, гораздо комфортней.

– Марсель Додиньи от неё не отвяжется.

– Додиньи? Я повсюду слышу это имя. Расскажите о нём.

Она презрительно сморщила нос:

– Люди сведущие будут уверять вас, что Додиньи всего-навсего жалкий шут, неудачник, уволенный из всех галерей и музеев Парижа, свихнувшийся от зависти к знаменитому собрату. У Ива-Рене было громкое имя, незыблемая репутация и бешеное везение, а у Марселя – жалкая пустующая лавка. Пока Люпон натыкался на редчайшие раритеты и выгодно продавал их, пока он выпускал книгу за книгой и составлял экспозиции музеев и дворцов, Додиньи торчал в «Полидоре», злобствовал и строчил кляузы в Синдикат антикваров.

– Какие кляузы?

Марго манерно слизнула с ложечки чёрный бисер икры. Посмаковав, ответила:

– Додиньи вообразил, что Люпон подделывает антиквариат, тем самым вторгается в историю Франции и фальсифицирует её прошлое. Постепенно его охватило безумие. Он принялся громко обличать Люпона. Вывести на чистую воду соперника стало целью его жизни. Ив-Рене был очень подходящим человеком для ненависти: успешный, бонвиван, надменный, удачливый, любимец женщин, необъяснимо богатый. Пока Люпон был жив, никто не желал даже слушать полоумного. Но теперь, без авторитета, знаний и связей Люпона, Одри станет намного труднее защищаться от нападок Додиньи.

– А Люпон действительно был необъяснимо богат?

– Судите сами: парижская квартира, загородный дом в Нёйи-сюр-Сен, дом в Испании, картины, предметы искусства, роскошный бугатти, декорированный самим Ле Корбюзье. Ив-Рене хвастался, что одной только старинной мебели у него на пару миллионов. Он любил и умел тратить деньги: ему их требовалось очень много, и много их у него имелось. Пожалуй, больше, чем может заработать даже первоклассный эксперт и дилер антиквариата.

– А как относился сам Люпон к обвинениям Додиньи?

Она заправила в мундштук новую сигарету, закинула голову, пустила ввысь кольцо дыма:

– Не так равнодушно, как старался показать. Люпон сам был его учителем и отдавал должное знаниям и дотошности своего ученика. И я точно знаю, что Ив-Рене нервничал.

– Люпон действительно занимался подделками?

Марго усмехнулась, полюбовалась своими безупречными ногтями:

– Ив-Рене был самым лучшим экспертом антиквариата во Франции. Он любил издеваться над окружающими, ему нравилось оставлять людей в дураках и доказывать своё превосходство. Он был тщеславен, он стремился к совершенству. Он был современным Растиньяком, он хотел доказать всему Парижу, что он лучше всех. И Додиньи, со всей его эрудицией и одержимостью, – это не тот противник, который мог бы справиться с Люпоном. Додиньи, как я поняла, – неприятный, всех раздражающий холерик и истерик, а Ив-Рене, если хотел, был само обаяние. Он умел быть полезным и даже необходимым для нужных людей. Все парижские антиквары поддерживали Люпона. Потому что всё, что делал Люпон, было совершенно. У него был абсолютный вкус. Он устанавливал вкус всего Парижа.

– Как выглядит этот Додиньи?

– Я с ним не знакома, но Ив-Рене всегда издевался над его жалким видом. По его словам, Додиньи – лысый, носатый очкарик и в своём неизменном заношенном сюртучке цвета желчи выглядит вечным студентом.

Это жестокое описание совпадало с приметами неизвестного, рыскавшего по рю Кардинал Лемуан, вот только сюртучок гарсон не упомянул. Но, если сюртучок пострадал в драке с Люпоном, было бы разумно сменить его. И клочок найденной мною ткани с костяной пуговицей был как раз в горчичную клетку.

– Если его осудят за это убийство, вряд ли он будет опасен вдове.

– А это он? В газетах промелькнуло, что перед смертью Ив-Рене успел сказать вам, кто это.

Вот она – причина, по которой мадемуазель Креспен искала нашей встречи. Я безмятежно жевал ломтик сыра, не спеша откровенничать. Женщина, готовая ради моих тайн примчаться из Рамбуйе, может и подождать.

– Понимаете, я – муж подозреваемой. Даже если я знаю, кто мне поверит?

Она вытащила и выбросила окурок из мундштука:

– Верно. Но даже недоказуемая информация облегчит поиски доказательств.

Я оперся на локти, склонился к ней:

– А вдруг он назвал ваше имя?

Марго опять нацепила непроницаемые очки:

– Не пытайтесь напугать меня. Я вам не верю. И никто другой не поверит. У меня есть алиби, а у вашей жены его нет. – Замерла на минуту, а потом воскликнула: – Матка Босха! Какая же я дура! – теперь она что-то сообразила и уже почти насмехалась надо мной: – Он ничего не сказал вам!

– Почему вы так решили?

– Если бы у вас было имя, вы бы не интересовались Додиньи. А вы им интересуетесь.

Я рассмеялся:

– Вас не обманешь, мадемуазель.

Она проводила взглядом дым своей сигареты:

– Ив-Рене как-то рассказал, что Додиньи однажды угрожал ему, клялся, что убьёт и его, и себя самого.

Опершись на локти и пытаясь разглядеть её глаза сквозь собственное отражение в тёмных стёклах, я сказал по-русски:

– Как вовремя вы вспомнили, а!

Она недоумённо свела брови. Я перешёл на французский:

– Вы не говорите по-русски?

– С какой стати? Только потому, что мой отец был поляк? Это причина ненавидеть Россию и всё, с ней связанное, а не учить русский язык.

Момент для решения споров славян меж собой показался мне неудачным.

– А по-польски вы говорите?

– Ни единого слова. Я родилась во Франции, отец мой ещё до войны вернулся в Польшу, я его почти не помню.

Марго отодвинула бокал и взяла в руки сумочку, сигнализируя конец встречи. Я попросил счёт. Эмансипированные бабочки оставили мужчинам две привилегии – писсуар и платежи.

На прощанье я сказал:

– Похоже, у Люпона и в женщинах был непогрешимый вкус.

Она польщённо улыбнулась, приняв эту фразу за комплимент. Я же имел в виду нечто другое. Мне стало понятно, почему эта красивая, умная и волевая женщина не нашла человека, который смог бы полюбить её. Медузу Горгону было легче полюбить, чем Марго Креспен. Неудивительно, что успешного и невезучего Люпона, женой которого была жёсткая Одри, а любовницей – беспощадная Марго, привлекла женственная и нежная Елена.

Прямо из ресторана я поехал в Латинский квартал. По дороге обдумывал состоявшийся разговор. Я не верил Марго, но даже то, как и о чём нам лгут, позволяет кое-что понять и о многом догадаться. Это в конце концов тоже недоказуемая, но полезная информация.

Марго ненавидела Одри и завидовала ей. У Марго имелся самый сильный мотив, какой только может быть у женщины: оскорбление, обман и ревность. Она пыталась обвинить мою жену, но охотно подсыпала аргументов и против Додиньи. Марго мне не понравилась, и я очень хотел бы верить, что это она застрелила Люпона, но разумнее было верить фактам. А основываясь на фактах, мне следовало подозревать Додиньи.

Я вышел на станции «Одеон» и прошёл до рю Месье-де-Пренс. Контора мятежного антиквара располагалась в заднем дворе узкого здания, стиснутого с обеих сторон соседними строениями. Тут не было ни громадных витрин, ни элегантных дверей в стиле ар-деко, только три ступеньки вниз и узкий вход в общее парадное с пропахшей кошачьей мочой лестницей. Я подёргал запертую дверь между угольным сараем, помойкой и чьим-то гаражом, заглянул в пыльное окно. В темноте виднелись груды беспорядочно наваленных книг. Марго упомянула ресторан «Полидор», и я направился туда, благо он находился в паре сотен метров на той же рю Месье-де-Пренс.

В душном зале, отделанном потемневшими от времени балками, пустовали длинные столики с клетчатыми скатёрками, над солонками нервничали мухи. Тут наконец повезло: официант кивнул на забравшегося в дальний угол худого носатого мужчину лет тридцати пяти с желтоватым лысым черепом. Вместо описанного Марго клетчатого сюртука «цвета желчи» на нём болтался обычный серый пиджак. Длинную шею небрежно обматывал мятый шёлковый платок. Пока я пробирался к Додиньи, его глубоко посаженные чёрные глаза затравленно следили за мной сквозь круглые стёклышки пенсне в тонкой металлической оправе.

– Добрый день, месье Додиньи. Я – доктор Воронин, месье Люпон скончался на моём операционном столе.

Дёрнулись хрящеватые уши, узкоплечее тело попыталось вдавиться в стену. Влажные пальцы полежали в моей ладони дохлой рыбой. Заполучив руку обратно, Додиньи нервно потёр её, словно пытаясь уничтожить моё прикосновение.

– Надеюсь, он не страдал, – вызывающе заявил он пронзительным дискантом.

– Как вам сказать… Продырявленная грудная клетка – это неприятно. Разрешите? – я сел напротив, не дожидаясь ответа. – Вы ведь знаете, что моя жена участвовала в позавчерашнем ужине в «Ля Тур д’Аржане»? Люпона убили, когда он выбежал за ней из ресторана.

Кадык Марселя Додиньи судорожно прыгнул вверх и вниз по жилистой шее:

– Почему я должен об этом знать?

Его длинная физиономия постоянно двигалась: лоб морщился, тонкие губы кривились, глаза бегали.

Я мягко заметил:

– Об этом писали все газеты, а вы, насколько я понимаю, были знакомы с месье Люпоном и даже оспаривали его профессиональные заключения?

Он резко дёрнул костлявой рукой, едва не сбив тарелку с недоеденным картофелем жюльен:

– Я был его критиком, но не убийцей!

– Я ни в чём не обвиняю вас, месье.

Я заказал бутылку арманьяка. Если расследование затянется, я либо сопьюсь, либо разорюсь, а скорее всего – и сопьюсь, и разорюсь.

– Я всего-навсего пытаюсь разобраться в том, что произошло, потому что подозрение пало на мою жену.

Не знаю, почему я успокаивал этого типа. Уж очень он нервничал, вот почему. Ложечка Додиньи звякнула о чашку. У него были длинные жёлтые ногти, мизинец левой руки опоясывало металлическое кольцо-печатка в виде сундучка. Теперь он с упорством гадалки разглядывал свой кофе.

– Значит, газеты врут, и Люпон не успел сообщить вам имя убийцы.

– О, я вижу, вы всё-таки штудировали прессу! А почему вы решили, что не успел? – сцепив руки на затылке, я откинулся на стуле.

Он бросил с вызовом:

– Тогда бы вы не подозревали меня! Вы ведь подозреваете меня?

Я разлил арманьяк по бокалам и оставил его подышать.

– Вы бы удивились этому? Всем известно, что вы обвиняли покойного в жульничестве. Я случайно присутствовал при том, как Бартель дозванивался до вас, так что знаю, что во время убийства вас не было дома, а вчера утром вы рыскали вокруг «Ля Тур д’Аржана». Гарсон в соседнем кафе видел вас, даже уведомил полицию.

Додиньи принялся крутить пальцы. Вдоволь похрустев суставами, признался:

– Я действительно проходил мимо вчера утром. Просто из любопытства. Конечно, я надеялся найти хоть что-нибудь, что прольёт свет на происшедшее, но вы-то делали то же самое, кстати. А в вечер убийства я был в театре Сары Бернар на премьере дягилевской «Кошки», я уже сообщил это инспектору.

Хотел бы я видеть его прежний сюртук. Чем больше он оправдывался, тем явственнее я представлял этого знатока старинных гарнитуров в потрёпанном клетчатом пиджаке цвета высохшей горчицы с большими роговыми пуговицами цвета слоновой кости.

– И как вам спектакль?