Помоги проекту - поделись книгой:
Я совершенно не знала что это означает, но животный страх сковал все мое тело.
«Рене?…».
«Лилит…Я, конечно, не ясновидящая, но тебе стоит быть там осторожнее».
«Что это значит, Рене?» — мое сердце, словно птичка в клетке, металось и готово было выскочить из груди.
«Смотри, 'Влюбленные' — это хорошо, казалось бы. Встреча с избранником, влюбленность, нежность. Но возлюбленный твой не простой человек, на что указывает карта 'Дьявола'. 'Луна', 'Семерка' и 'Десятка мечей' обычно указывают на обман, предательство, неожиданные повороты событий, связанные с душевной болью. 'Башня' и 'Смерть' говорят о каком-то магическом воздействии на твою жизнь и полное перерождение. Это карма, Лилит. Не знаю, что там у тебя сегодня произойдет, но оно точно должно было случиться. Кто-то ведет тебя».
Перед выходом в зал я поправила на себе мужской костюм и шляпу. Выставив вперед дорогую трость с головой пантеры, шагнула в залитое шумом пространство.
Из Дефанс Дурдан явились братья Дюбуа. Из Ле Бурже — Леон Лебье. Был и сенатор Эмиль Ройтленгер, и главный редактор журнала «Франс-Суар», Виктор Суре. И Жан Дюран, и Шарль д'Омон, и Жерар Лебье с сыном — все они что-то такое делали в кино. А потом еще Николя Готье с женой — популярный сейчас художник, по нему все с ума сходят. Герцогиня де Шампань с подругой мадам Фуко — эти ездили не только ради карт, но и ради женщин. И многие другие завсегдатаи светских мероприятий, ресторанов, баров и, конечно же, моего бурлеска.
«Эдвард Стэнсгейт. Приятно познакомиться, миледи».
Я повернулась на звук мелодичного голоса и тут же встретилась лицом к лицу с ним. Улыбка белоснежных зубов подчеркивала его мелкие морщинки у ярких глаз. Глаза его источали свет. Они были абсолютно добрыми и выражали неподдельный интерес. Они были нежного фисташкового цвета без примесей иных оттенков. А зрачки настолько маленькие, что позволяли еще больше завороженно утонуть в этой благоговейной, чистой, спокойной зелени. Его пшеничные, уложенные волосы блестели под теплым светом ламп. Небольшой нос, небольшой рот, румянец на щеках. И густые брови, обрамляющие черные ресницы. Его молочный костюм был необычайно чистым и выглаженным. Оранжевый галстук отлично сочетался с его загорелой кожей.
«Месье Стэнсгейт, ни одна уважающая себя парижанка не станет переходить проезжую часть по зебре и на зеленый свет. Она обязательно дождется плотного потока машин и ринется напрямик, зная, что рискует. Буду перед вами совершенно душевно нага — я рискую, Эдвард», — совершенно самозабвенно воскликнула я.
«Наконец-то, я могу хотя бы рассчитывать на толику смысла в этом торжестве, а не только весь вечер запивать холодным шампанским искусственное веселье», — Эдвард снова улыбнулся, не уводя искрящихся глаз от моих. «Позвольте же преподнести вам цветы красноречия и пригласить вашу компанию милых дам в наш союз серьезных мужчин».
В мужчинах оказалось не так много серьезности, сколько пафоса, с которым они обсуждали возможность узаконивания проституции:
«Проституция поддерживает развитие государства через штрафы, налоги и лицензии на алкоголь. Поддерживает мужчин на рабочих местах, что работают в качестве полицейских или медиков. В конце концов проститутки снижают градус агрессии среди мужского населения, вдоволь выплескивая ее… в прямом смысле».
Трое мужчин громко рассмеялись, я же меняла ногу на ногу каждый раз, когда слышала слово «проститутка». Это наверняка странно, ведь я, по сути, ей и являлась. Однако никогда ранее, даже косвенно обо мне так не говорили. От того я пыталась переварить это слово, смакуя, вот только получилось лишь неприятно проглотить его комом, режущим горло и пищевод.
«А какая прибыль идет рынкам, если рядом с ними бордель! Да и вообще, бордели — своего рода достопримечательности в каждом городе и в каждой стране, а проститутки — лицо нации!» — мужчины снова захохотали.
«А какую мораль несет проституция!» — неожиданно подхватил другой. «Продажа тела защищает от изнасилований тех женщин, что боятся мужчин — это раз», — мужчины единодушно кивнули, к этому моменту к ним присоединилась уже целая толпа мужчин и женщин. «Препятствует супружеской измене по любви — это два! И, в конце концов, не допускает гомосексуализма и кровосмешения — это три!».
«Подписываюсь под каждым словом!» — выкрикнула чья-то сопровождающая, держась под руку за своего покровителя. Толпа разразилась переливами звонкого женского смеха и грудным мужским
«А вот в Древнем Вавилоне нас бы называли хранительницами любви и служили бы мы в храме великой Иштар. Она царствовала в пантеоне богинь», — я подала голос, глядя на удивленную толпу. Очевидно, никто не ожидал услышать такую реплику от «проститутки». А я не ожидала от себя, как к концу этого короткого, но острого полилога, я уже четко приняла этот факт — я никакая не жрица, не повелительница мужских сердец, не обладательница прелестных форм, а настоящая проститутка.
«Милочка, какие познания!» — все мужчины снисходительно улыбнулись, по толпе прошелся одобрительный шум, который через минуту стих.
Все вели себя так, будто не произошло этого большого внутреннего взрыва, открытия подмены понятий, расширения зрачков от переосмысления всех смыслов, заточенных собственной фантазией. Но произошло. Конечно, произошло. Внутри меня только что пронеслось целое цунами. Так оглушительное, что весь этот звон бокалов, шелест подолов платьев и многообразие интонаций казались пронзительной тишиной. Я сидела не одна, но так по-одинокому, что даже не заметила, как все это время на меня с большой тревогой в глазах смотрел Эдвард Стэнсгейт, который отчаянно пытался взять меня за руку, но так и не решился прикоснуться из-за своего стеснения.
«Лилит… Мы можем уйти отсюда прямо сейчас. Вы расскажете мне абсолютно все, если сможете. Но я точно обещаю, что смогу. Смогу вас выслушать, и почти обещаю…», — он осекся и тут же разозлился на себя. «Нет! Я абсолютно точно обещаю, что пойму вас! Вы не сделали и половины тех плохих вещей, что совершил я, а к себе я с завидной регулярностью ожидаю от людей, почему-то, полного принятия и понимания».
Я посмотрела на него и засмеялась.
«Вот, от жены моей тоже почему-то жду. Что она поймет, что сидеть сейчас с вами намного правильнее, чем находиться в компании с ней и ее подругами, которых я презираю. Они всем столом, кстати, прямо сейчас осуждающе смотрят на нас», — я испуганно начала оборачиваться, но Эдвард нежно, но быстро схватил меня за подбородок, направляя мое лицо обратно к его лицу. «Вас не учили не смотреть злой собаке в глаза? Тогда у вас было бы уже пятьдесят процентов шанса на выживание».
«Как вы нетактично о своей жене отзываетесь. Никогда не понимала, что же заставляет мужчин жить с нелюбимыми».
«Понимание придет к вам с мудростью, я убежден. Не будем даже тратить время на эти объяснения», — Эдвард многозначительно кивнул головой в сторону двери. «Мне кажется, мы оба уже нашли здесь все, что искали».
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ЛА ФЕРТЕ
И вдруг открылся простор летних луговых полей: бабочки-капустницы порхали, играючи сбивая друг друга; облака, обдаваемые ветром, бежали с бешеной скоростью на лазурном полотне неба; головки мака ласкали своей нежностью щиколотки при задорном беге сквозь все волшебное пространство, залитое солнечным светом, который простирался в благословении над этим лугом, над городом, над всем миром. Ритм крутящегося, словно наперегонки с кем-то, земного шара был настолько немыслим, что показалось, будто воздух резко кончился. Тогда я протянула руку прямо перед собой, схватив в отчаянии пригоршню кислорода, умыла им лицо и, полуоткрытым ртом, задышала снова еще глубже, чем прежде! Вот бы увезти с собой кусочек этого времени, освещенного его присутствием. Увезти, как ракушку с пляжа, как камушек с пирса, как родную мокрую от дождя землю в качестве талисмана удачи. Греть внизу живота теплые воспоминания. С замиранием ожидать, что это повторится вновь. Именно так я чувствовала влюбленность к мсье Стэнсгейту. Так ощущала ту жизнь, которой он меня наградил.
Наш дом и так был самым известным кабаре в Париже, но Эдвард помог собрать для нас исключительно многочисленную аристократическую клиентуру, а меня лично сделал сенсацией. Другие знатные женщины были подкуплены для того, чтобы сформировать мое окружение. В качестве приданного для моего эксклюзивного контракта на оказание услуг Эдварду я получила огромную сумму, замаскированную под пожертвование через святого отца Теодора моей любимой церкви.
Он также арендовал для меня замок Ла Фертэ в Луаре, который является бывшим цистерцианским аббатством. После захвата два века назад большая часть строений была уничтожена, а монастырские земли распроданы. Однако, затем все было перестроено под богатый дворец. Витражные окна, безукоризненно ухоженная территория, изысканные интерьеры. Только представьте! В моем будуаре стояла изготовленная на заказ бронзовая ванна с монограммой — моими инициалами — «Л.Б.». А в спальне висел писанный красками автопортрет: обнаженная Лилит, меж ног которой рос прекрасный цветок.
Раз в три недели я устраивала в поместье торжественные приемы, на которые всем слугам было поручено не жалеть средств. А я развлекала гостей своими поэтическими чтениями. На самом деле, быть частью культурной жизни для женщины моей профессии было вопросом не просто статуса, но и выживания в мире элит. Именно это и отделяло великосветскую благочестивую куртизанку от уличной проститутки. Это была единственная черта, соответствующая Эдварду.
Итак, иногда это были томные и загадочные выступления, а случалось, я решалась на диковинку:
«Дамы и господа, буквально через минуту ожидайте самое экстравагантное блюдо этого вечера!» — прогремел дворецкий, в то время как остальные изумленно переглянулись.
«Блюдом вечера» была я, внесенная в зал на огромном серебряном подносе, обнаженная, украшенная только красными яблоками. Это было шедеврально. Не было знатного человека во всей Франции, не знавшего о моих торжествах. Все мечтали попасть сюда, и попадали! Если, конечно, были избранными. Моя система была гениальной: двери резиденции, за которой их ждала секретность, конфиденциальность и тайна, открывались только по звонку в конкретное время определенному человеку. А дальше — полное облачение в искусство любви и во внимание великой женщины — меня.
В течение всего этого полугодия я получила несколько предложений руки и сердца, и все, конечно же, от богатых мужчин. «Благотворители», как я их нежно называла, пошли бы на многое, чтобы получить такую искусную куртизанку в качестве приза на долгосрочной основе. Однако, несомненно, я была влюблена только в одного — в Эдварда Стэнсгейта. В качестве символа своей любви к нему я придумала незабываемый подарок для него — слиток из гипса по форме своей груди. Если бы я могла, подарила бы слиток не груди, а своего кровоточащего и звенящего от нежности к нему сердца! Все, о чем я мечтала, — это стать навсегда его…
«Крошка, как по мне, брак — это нечто вроде кооператива, ответственного за обеспечение иногда любовной, иногда сексуальной, иногда душевной связей и индивидуальных потребностей. Что значит навсегда? Брак вообще должен быть временным. Долой тиранию единичной любви! Вычеркиваем слово «верность»! Слишком запутанная система», — отмахнулась от меня Мадлен, до сих пор не моргая, смотревшая мне в глаза, слушая о моей новой жизни. Ее эмоции было сложно угадать. Вот она ловит каждое слово, а вот уже, не веря в услышанное, морщит нос.
«Одно могу сказать точно, милая, любишь — люби, пускай. Но люби ты саму любовь и себя в этой любви, а не мужчину. Иначе окажешься в их власти. Он всего лишь клиент, Лилит, попомни мои слова. Полюбив его, ты лишишься всего», — твердо сказала Мадам Тьерри, словно она точнее всех в мире понимала, что говорит. От чего меня пронзило страхом, а в душу просочилась темнота.
«Вы обе говорите глупости, при всем уважении, Мама! Вы просто боитесь, что, уйдя из Дома, клиенты, которые появлялись здесь ради меня, просто покинут вас!», — вдруг вскочив с постели, где мы втроем минутой ранее мягко лежали, крикнула я.
«Наша связь с Эдвардом это первобытная сила!».
«Это твой рок», — пробормотала Мама.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ВЛЮБЛЕННЫЕ, ДЬЯВОЛ, ЛУНА, БАШНЯ, СМЕРТЬ
Я бродила по комнате, смотрела в окно, припудривалась, пыталась заняться чтением, раскладывала карты, переодевалась в новое — все что угодно в ожидании встречи с ним. Я ушла из Дома Сирен. Как мне казалось, навсегда. Расстались мы с Мамой натянуто, ведь она теряла значительную прибыль из-за моего ухода из профессии, однако тепло обнявшись. Девочки же повели себя странно.
Поведение тех, с кем я прожила плечом к плечу многие месяцы и даже годы было для меня неожиданным. Лишь Рене состроила гримасу грусти, когда я объявила о том, что покидаю их.
«Предательница!», — со злобной ухмылкой крикнула Мадлен.
«Я? Почему?»
«Ты. Ты прекрасно знаешь, что каждой из нас нужно кормить себя, наш дом, отправлять деньги нашим семьям. Уйдешь ты, за тобой уйдет добрая половина клиентов. Ты не можешь так поступить».
«Не только могу и буду. Что за глупости. Я люблю своего мужчину и принадлежу только ему».
«От твоего мужчины толк был только в том, что некоторые из его подарков от излишества ты передаривала нам».
«Ах вот как!»
«Тише, не говорите так громко», — добавила Мама. «Пусть уходит. Мадлен, приди в себя».
Когда двери Дома остались за моей спиной, я, почему-то перешла в предпоследнюю стадию принятия, плавно переходящую в торг и гнев. После нерассуждающей радости при мысли, что я не буду спать ни с кем, кроме Эдварда наступило замешательство. А после настала очередь сокрушительного изумления от того, что моя жизнь больше не будет прежней. Я так долго была закрыта в этом шкафу с перьями, платьями и благовониями под названием «Дом Сирен», что перестала мечтать о жизни домохозяйки, хранительницы очага. А, возможно, едва ли когда-то мечтала. Сейчас же, присев на крыльцо, я переживала свою новую роль в мыслях и фантазиях, стиснув зубы в неимоверном, предельном напряжении. Я просидела так с полчаса, пока внутри меня не пришла в статику натянувшаяся перекрученная пружина.
«Лилит, моя темная ночь, ты как?», — крикнул с порога Эдвард, попутно снимая носком одной ноги ботинок с пятки другой.
«Почему «темная ночь»?».
«Ну как же. Библию не изучала? Лилит переводится, как ночь или же ночное привидение!», — он устрашающе и вместе с тем забавно поднял руки, растопырив пальцы. «Она была первой женой Адама. А потом он ее бросил, и она стала демоницей, убивающей младенцев».
«Надеюсь, со мной такого никогда не случится», — ответила я, сделав очередной глоток красного сухого, переведя взгляд со своих лоснящихся ног прямо ему в глаза.
«Ты на нее действительно похожа. Написано, что она была очень покорная, умела ублажить Адама. А еще у нее играло обостренное чувство справедливости. Лилит боролась за равенство с Адамом, а ее будущий муж — Люцифер за равенство с Богом, на том они и сошлись».
Секундная пауза. Улыбка, балансирующая между неловкостью, стеснением и приливом счастья от нежности. Поднявшись с подлокотника кресла, я направилась к нему кошачьей походкой. Встала перед ним, оголив душу, а вместе с ней и плечи, с которых спустились лямки жемчужной сорочки. Перед ним предстала и моя голая грудь. Он некоторое время смотрел на нее глазами, полными любви и нежности, а уже через мгновение одарил ее множеством поцелуев, в конце которых, в притворной борьбе, с меня упали остатки длины платья. Моя округлая грудь так часто вздымалась и опускалась, словно била в тревожный барабан Купидона, призывая к немедленному штурму на случай, если непременная капитуляция будет отклонена. Его подрагивающие от вожделения губы приглашали, нет, провоцировали мой впившийся поцелуй, слитые в зачатии со вздохами и полузакрытыми глазами. Дальнейшее сопротивление не предполагалось. То, что последовало за этим, можно лучше представить, чем описать.
Мы сделали буквально минуту перерыва, чтобы жадно набрать воздуха в легкие. Я раскраснелась и немного задыхалась от накатившей страсти. Нам было мало. Я громко прошептала ему прямо в ухо:
«Эдвард, милый, я так люблю тебя. Я хочу быть всю жизнь с одним тобой. Стань моими легкими. Я отдаю тебе свою душу за бесценок!»
«Лилит, я тоже люблю тебя», — с усталой улыбкой, он нежно гладил большим пальцем мою щеку.
«Эдвард, не многого ли я попрошу, но я так хочу тебе сказать это прямо сейчас. Если не скажу, я умру сейчас же! Не могу больше бороться с собой!».
«Говори же, мой нежный ангел».
«Будь только моим. Давай поженимся…Почему молчишь?», — я, подавляя страх, в котором я вязла с головой после этих желанных мною слов, смотрела ему в расширенные зрачки.
«Лилит, чтобы нам пожениться мне придется развестись с ней. Ты понимаешь, о чем просишь меня?»
«Конечно. И в чем проблема? Ты любишь меня, а не ее, ведь так?».
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ЖЕНЩИНА ЧУЖАЯ
Так, став любовницей Эдварда Стэнсгейта, я совершила ошибку, которая была обычной для многих куртизанок — попыталась заменить официальную жену. Необдуманный шаг. Неблагоразумность, которая быстро привела к моему падению.
«Эд, я хочу сделать тебе подарок. Это гипсовый слиток моей кисти. Прошу, прими его. В знак моей нежности, что я дарю, прикасаясь к твоему лицу».
«Боже, Лилит, оставь это себе. Куда прикажешь мне нести это? Домой к жене?»
«Черт возьми, Эдвард, только попробуй еще раз произнести наименование родственной связи с этой женщиной, и я повешусь сегодня же вечером!»
«Лил, ты сумасшедшая! Все, я убираюсь отсюда, делай что хочешь! Честно, мне надоело», — схватив свой серый пиджак, он стремительной походкой направился к выходу из моего поместья.
«Я дал тебе все! Все что у тебя было — славу, деньги, дом, вещи, прислугу, машину, я могу перечислять долго, но тебе стало мало! Ты забыла свое место. На этом все кончено», — развернувшись вновь лицом ко мне, прокричал он.
Я завизжала так пронзительно в попытке или убить себя этой вибрацией, или излечить. Эдвард на секунду остановился, прижав руки к ушам, а затем еще решительнее, чем прежде, направился в сторону входной двери, прибавляя шаг, наполненный подавленным гневом.
Я побежала за ним. Кинулась к его ногам, не жалея коленей. Весь дом наполнился моими криками боли. Словно сама не своя, я цеплялась за его штанину, как напуганный одиночеством ребенок. Эдвард брезгливо тряхнул ногой и резко захлопнул дверь. Я просидела так буквально мгновение, затем, в безумии, побежала за ним, крича вслед что-то неразборчивое.
«Лилит, ты совсем ненормальная?! Ночь на дворе, ты простудишься, иди домой!».
Мое лицо исказила улыбка:
«Ты заботишься о том, чтобы я не замерзла. Я так рада, что ты все же любишь меня», — кинулась я ему на шею.
«Черт подери, отстань от меня! После этой сцены мы с тобой никогда не увидимся. И сказал я про дом лишь, чтобы ты ушла, а не из заботы! Как чужой человек может проявлять заботу и любовь, если ты сама себя не уважаешь?».
От этих слов я начала плакать еще сильнее, снова переходя на крик, но не отпуская его. Обхватывала его шею словно щупальцами, в попытках навсегда пустить в него корни.
«Эд, я люблю тебя, только, прошу не уходи! Я умоляю, не уходи от меня! Я была не права. Не нужно жениться, будем просто встречаться, только останься со мной этой ночью! Я…».
Воздух зазвенел от хлесткой пощечины. Опешившая я, держалась одной рукой за щеку, а второй облокотилась на землю, на которой оказалась ни то от удара, ни то от потрясения.
«Ты мне противна. Не приближайся», — он дополнил свои слова смачным плевком мне под ноги. Высмотрев, что я, кажется, хотя бы пришла в чувства, он стремительно пошел, все больше поглощаясь сумраком ночи.
Я сидела на холодной земле. Отрезвленная, униженная, разбитая. Смешная, растрепанная, красивая. Ненужная ни семье, ни сиренам, ни ему, ни тем более себе. Мое сознание отчаянно цеплялось за реальность, однако разум все больше погружался в ее отсутствие. И вот мне уже показалось, что все это — кошмарный сон. Этого не было. А была ли вообще я? Существовала ли когда-то я? Меня охватила паника. Ужас, доводящий до сумасшествия, заставил меня так резко подняться, что у меня закружилась голова и, от чего-то, резко пропал воздух. Я задыхалась, одновременно и боясь этого, и мечтая об этом. И вдруг я побежала. Вперед. За ним.
«Эдвард! Эдвард, ты где, любимый?» — кричала я. От мысли, что где-то за тем деревом или ближайшим поворотом я увижу его, от низа живота разгоралось тепло счастья. Я бежала и улыбалась, не переставая произносить его имя, пока в конце концов мои губы не стали запинаться от этого, а мои ноги заплетаться от бега. Глаза скакали из угла в угол в попытках найти его. «Не может быть, должно быть я пропустила его!».
Поделиться книгой: