Помоги проекту - поделись книгой:
Резко рванула назад. Остановилась, оглядываясь, словно хищник, который выкрутил свои способности для благополучной охоты на максимум. Мне были доступны все шорохи, едва уловимые мелькания теней. Запах тины из ближайшей речки, манящего елового леса и своего пота. Только сейчас я поняла, насколько я была мокрая. Кожа головы, ладони, между грудей — везде пот стекал ручьем.
Так или иначе, я осознала, что не найду его. Ни здесь. Ни отныне в своей жизни.
Это немаловажное для меня событие надолго оставило шрам на моей психике. Лишь позже оно обновит мое впечатление о мире и заставит взбудоражить память о том, что я — навсегда я.
Я могу надеть все свои бриллианты и голой возлечь на чистые простыни кровати в своем поместье, но это не сделает меня более желанной для того мужчины, который меня больше не желает. Я могу закатываться со смеху от его шуток, сверкая белоснежными зубами, а он будет смотреть на меня, думая лишь о том, что мои зубы слишком большие или слишком маленькие, клыки кривые, а передние два — слишком выделяются. Могу быть самой покорной, претворяясь, что я не рождена из огня, поклоняясь ему, словно Богу, а он будет считать меня замухрышкой. И, шагая ко мне на встречу, будет вынужден заставлять себя двигаться вперед больше, чем я заставляю себя слушать «интересные истории» о «таких славных» чужих детях. Если мужчина не любит тебя, и речь не про твой образ, а твою личность, твои интересы, твое пространство, то как бы ты ни старалась перевоплотиться ему под стать — это бессмысленно. Ведь я — навсегда я.
И лишь спустя значительно долгое время я поняла больше: найти себе партнера среди нескольких миллиардов вечно занятых, невидящих ничего вокруг, таких разных, несочетаемых людей — практически невероятная задача. И если эта самая действительно невероятная задача тебе неподвластна после многочисленных проб и ошибок, то может стоит принять факт ее сверхсложности? Одиночество — это нормальное состояние. А пытаться прилепиться к человеку, изменить его или себя, стачивая друг друга, словно детали, крича при этом от боли — вот это ненормально. Кардинально менять друг друга — ненормально.
Сейчас я благодарна за то, что Эдвард, движимый кем-то или чем-то отверг меня. Ведь все это в конце концов и привело меня к Нему.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ИСКУССТВО
Я была отчаянно одинока. Мой дом пришел в упадок, и лишь изредка я предпринимала истерические попытки превратить Ла Фертэ в тот великолепный дом, который когда-то был при Эдварде. Этому мешали душевные и физические болезни, которые я получила, борясь сама с собой после расставания с ним. В любом случае, я безумно ждала его возвращения.
Скрывать свое глубокое горе было тяжело. Я отвлекалась азартными играми, поддавалась запоям, чревоугодию и щедрым тратам из оставшихся денег. Когда они начали заканчиваться, пришлось принимать клиентов, причем в образе, далеком от той страстной куртизанки, которой я была ранее — убитая горем, я лежала в постели, утратив себя в слезах.
Все стало еще хуже, когда я получила телеграмму от Эда, который приказал мне покинуть поместье на следующее утро. Чтобы не оказаться на улице, приходилось ночь за ночью проводить время с молодыми и богатыми людьми. Моя жизнь, в конечном счете, стала до боли трагичной. Передо мной стоял выбор: быть просто бедной и униженной до конца своих дней или иметь ближайшее будущее, которое несло только болезни и, в конечном итоге, смерть.
Одним холодным утром я открыла глаза, потрясенная сновидением. Я, Лилит Буланже, известная парижская куртизанка, предававшаяся всем немыслимым порокам, триумфально шествую на изящной колеснице, восседая в позе Семирамиды в сопровождении заклинательниц и ведьм под аккомпанемент неистовой музыки. А вслед за мной несут портреты моих бесчисленных любовников. Я была из тех, кого увлекало толкование снов, спиритизм, гадание на кофейной гуще. Так что то, что я увидела этой ночью, заставило меня надолго провалиться в раздумья. О чем был этот сон? Столь яркий, просто невероятно. О чем он мог мне говорить? Это заставило меня встревожиться. И дало идею, наконец, посетить церковь, куда не ступала моя нога уже год, так точно. Наспех собравшись, чтобы, уже с опозданием, но все же успевая на мессу, внутри меня зародилась надежда о встрече с моим старым любимым другом — Теодором Бергком.
Дверь в церковь отворилась со скрипом. Я поморщилась.
«Эх, надо было помолиться о бесшумном вхождении в храм. Это наверняка, потому что я забыла покреститься перед входом». Дальнейшее заставило меня смутиться еще больше, ведь вошла я на словах:
«Здесь «Содом и Гоморра» — один грех! Париж превратился в место, где негде плюнуть, чтобы не попасть на проститутку! Бог дал каждому любовь. Бог и есть любовь. Любите друг друга в браке. Все остальное — это прелюбодеяние!».
«Мы — создания Дьявола. Любовь не для нас…», — прошептала я и принялась искать глазами Тео. Но, не найдя, продолжила слушать проповедь. Или только делать вид. Признаться, кроме той фразы, в меня не вошла больше ни одна мысль проповедника. Я думала о Теодоре, о «сиренах», о том, кого буду принимать сегодня. Клиентов становилось все меньше, что не удивительно — кому захочется вместо животной страсти быть участником сопливых рассказов о бывшем. Еще думала о своей матери. Может, я такая несчастная, потому что в этом виновата она? Или судьба, написанная неким ангелом в небесной канцелярии? Как только я задумалась об изречении, что мы — собственные творцы своего счастья, то услышала позади голос Теодора.
«Знаешь поговорку? Кто слезы лил, то искренней смеялся».
«Знаю такую: когда лес горит — все видят, когда душа сгорает — не видно никому».
«Тоже верно. Присядем?».
Мы прошли в отдаленное от всех людей место.
«Как же нам нравится изо дня в день смаковать свою боль. Как часто, когда нам плохо, мы вспоминаем о добродетели нашего мира? Как часто мы сопоставляем хорошие и плохие воспоминания? А ведь хорошего ты точно найдешь больше, так устроен человек. Причем так странно, мы настолько сосредоточены на своей обиде, что не забываем найти нить наших поступков, которые и привели нас к этому. Каждодневный собственный выбор несет нас к судьбе. Я спрошу тебя: любовь или боль? Ты ответишь мне сейчас «любовь», но де-факто всегда выберешь боль. Понимаешь, о чем я?» — проникновенно начал Теодор.
«Ты прав, Теодор. Думаю, мне нравится бесконечно обсуждать свою боль со всеми, кто готов выслушать, и с самой собой в голове. Никак не могу отпустить тот факт, что Эдвард бросил меня. Даже не верится. И отныне я не вижу ориентиров. Знаешь, меня стали посещать мысли, что надолго меня не хватит. Я уже потратила почти все деньги, что имела. А секс перестал быть для меня искусством, теперь он — средство для выживания. Изо дня в день меня одолевают грехи. Не думаю, что протяну так долго. В конечном итоге, чувствую, стану уличной проституткой с тифом, которая умрет от опиумной передозировки».
Теодор многозначительно вздохнул. Немного помолчал. Я вдруг подумала, что, должно быть, работа церковным служителем значительно тяжела психологически. Найти верные слова, не давить, дотронуться до души. Необходимо быть архичувствительным к человеку.
«Лилит, вот ты говоришь, что секс был для тебя искусством. Ты была, да и в душе остаешься бурлеск-артисткой, что тоже является искусством. Твои вечера в поместье однозначно были искусством. Я не мог на них присутствовать, но, поверь, был осведомлен. Лично твоя жизнь — это плот, который идет по морю, волны которого — искусственные улыбки, искусственные манеры, искусственные образы, маски, маскарады, танцы, игра на одну ночь. Почему ты вдруг решила, что расставание с Эдвардом не является сценарием твоей жизни? Благодаря этому событию ты сняла маску и, наконец, увидела себя в данном воплощении. Но при этом та самая маска все еще осталась у тебя в руках. Ты можешь надеть ее вновь и осознать, что расставание тоже искусство, ровно такое же, как и любовь. Держась за прошлое, ты собираешь рассыпавшийся жемчуг твоего ожерелья, в котором ты должна выступать. А до самого выступления остается всего ничего, каких-то пять минут. Толпа ревет, ждет именно тебя на сцене. А ты занимаешься тем, что ползаешь по грязному полу, собираешь жемчужинки в ладонь и снова рассыпаешь, злишься на то, что это вообще произошло. Вместо того, чтобы просто схватить любые другие бусы. С тебя не убудет, ты сама ничего не потеряешь, надев другое украшение. Ты независима от этого дурацкого жемчуга. Так иди и надень на себя новый образ! И выходи на сцену, Лилит. Выбор есть всегда. Но он виден лишь тем, кто свободен от самовыдуманных границ. Все уже произошло — бусы рассыпались. Все твои самые главные страхи обнажились. Все самые заветные мечты вдруг уже сбылись. Все предчувствия прорезаются в твою реальность, чтобы привести тебя к настоящей Себе. Нет ни врагов, ни друзей, все пустое. Есть только ты и твое восприятие. Ты можешь разрушать и винить мир. А можешь найти возможность создать».
«Откуда в тебе столько мудрости, Теодор?».
«Дорогая, у всякого святого есть прошлое, а у любой грешницы есть будущее».
«Научить праведность может лишь грешник, получается так? А в настоящих блаженствах знает толк именно святой», — я засмеялась Теодор подхватил мой смех.
«Я лгал и лгали мне. Я изменял и изменяли мне. Я влюблялся и влюблялись в меня. Я жил в достатке и жил в обделении. Я был зависим от других и был одержим лишь собой. Я молюсь Богу каждый день, но каждую ночь я лично знаю, что дьявол существует. Именно поэтому я свободен».
«Тео, я благодарю ангелов, что ты у меня есть. А также за то, кто я есть и кем еще могу стать. Знаешь, говорят, когда вы встретите человека, который полюбит вас, вы встретите самого себя. Словно сегодня это и случилось», — я немного помолчала, а потом добавила: «А в твоей жизни еще осталось искусство?».
«Ближе всего к искусству я был, когда целовался с тобой».
После этих слов я положила голову на его колени. В то время, как он молился с закрытыми глазами, с осторожностью расположив свою ладонь у меня на волосах.
ГЛАВА ДВЕННАДЦАТАЯ
АТЛАНТИДА КИТТИ
После разговора с Тео моя душа значительно успокоилась, если не сказать окончательно. Я просто однажды вышла из дома и осознала, что наступило лето. Я с удивлением наблюдала за сочностью зеленого цвета травы, постукивала пальчиками в такт поющим птицам, вдыхала вечерний теплый воздух. Мое настроение испортила безумно странная новость.
Я гуляла по центру Парижа, наслаждаясь одиночеством, когда вдруг увидела у газетного киоска толпу людей, смеявшихся и споривших о чем-то. Подойдя к ним, я решила уточнить, что происходит. Мне предложили купить газету, огромный заголовок которой гласил: «Атлантида Китти». Перелистнув страницу, я обнаружила поименный список куртизанок Парижа и пригородов, где рядом с именем каждой была неприемлемо отвратительная характеристика, касающаяся внешности, а также качества удовлетворения.
«Аделаида Пети — большие и некрасивые соски. Катрин Тома — неумеха в оральных ласках. Жули Мартен — рыхлая задница», — я пробегала глазами по списку, пока не нашла свое имя.
«Лилит Буланже — спит со священником, да и к тому же ненормальная собственница».
«Готова поспорить, это сделал клуб ревнивых страшных жен!», — я услышала знакомый голос. Повернувшись на звук, я узнала Рене.
«Рене! Как я рада тебя видеть! Ты тоже здесь есть?»
«Куда же без меня, Лилит! «Рене Леже — мужененавистница с трясущимися жирными руками». Как тебе?!».
«Ужасно. Откуда они все это взяли?! Боже, не дай Бог у Теодора будут проблемы. Они ничего не докажут!».
«Лилит, они и разбираться не будут! Уволят твоего Теодора и глазом не моргнут, лишь бы скорее замять дело и не бросать тень на их церковь!», — Рене закатила глаза и покивала головой.
«Слушай, ну тогда мне надо поспешить к нему. Я хочу поговорить с настоятелем их церкви!».
«Постой, раз уж мы встретились…», — Рене замялась.
«В общем, знаю, что дела у тебя сейчас складываются не очень, еще и статья эта теперь. Мама все уладит, а ты у нас в одного теперь работаешь. В общем, недавно я была на вызове. Среди многих был один мужчина. Он ко мне не прикасался, просто присутствовал на встрече, а потом ушел. Осман Йылмаз. Заинтересован в поиске девушке под постоянное покровительство. Богат, как дьявол. Он поможет тебе. Ты только приведи себя в порядок, я тогда и встречу устрою. Хорошо?».
«Рене, я не знаю, мне надо подумать. Сейчас есть заботы поважнее».
«Что может быть важнее, когда ты на грани нищеты, а ситуация может стать еще хуже? Ты и Теодор можете оказаться в таком положении, что придется довольствоваться самым необходимым. А вот если ты понравишься, то Осман может все уладить. Он влиятельный человек».
Я задумалась.
«А знаешь, что, пойдем прямо сейчас? В Дом Сирен. Мама по тебе соскучилась и девочки. Причешем тебя, а вечером вместе поедем на встречу. Договорюсь с Мамой, чтобы на первый раз без комиссии с тебя. Все! Решено!».
ГЛАВА ТРИННАДЦАТАЯ
ЦВЕТОК И НОЖ
Встреча прошла успешно. Мой новый спонсор, найденный по наводке Рене Леже, погасил все мои карточные долги, займы в магазинах на наряды, долги в заведениях, где мне давали отсрочку по старой дружбе. Снял уютную квартиру в центре, обеспечил охрану и предоставил личного водителя.
Мне с ним было интересно. Вообще, одна из причин, почему эта профессия меня не отпускает, заключается в мыслях мужчин. О чем думает и говорит женщина? О кухне, болезнях, туфлях, астрологии, ремонте. А о чем думают и говорят мужчины? О людях и о причинах каких-либо событий. Не о непослушных соседских детях, а о восстании в другой стране. Не о том, кто разбил сердце, а о том, кто нарушил мирное соглашение. Не о завистницах, а о теориях государственных тайн.
Мы вели исключительно партнерские отношения. Я приезжала к нему домой раз в два дня. В моей же студии он не был ни разу. Его особняк был очень красив снаружи и вместе с тем до ужаса странный внутри.
Начиная с кричащих расцветок и заканчивая прислугой. У Османа почти в каждой комнате было по канарейке или попугаю. В гостиной перед камином часто можно было увидеть разложившихся трех французских бульдогов — двух мальчиков и одну девочку. Также в прихожей стояла клетка с маленькой обезьянкой, которую два раза в день выгуливали на поводке из страз. Я так и не поняла, какие чувства испытывала к этому: то умиление, то жалость, то, почему-то, стыд. «Изюминкой», если можно так выразиться, среди обитателей этого дома была карлица Джоти. Однажды охранник, приставленный к Осману, сказал, что это умственно отсталая сестра Османа. Потом он сделал паузу и уже со страхом в глазах попросил ничего не спрашивать об этом у «хозяина», тем самым не выдавая его. Все стены дома были увешаны картинами красавиц и животных, некоторые из которых были порнографического характера.
Весь этот дом был неимоверно странным, местами даже неприятным. Меня пленил в нем лишь один проблеск света — подлинник картины Тициана Вечеллио «Кающаяся Мария Магдалина». Еще секунду назад она была грешницей. Но в данный момент ее тело не создано для привлечения похотливых взглядов. В красном стыде она судорожными движениями рук прикрывает свое тело, сминая податливую под ее силой ткань. Ее слезы указывают на горькое сожаление о злостном использовании подаренной Богом красоты. На фоне уже темнеющей синевы неба виден проблеск оранжевых оттенков — это закат, означающий закат ее эпохи в качестве куртизанки.
«Я околдован твоими любовными чарами и прикован к тебе прочными цепями привязанности, ровно, как и эта обезьянка с ошейником у шеи».
«Что?», — я испугалась от резкого голоса Османа за своей спиной.
«Ну ты же смотришь на эту картину с обезьянкой? Ее рисовали с натуры», — он показал рукой в угол с клеткой.
«О, нет, я наблюдаю за «Магдалиной».
«Ах, Магдалина! Я приобрел ее для плотского созерцания! Только глянь на ее полные прелести, едва прикрытые каскадом шелковистых волос. Прелестная грешница! Написано чудно! Глядя на нее, я буквально осязаю ее животный запах, аромат благовоний в воздухе и чувствую фактуру кожи», — Осман едва ли не зарычал в конце.
«О чем ты говоришь? Эта картина совершенно не о том! Она знает, насколько грешна и теперь раскаивается!»
«Да, сей сладостный грех! У меня подходящая фантазия для того, чтобы в резкой отчетливости представить все ее мыслимые и немыслимые грехи. Как раз один Бог знает что она вытворяла! Обожаю это произведение!», — Осман рассмеялся и тут же схватил меня сзади за талию, прижав бедра к своему возбужденному телу.
Он развернул меня к себе лицом, расположив одно колено между моих ног. Нависая надо мной, он с жаром проговорил мне прямо в ухо: «Я хочу целовать тебя». Его дыхание образовало на моей шее сотни мурашек. В следующую секунду он жадно и бесцеремонно впился губами в мой полуоткрытый рот. Я предприняла слабую попытку оттолкнуть его, нажимая ладонью ему на живот, однако у меня не было сил отвергнуть его напор. Тогда я на секунду отстранила лицо, чтобы сделать глоток воздуха и перевести дух. Он смазанно провел большим пальцем своей красивой руки по моим губам, с упоением рассматривая на моем лице каждый штрих. Моя грудь раскраснелась от нахлынувшей страсти.
«Я никогда не испытывал такого. Ни с кем. За такую страсть я отдам все что угодно».
Его длинные пальцы прошлись по ровному овалу моего лица. Он резко приблизился к моим губам, не касаясь их, заставляя страсть распаляться еще больше. Затем резко схватил меня за бедра, поднял и понес в спальню. Не помня себя, я пришла в сознание уже тогда, когда Осман усадил меня на себя. Стало жарко. С губ сорвался стон, который коротким эхом прокатился по всей комнате. По телу прошла волна, когда он бесцеремонно начал исследовать пальцами мое тело. Они мгновенно стали влажными. Затем он развернул меня спиной к себе и нагнул. Его то быстрые и страстные, то медленные и нежные движения заставляли мое тело ныть от удовольствия. Стиснутые на моем горле пальцы сводили с ума остатки моего разума. «Сомкни руки на спине». Я повиновалась, и он накрыл их своей горячей ладонью. «Ты чувствуешь, что происходит между тобой и мной?». В ответ я смогла только сглотнуть. «Я чувствую», — с этими словами он провел мне рукой от бедер до живота, затем до груди.
«Боже, почему я позволяю ему это?», — на моем лице отразилась блаженная улыбка.
На следующий же день я пришла к нему на званный завтрак. На нем присутствовала все та же компания — Рене, ее покровитель и несколько друзей Османа.
«Друзья, попрошу немного внимания, пожалуйста», — Осман забил десертной ложкой по стеклу фужера с шампанским.
Во-первых, хочу при всех подарить тебе, Лилит, этот некий атрибут твоей красоты, который также символизирует наши взаимоотношения», — чопорно сказал Осман, вручая мне винтажное зеркало с гравировкой Л.Б. «Во-вторых, объявляю, что мы с тобой уезжаем в Португалию. Я — работать, ты — отдыхать». Все посмеялись и зааплодировали.
Его слова символизировали приказ. Тем самым он лишний раз продемонстрировал при всех свою власть надо мной. Для меня, уже успевшей вкусить свободы сначала после ухода из Дома, а потом из отношений с Эдвардом, было странно слышать такой тон в свой адрес. Но я промолчала, потому что без его денег я бы снова оказалась без пристанища. Что касается его подарка — зеркала, для знающих людей было очевидно, что он, демонстрируя его при всех, объявляет о нашей интимной связи. Ведь это очевидно, зачем так открыто говорить об этом? Чтобы четко дать всем понять: я — его. И в этот самый момент я осознала, что в руках Османа я не «любимая Лил», а обезьянка в клетке с бриллиантовым ошейником.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
НИ СУДА, НИ МИЛОСТИ
«Ты настолько бестолковая, что действительно считаешь, что мне нужен ребенок от шлюхи?! Ха, я был о тебе лучшего мнения! Я тебе четко сказал, идиотка, приезжаем, и ты бежишь своими худыми ножками так быстро, как можешь на аборт!».
«А ты явно настолько глуп, что решил, будто мне нужен ребенок от человека, которого я не люблю, не ценю и использую исключительно как кошелек?! Я любила только один раз в жизни, и больше никого не будет!».
В воздухе прозвенел звук пощечины, а потом схваченной со стола скатерти, с которой впоследствии полетела вдребезги вся посуда, а далее удары, крики, и, наконец, вырванный кухонный шкафчик так, что из него полетели все приборы. Звякнул схваченный нож.
«Ты же осознаешь, что я тебя сейчас убью?! Эмир раздробит тебе кости молотком, а Хасан разрежет по частям, чтобы потом скормить собакам в ближайшей подворотне. И тебя, шлюху, никто даже искать не станет, потому что всем известно, что ты грязная проститутка, которая даже своей шалаве-мамаше не нужна была. Один надрез — и тебя словно никогда здесь и не существовало вместе с твоим червем, что подцепила от меня твоя мерзкая плоть. А когда с тобой будет кончено, я просто поднимусь в бар, что прямо здесь, на крыше этого же отеля, сниму самую красивую куртизанку в Лиссабоне и трахну ее ровно на этом столе, где сейчас перережу тебе глотку, а потом спокойно лягу спать. Вот настолько мне плевать на тебя».
После этих слов он начал давить на мое горло ножом. Почему только давить, а не разрезать? Потому что я приложила все свои силы в противовес. Я понимала, что, если отпущу, нож вонзится таким образом, что продырявит меня насквозь. Тогда я собралась с силами, проглотила слезы, страх и обиду, и пнула его в пах. От неожиданности рука Османа ослабла, а нож рикошетом прошелся по его щеке. Он отскочил от меня, закричав бранью от боли и гнева на родном турецком. Используя момент, хоть и не до конца веря в успех, я бросилась из номера.
«Боже, что же делать дальше? Он же сейчас пустит всю охрану на меня. Не знаю, насколько распространяется его власть? Во что я ввязалась…».
В голове кричали мысли, а я тем временем снимала туфли, готовясь к длительному и быстрому бегу. Оставив все вещи и имея лишь несколько купюр в бюстгальтере, я остановила такси, приказав водителю ехать в аэропорт. К моему удивлению, слежки я так и не заметила. Несмотря на это, я все равно чувствовала себя неспокойно, оглядываясь каждую секунду и потея от страха.
Буквально через два с половиной часа я уже приземлилась в родном Париже.
«В любом случае скрываться от него здесь — намного лучше, чем среди инакомыслящего народа».
Конечно, в квартиру, снятую Османом, я не поехала. И вообще, сначала я решила не ехать ни в какое замкнутое пространство. Меня охватило очень плохое предчувствие, да и физическое состояние невроза давало о себе знать. Я думала о том, что, видимо, не увижу больше своих вещей и денег, которые я хранила в квартире, да и вообще остро стоял вопрос: «Что делать дальше?». Продолжая испытывать чувство преследования, я то и дело отскакивала от «подозрительных» прохожих. В итоге, чтобы хоть как-то успокоить себя, я остановилась в уличной кофейне. Конечно, расслабиться не получилось, поэтому я просто бесконечно осматривала перспективу улицы.
За соседний столик сел мужчина. Он раскрыл свежую газету. Я невольно повернулась в его сторону, наблюдая за его действиями. Прошла минута, две, но его глаза не двигались. Он, словно застрял на одной строчке. Вдруг он перевел взгляд на меня, а потом куда-то вдаль. Я посмотрела в ту же сторону. Из-за угла вышел мужчина, направляясь к этой самой кофейне. Мой живот скрутило от ужаса, когда я заметила, как один из них кивнул другому. Как ошпаренная, я вскочила и побежала, куда глаза глядят, не оглядываясь. Скрывшись в арке, я остановилась, чтобы перевести дух. Однако паника накатила с такой силой, что я, не справившись с ней, расплакалась. В контрасте со мной, день был необыкновенно солнечный и теплый. Но я не могла ощутить тепло на коже из-за озноба. Не могла насладиться свежим ветерком. Наконец, выглянув из-за арки, я снова увидела этих двоих мужчин, шедших уже вместе, оглядываясь по сторонам. В памяти всплыло местонахождение мотеля, в котором мне приходилось бывать еще в самом начале своей карьеры. Именно туда я и направилась.
Остаток дня я провела там. Осознав, что у меня не осталось денег, я позвонила со стационарного телефона Мадлен, попросив о встрече и о деньгах. Она настойчиво расспрашивала, что со мной произошло, но я, не обмолвившись ни словом, лишь взяла помятые купюры и попросила ее никому не говорить о том, что мы встречались.
Поделиться книгой: