Redrum 2018-2019

Дед Вани был одним из них.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Деревня Кирщановка распласталась в низине на берегу реки. Почти три десятка дворов с приземистыми кособокими домишками, огородами и скотиной; пять наезженных телегами улиц и никаких благ цивилизации.

Щедрая и плодородная земля, заговоренная предками, уже больше двухсот лет давала жителям крохотного поселения, удаленного от шумного мира, все необходимое. Люди здесь никогда не голодали и не забирали у природы больше, чем нужно. Они жили с ней в гармонии.

В середине 20 века, во времена великих строек коммунизма из-за строительства ГЭС деревня попала в зону затопления. В Кирщановку зачистили люди в форме, они проводили собрания на берегу реки, рассказывали о важности новой гидроэлектростанции и подготавливали кирщановцев к переезду.

— Товарищи! — начал раздраженный и уставший капитан Жданов. — Через десять дней, 7 августа, прибудут грузовики, чтобы перевезти вещи следующих семей: Антиповы, Гурьевы, Матвеевы…

— А дома как же? — перебил Ленька Антипов.

— Я уже говорил, дома в Кирщановке признаны ветхими, их перевозить нельзя. Владельцы получат денежную компенсацию на строительство нового дома. Сумма выплаты зависит от оценки вашего жилища или…

— А скотину куда?

— Продавайте. Сдавайте в колхозы, режьте, перегоняйте на новое место… В общем, сами решайте.

— Мы не хотим уезжать! — выкрикнул кто-то из кирщановцев. — Эта земля наших пред…

— Да чтоб вас! — не выдержал капитан. — Ну, сколько можно?! А?! Вашу деревню водой накроет! На дне она будет лежать! Все должны покинуть затопляемую территорию по своей воле или против нее. Каждого, кто окажет сопротивление, арестую. Понятно? — гневным взглядом капитан окинул собравшихся.

Кирщановцы в ответ закивали и тихо затянули:

— Да. Понятно. Чего уж тут не понять.

— Зачитаешь, — Жданов сунул листок со списком первых переселенцев главе Кирщановки Митяю Лаврентьеву, что стоял рядом, потом развернулся и махнул подчиненному. — Едем.

Кирщановцы, склеенные общей бедой, так и остались сидеть на берегу. Никуда не расходились, даже когда машина капитана выехала из деревни и ушла направо к райцентру. Тягостное молчание висело в воздухе, пока самая старая жительница деревни — повитуха Евдокия, не встала, опираясь на кривую можжевеловую клюку. Она смотрела на земляков двумя разными глазами — голубой обжигал холодом, карий опалял жаром. Ее суровое столетнее лицо растеклось от времени, щеки и шея повисли, брови опустились на веки. Десятки лет она не расплетала длинную, до пят, косу, отчего седые волосы слиплись и превратились в серебряный колтун.

— Нельзя уходить. Сила наша в земле, предками заговоренной. Зачахнем без нее. Связаны мы с нею, нельзя корни отрывать. Вдали от Кирщановки никому счастья не будет.

— Что же делать, Евдокиюшка? — спросила Анисья, жена Кольки Гурьева.

Старуха пожала плечами и поковыляла к деревне.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

7 августа в Кирщановку въехала вереница грузовиков. Жданов и солдаты обомлели от ужаса, когда оказались на пустых улицах, залитых кровью. На деревьях и заборах висели прибитые вниз головой, с перерезанными глотками и вспоротыми животами коровы, свиньи, кошки, собаки, куры и козы. Густая тошнотворная вонь, исходившая от бурой земли и сырых потрохов, скрутила животы нескольким бойцам. Не в силах сдержать подступившую рвоту, они перевалились через кузова, и их желудки вывернулись наизнанку.

— Больные уроды! Напугать решили? Ну, ладно, — сказал Жданов и вылез из машины. — Хватит блевать! Проверьте дома! — приказал он солдатам, а сам пошел к калитке Антиповых, на которой висела собака. Он пнул хлипкую створку, и она со скрипом распахнулась. Капитан пересек двор, поднялся на крыльцо и постучал. Никто не спешил его встречать, тогда он толкнул незапертую дверь и вошел.

— Хозяева! — позвал капитан.

В доме никого не было. Жданов осмотрелся. Мебель стояла на месте, никто даже не начинал собирать вещи.

— Скоты! Ну, я вам покажу! — со злости он хлопнул дверью и пошел к машине.

Вскоре вернулись солдаты, они опасливо озирались по сторонам. По их глазам Жданов видел — ребята напуганы кровавыми декорациями деревенских. Распотрошенные животные, развешанные по всей Кирщановке, и земля, напитанная кровью, произвели нужный эффект.

— Нашли кого-нибудь?! — спросил капитан.

— Нет, никого.

— А вещи собраны?

— Нет.

— Ну, все! Сами виноваты. Вы, трое, — указал он на бойцов справа от себя, — идите в лес, наверняка эти говнюки там отсиживаются. Ждут, что мы уйдем и ничего не тронем. Остальные… Приступайте к санзачистке!

— А как же вещи? Мебель? — спросил хилый парнишка.

— Плевать! Я предупреждал! Они не послушались. Пусть теперь горит все к чертовой матери. У меня приказ — очистить дно водохранилища. И так уже все сроки срываем, а еще восемь деревень, — тяжело вздохнул Жданов.

— Может, хоть на улицу вынесем? Они вернутся, заберут, — предложил помощник Волков.

— Нет, я сказал! Жгите все! — рявкнул Жданов, ослепленный злостью и жаждой мести. — Приступайте! Чего стоите?!

Солдаты заметались, выгружая из машин канистры с керосином, а после разошлись по Кирщановке исполнять приказ. И как только они начали расплескивать горючее на ветхие домишки, разразился ливень. Капли зашуршали по крышам и стенам, смывая воспламеняющуюся смесь. Завеса из воды скрыла все, что находилось на расстоянии вытянутой руки.

— Да чтоб тебя… — злился Жданов. — Этого еще не хватало.

Прошло два часа. Дождь не прекращался. Капитан, погруженный в раздумья, сидел за столом в одном из домов. С потолка текли струйки воды, барабанили по полу и мебели.

Помимо Кирщановки Жданов отвечал за расселение еще восьми деревень с населением меньше трехсот человек, и день ото дня его ненависть к переселенцам росла. Сначала он им сочувствовал, потом стал равнодушен, а теперь еле сдерживал гнев, особенно когда в очередной раз какая-нибудь семья, не зная, как получить побольше выгоды со своей халупы, в пятый раз меняла решение в пользу выплаты компенсации или получения квадратных метров по количеству членов семьи, а то и вовсе требовала перевезти их дом на новое место, несмотря на то, что он подлежал сносу.

Когда Жданову поручили выселить из зоны затопления 1849 человек, он обрадовался: наконец-то подвернулся случай проявить себя на службе. Но общение с недовольными озлобленными людьми отнимало слишком много сил и нервов. Он устал, а выполнить приказ и написать рапорт об исполнении нужно было до конца сентября. Иногда капитан так сильно злился, что, как сейчас, желал, чтобы всех строптивых переселенцев накрыло водой, и они навсегда остались в своих чертовых деревеньках.

Жданов не мог больше ждать, когда кончится дождь, он понапрасну терял драгоценное время. Каждый день и час был на счету, и он боялся подумать, что с ним будет, если не успеет к сроку выполнить задание партии. Капитан прикидывал, как расчистить дно водохранилища без огня: «Пригнать технику для сноса не получится. Дороги в кашу. Самим бы теперь выбраться. Шесть грузовиков на своем горбу тащить. Чтоб тебя! Может разобрать топорами?».

Его мысли прервали солдаты, вернувшиеся из леса.

— Только пятерых нашли! — доложил один из них.

Капитан подошел к деревенским. Три парня и две девушки испуганными глазами смотрели на офицера, но боялись они не его, он это чувствовал. Страх на молодых людей наводила сама деревня, и находиться здесь им так же не хотелось, как и самому Жданову и его бойцам.

— Где остальные? — спросил он.

Повисло молчание.

— Языки проглотили?!

— В лес ушли, — ответила хрупкая девушка.

— А вы что же?

— Мы не захотели, — пробубнил светловолосый парень.

— Зачем животных развесили?

— Чтобы напугать вас, — торопливо выпалила другая девица, покрупнее, но Жданов понял, что она соврала.

— Изверги! — не выдержал помощник Волков.

— Ладно, пока отвезем их в больницу, там решим куда расселить. Капитан не стал допытываться до правды, он совершенно не хотел знать, что здесь произошло. — Черт бы побрал эту Кирщановку! Уходим!

— А санзачистка? — спросил Волков.

— Вода зачистит. Всего 28 гнилых лачуг. Затопит, размоет и растащит, а там бревна выплывут где-нибудь. Тут глубина метров шестнадцать будет! Ничего, вода без нас управится. А если будет время — приедем еще раз. Все, хватит болтать, поехали.

— А как же остальные?

— Напишу, в лес убежали. Нашли только этих. А они подтвердят. Подтвердите?

Кирщановцы молча закивали.

— Ну вот, а там пусть руководство решает — слать за ними спасательную группу или в покое оставить. Мое дело — вывезти всех отсюда, а раз вывозить некого, значит, и делать нам здесь нечего! — Жданов повеселел. — Все, по машинам!

Ливень хлестал солдат, промокшая насквозь одежда липла к телу, сковывала движения. Они дрожали от холода, топтались в грязи, выталкивая увязнувшие грузовики. Дорогу раскиселило на десять километров, местами она походила на трясину. Машины двигались очень медленно, и бойцы чертыхались и проклинали деревню и ее жителей.

Через полтора месяца река вышла из берегов и медленно подобралась к обезлюдевшей Кирщановке. День за днем грязные мутные потоки затапливали улицы, проникали в дома, выдавливали воздух. И когда процветающая плодородная долина скрылась под волнами, а деревня ушла на черное дно, кирщановцы вернулись на родную землю.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Накануне приезда грузовиков Евдокия собрала кирщановцев у реки и объявила:

— Мы останемся на нашей земле. Никто не прогонит нас. Нам помогут они, — указала старуха рукой на водную гладь реки. — Мы и наши предки годами служили им, подносили щедрые дары, прославляли и чтили их, и они обещали уберечь нас от беды. Но мне нужно от вас мужество. Никто не должен убояться! А если кто-то хочет уйти с земли предков, — медленно обводила она толпу каре-голубыми глазами, — пускай уходит сейчас же! Но знайте: беглецу не будет покоя на чужой земле, и потомки его не узнают счастья.

Слова повитухи насторожили людей, они притихли, боясь даже звуком привлечь внимание Евдокии и остановить ее взгляд на себе.

— Согласны?

— На что соглашаемся-то? — спросил один из кирщановцев.

— На жизнь в домах, что ваши предки построили, — и ее глаза впились в вопрошающего. Мужик оторопел и поперхнулся.

— Куда ж деваться? Согласны. Своя земля лучше, чем чужая, — послушно отвечали жители. Они не хотели бросать обустроенные несколькими поколениями хозяйства и переезжать в незнакомые края, в которых навсегда останутся чужаками. Сомнения тронули сердца лишь пятерых кирщановцев, тех, что боялись Евдокию больше остальных, но еще больше они боялись пойти против толпы и остаться в глазах земляков беглецами. И никто из них не решился рассказать о своих недобрых предчувствиях.

— Тогда делайте что говорю. Убейте всю скотину, всех птиц и домашних животных. Развесьте по заборам и деревьям, вспорите им животы, перережьте горло. Напоите землю. А потом возвращайтесь к реке.

Кирщановцы смотрели на Евдокию, и каждый думал, что ослышался. Конечно, они и раньше совершали жертвоприношения, умасливая духов, с которыми общалась повитуха, но убить всю скотину и птицу, и остаться без молока, яиц и мяса — все равно что подписаться на голодную смерть, тем не менее никто не перечил той, чьи руки прогоняли болезни и принимали детей на этот свет.

— Идите! — прикрикнула Евдокия, заметив оторопь в глазах земляков, и они побрели к дворам исполнять наказ.

Перед началом кровавой расправы женщины заперли детей по домам и велели не выглядывать из окон.

Визги и вопли напуганных и умирающих животных неслись над деревней, сливаясь в оглушающую какофонию. Кирщановцы, обезумевшие живодеры, взывающие к древним духам, убивали топорами, ножами и ружьями. В широко раскрытых от ужаса глазах несчастных домашних питомцев и скотины они видели свои отражения, перемазанные кровью, и людские сердца сдавливала боль и горькое раскаяние.

Когда ревущее мычание последнего живого существа оборвалось, по всей Кирщановке застучали молотки. Мужчины приколачивали мертвые туши к деревьям и заборам, пускали кровь и выворачивали внутренности. По улицам растеклись красные ручьи и лужи. Земля превращалась в буро-коричневую грязь. Горячий и влажный воздух пропитался тошнотворным запахом свежей крови и потрохов.

Ближе к вечеру все стихло, но долгожданная тишина не принесла облегчения. Невероятно тяжелая и зловещая, она только усилила стыд и вину за содеянное. Толпа мужчин, женщин, стариков и детей шла к реке, опустив головы, и никто не решался даже мельком взглянуть на распотрошенные трупы, развешанные вдоль улиц.

Дождавшись земляков на берегу, Евдокия махнула рукой, чтобы они следовали за ней, и зашла в воду по пояс. Не задавая вопросов, кирщановцы побрели за повитухой.

— Кто первый? — спросила она.

Все молчали, никто не хотел быть первым. Тогда она схватила Анисью Гурьеву, что стояла к ней ближе всех, та нехотя подалась вперед. Старуха уронила ее в воду, и молодая женщина закричала. Сухие руки с распухшими суставами на скрюченных пальцах замкнулись на тонкой шее, погружая Анисью в реку. Визги сменились бульканьем.

— Убьешь! — кинулся к повитухе Колька Гурьев.

— Назад! — она посмотрела на него страшными, одержимыми глазами, и он отступил.

Пока женщина брыкалась, Евдокия что-то бормотала нараспев, а когда Анисья обмякла и ее руки спали со старушечьих плеч, из глубины выползли водоросли, обвили мертвую и утащили на дно.

Повитуха смотрела на земляков, приглашая следующего.

— Смелее, — сказала Евдокия, — сколько раз вас выручала, ни разу не обманула. Говорю же: не будет никому счастья на чужбине. Ни вам, ни детям, ни внукам, ни правнукам. Связаны мы с землей нашей, здесь и должны остаться. Да и теперь поздно отказываться: кровь пустили, землицу напоили, считай, по рукам с нечистыми ударили. Побежите — со смертью обвенчаетесь. Детей и супругов по гробам раскладывать будете, а сами проживете до глубокой старости в одиночестве и муках.

Из толпы вырвался двенадцатилетний Митя Антипов. В отличие от остальных детей Кирщановки, мальчик не боялся Евдокию и любил ее, как родную бабку. Два года назад, когда он провалился в прорубь и обморозился, почти все деревенские были уверены, что дохляк Митя умрет — уж очень хилым и болезненным он был. Но Евдокия боролась за мальчишку. Трое суток без сна провела у его кровати, читала заговоры, жгла травы, поила парным молоком с каплями крови самого здорового мужчины в Кирщановке. А после лучшую во всей деревне по надою корову, чье молоко стало лекарством для больного, принесли в жертву — заживо сожгли во дворе под окнами Мити. Она ревела от боли, умирала в муках, но не могла бежать и брыкаться — страдалице переломали ноги. Утром единственный сын Антиповых проснулся здоровым и чувствовал себя превосходно, будто и не было трех суток в бреду на грани жизни и смерти. С того дня Митя больше никогда не болел, его худосочное тело окрепло, а на белых пухлых щеках всегда светился яркий румянец. Благодарный мальчик каждый день приходил к повитухе в дом, помогал по хозяйству и слушал истории о темном мире тех, кто согласился вместо него взять буренку. Он доверял Евдокии больше, чем родителям, больше, чем себе, и теперь, когда она ждала следующего добровольца, он без страха шагнул к ней.

— Митя! — в ужасе кричала мать, прорвавшись через толпу к сыну.

— Не тронь! — жестом остановила повитуха.