Помоги проекту - поделись книгой:
Митя подошел к Евдокии и безропотно ушел под воду, даже старался не сопротивляться, чтобы старухе легче было его топить, но жизнь в нем отчаянно боролась за глоток воздуха. Когда бездыханного мальчика утащили на дно стебли, следом за сыном поспешили мать и отец.
Из воды показалась большая голова, за ней тянулось длинное тело со странными плавниками и коротким хвостом. По коже змеились волнистые бугры, похожие на кожуру запеченного яблока. Огромное рыбоподобное чудище медленно проскользило рядом с Евдокией, высматривая кого-то среди деревенских.
— Анисья! — истошным воплем вырвалось из Кольки Гурьева имя жены. Он узнал ее по маленьким, широко расставленным глазам на большой плоской морде. Перерожденная в жуткое существо Анисья медленно опустила веки, подтвердив догадку мужа, и ушла на дно.
— Я! Меня! — бросился Колька к повитухе, и она быстро отправила его к жене.
Увидев перерожденных земляков, кирщановцы приободрились: теперь они знали — смерть не страшна, и они охотней соглашались на новую жизнь. Повитуха ловко и проворно расправлялась со стариками, детьми и молодыми, даже крепких мужчин топила, как котят в ведре. Вода питала ее силой, забирала усталость и наполняла неуемной энергией.
Над рекой слышались всплески, редкие крики и бульканье. Жители смотрели на убийства родственников и соседей и ждали своей очереди. Только дед Вани — Афанас и еще четверо парней и девушек не хотели обращаться в чудищ и жить в холодных глубинах. Они слишком любили людскую жизнь. И, не убоявшись угроз, молодые люди тихонько отсоединились от толпы, незаметно вышли на берег, а, оказавшись на суше, без оглядки побежали.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Когда старуха перетопила всех жителей, она повернулась лицом к лесу и прошептала:
— Сами виноваты, — слова эти, преодолев километры, долетели до беглецов, и как голодные черви, ввинтились в их уши и протиснулись вглубь сознания, уцепившись за него ртами-присосками.
Евдокия тяжело вздохнула и ушла под воду. Больше она никогда не показывалась над поверхностью.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Кирщановцы кружили вокруг Вани. Он смотрел на них, вспоминая, как дед просил держаться подальше от рек и водохранилищ. Старик частенько рассказал внуку невероятную и жуткую историю о чудовищах, в которых превратились его земляки, а заканчивалась она угрызениями совести. Во всех несчастьях, что неотступно преследовали род Логиновых, дед винил себя. Говорил, что из-за его трусости умирают близкие, что смерть стала ему женой. Но мальчик никогда не верил в эту историю, а потому не боялся рыболюдей. Ваня считал, что после того, как дед похоронил трех жен и четырех дочерей, он немного тронулся умом. Так говорил его покойный отец — единственный ребенок Афанаса от первого брака, проживший несравненно дольше сестер. И даже после гибели родителей Ваня продолжал убеждать деда, заменившего ему отца и мать, что нет его вины в трагедиях, преследующих их род; то же самое он говорил, когда хоронил дочь и жену. И только теперь понял, на что обрек дед Афанас тех, кто носил его фамилию.
Ваня осторожно снял с ремня мини-акваланг и сунул в рот. Он до последнего не терял надежду уйти из затопленной деревни живым. Но еще до того, как он рванул к поверхности, огромная пасть сомкнулась на его пояснице. Длинные рыбьи клыки и человеческие резцы проткнули кожу, порвали органы, а затем раздался хруст. Ваня выронил акваланг.
Тварь сломала позвоночник в двух местах. Боль яркой кометой пронеслась по телу, оставляя за собой огненный шлейф. Ваня не чувствовал ног, луч света в руках истерично метался, и все, что он видел, было лишь раздувающиеся облака крови.
Логинов бил пресноводное чудище фонарем, но град ударов не ослабил хватку. Ваня дотянулся до ножа на ремне, вытащил его из ножен и вонзил клинок по самую рукоятку в голубой глаз. Речная тварь заметалось, сильнее сдавливая добычу в мощных челюстях. Ваня потерял сознание, мышцы расслабились, и он обмяк, точно тряпичная кукла. Из легких выскользнули последние пузырьки воздуха.
Рыбоподобное существо с оставшимся карим глазом затащило Логинова под завал, который был домом в деревне Кирщановка, и оставило гнить, пока тело не размякнет и не взбухнет, чтобы позже обглодать с костей разваливающуюся плоть.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Алексей Жарков
Черная лампа
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Что-то приближается к станции. Еще недавно этой звезды не было, но, появившись, она стала ярче и поползла. Разгорелась и будто даже увеличилась. И это не тусклый Фобос, который дважды в день проходит между станцией и Марсом, и не Деймос, обогнавший ее вчера. Это — другое.
На станции есть небольшой телескоп.
Космонавт отталкивается от иллюминатора и плывет к консоли управления. Его зовут Григорий, он покинул Землю двести двадцать дней назад. Он нажимает пару кнопок, телескоп просыпается и начинает послушно перебирать шестеренками отправленные ему угловые минуты и градусы. Защитные створки расползаются, экран темнеет, перед глазами космонавта появляется изображение. Он внимателен и усидчив, он готовился к полету три года. Звездный городок, тренажеры, строгая диета, сто суток на орбите Земли, отдельная жизнь в ожидании старта, тревоги, страхи, сомнения. Он всегда мечтал отправиться к Марсу, в этом он видел свое предназначение и смысл, но сейчас, так далеко от своей планеты и от дома, при взгляде на экран его руки слабеют, а где-то в шее колотится пульс, и вместо ужаса в нем рождается тоскливая, фантастически безрассудная надежда, что это прислали за ним.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
История полетов к Марсу — картина в черных тонах. За семьдесят лет — более сорока попыток, треть из которых закончилась на околоземной орбите. Вторая треть — немного дальше: не раскрывались солнечные панели, вытекал азот, отказывали двигатели, сбоила связь, ошибалась электроника. Уязвимые и хрупкие космические скорлупки будто специально разрушались назло очередным нашим фантазиям и тщеславным мечтам. И все-таки к началу 2032 года нам удалось забросить на орбиту Марса целых семнадцать автоматических аппаратов. Семь из них еще отзывались на команды Земли, судьбу остальных мы не знали. Тем не менее, наш исследовательский напор не ослаб, и, собравшись с духом, мы отправились к Марсу сами.
Первая в истории освоения планеты пилотируемая миссия состояла из пяти аппаратов: три спутника связи — их разместили по точкам Лагранжа, орбитальная станция и посадочный модуль. Общий экипаж — четыре человека, два на станции, два на высадку. Одна из главных целей — вернуться, оставив на марсианском песке след земного ботинка. Конечно, ветер сотрет его в тот же день, но ведь только буквально.
Кроме этого, мы запланировали обширную исследовательскую программу, привезли огромное количество приборов: детекторы, спектрометры, камеры, фильтры, электромагнитные ловушки, манипуляторы и сияющий ковш. А также два крепких бура, переносной и стационарный, для высверливания твердых пород марсианского камня. Мы хотим узнать все, а это невозможно без проб.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Второго человека на станции зовут Антон.
— Это наш? — спрашивает он, рассматривая изображение зонда. — Индийский или китайский…
Григорий мотает головой — и не американский. Все космические аппараты прошлого, настоящего и ближайшего запланированного будущего он помнит в лицо. Этот — как незнакомый человек: похож на любого и одновременно ни на кого. И он не из их команды.
Чужой зонд гаснет от соприкосновения с марсианской тенью.
Телескоп неторопливо ползет в укрытие.
— А что Земля? — спрашивает Антон.
— Просят уточнить траекторию и провести дополнительные наблюдения.
— Разумно, — соглашается Антон.
Общение с Землей тяготит Григория, он ждет сообщений Центра с нетерпением и одновременно боится их. Последнюю неделю Земля подозрительно неразговорчива.
Огромный спящий Марс висит над ними, как черное пустое небо. Орбитальная ночь — тяжелое время. В невесомости, где нет верха и низа, весь мир, вся Вселенная вращаются лично вокруг тебя. Можно повернуть их любой к себе стороной. Только выбрать сложно. Порой кажется, что на голову падает целая планета, гигантский тяжелый шар. Раздавит или столкнет в бездонный космос, в самую глубокую и враждебную из бездн. Развернешься иначе, и тогда под ногами не окажется вообще ничего. Бездонный черный колодец, над которым прощально рассыпаны звезды. Висеть, будто держась за них. Стремиться к ним, застыв над пугающей пустотой. Чувствовать, как за спиной все ближе и отчетливей дышит смертельным холодом бесконечный космос — опасное и терпеливое ничто.
Григорий ворошит данные бортового компьютера, проверяя и перепроверяя свои знания и память. Но перед глазами стоит тревожное лицо Лизы, его жены, ее слезы, которые она не в силах скрыть, а в ушах, будто эхом, ее несказанные, пропитанные болью слова. Она не может объяснить, нельзя, но он понимает ее точно и чувствует холод — что-то случилось с сыном. Неделю назад, на двести тринадцатый день его полета. Сейчас он должен думать о другом, направлять свои мысли прочь от бесформенных волнений, как учили, как должен. Он ищет данные по космическим аппаратам, и память не врет — ничто из когда-либо построенного на Земле не является тем, что показал телескоп. Ленивый воздух станции сотрясает посторонний звук, заглушает привычное щелканье дозиметра и шипение вентилятора. Он проходит резкой волной по сообщающимся колбам вытянутых помещений. Нервно пищат индикаторы, сипло стонет аварийный будильник. В это время космонавты обязаны спать.
— Мы с ним столкнулись? — спрашивает Антон, выплывая из темноты.
— Сейчас узнаем.
— Да, как серпом по яйцам… Обшивка?.. Герметичность?..
— В норме, — отвечает Григорий, проверяя показатели, и добавляет: — Джо, это не наш зонд. — Сверкая глазами, он давит на слова «не наш».
Джо? Однажды Антон нарисовал на его новеньком белоснежном сноуборде какого-то жуткого мужика в маске и объявил, что это чучело зовут «Джо». С тех пор Григорий называет так своего друга. Антон неумело прячет улыбку, для него это признак волнения, и трет бороду, и поправляет на пальце пластырь.
— Не наш? А чей же? Камера есть там? Рука дотянется? Эх, вот бы дрона туда…
«Рукой» они называют манипулятор, изготовленный для марсианской миссии в Европе. Он предназначен для проведения погрузочно-разгрузочных работ в районе стыковочного модуля. Но удар, кажется, пришелся на обратную сторону — в зоне ответственности японских дронов, один из которых пробит насквозь микрометеоритом, а второй так тщательно разобран Антоном, что больше похож на раздавленного Терминатора, чем на автономное ремонтное устройство межпланетной орбитальной станции. В строю не будет минимум неделю. Стирая в иллюминаторах звезды, они включают общее освещение.
— Я выйду, — предлагает Антон, отплывая в направлении шлюзового отсека, — проведу визуальный осмотр повреждений, данные отправим на Землю, пусть помогают. Вот черти, и здесь орбиту загадили.
— Джо, — произносит Григорий, — это не человеческий зонд.
— Тем лучше, — снова улыбается Антон.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Шлюзовая камера состоит из двух отсеков, Антон влетает в первый, где хранятся скафандры и оборудование. Новые «Орланы» максимально удобны — легко забраться внутрь со спины, через открытый ранец, в котором находится запас кислорода и батареи, и закрыть его за спиной, как люк. Скафандр — это небольшой космический корабль, автономный и почти универсальный, с собственным запасом кислорода и электричества, системой фильтрации воздуха, удаления отходов, компенсации давления, в последней модели усиленный легкой и прочной экзоскелетной конструкцией. Одевшись, Антон перемещается дальше, теперь он в тесном пространстве отсека экипажа. Свободного места здесь нет. Загадочный зонд ждет снаружи, в открытом космосе, за тесным круглым люком. Отсек забирает остатки воздуха и давления, скафандр напружинивается, внешний люк отсека ползет в сторону. Осторожно, точно крот из норы, Антон выбирается в безвоздушную орбитальную ночь.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
— А он совсем небольшой, тебе видно? — спрашивает по рации Антон.
— Видно, — отвечает Григорий.
Антон медленно перебирается вдоль обшивки. Изображение на экране дергается, в ярком пятне его фонаря плывут белые бока станции и мелькают его огромные толстолапые перчатки. Затем начинаются помехи.
— Такой, пожалуй, и в шлюзовое пролезет, — говорит Антон, — закон моря — что найду, все мое… гермокамере…стим. Там и разберемся… такое. Что…
— Повтори.
—.. смотри какой… а ты… авляешь…
Помехи становятся сильней, изображение покрывается черно-белой цифровой патиной. Григорий проверяет телеметрию скафандра и прижимает микрофон к губам:
— Назад, Джо, высокий уровень радиации, срочно возвращайся, как понял?
Антон не отвечает, цифры датчиков подскакивают до запредельных значений и оседают к нулю. Пульс, давление, температура. В живых остается только один индикатор — расстояние от станции до скафандра Антона. Показатель растет с ускорением. На белом фоне бегут синие метры: 7,2… 9,8…
На мгновение рябь проходит, и Григорий видит на экране золоченый зонд, сидящий на белой обшивке удаляющейся станции, он как жирная блестящая муха на запотевшей молочной бутылке. А на его квадратной спине дрожит черное круглое пятно в слепящей белой окантовке, будто засветка на пленке. По экрану скачут разноцветные полосы, он меркнет.
15,6… 24,1…
— Джо, ответь.
Каждые пятьдесят метров удаления от станции сопровождает короткий низкий звук — «плам».
— Джо?
Тишина. Григорий поправляет наушники. Плам.
— Джо, ты меня слышишь?
Плам. Сто пятьдесят метров. Цифры бегут, десятые доли сливаются в растрепанную синюю кляксу.
— Твою мать, Джо! Прием!
Наушники хрипят неразборчивым криком, он прижимает их к голове.
— Джо, дуй назад!
Поделиться книгой: