Помоги проекту - поделись книгой:
Продвигаясь все дальше на восток, император не задумывался о том, какие трудности ждут его войска на территориях, где дорог почти нет, населения мало, да и то живет в нищете, не имея запасов. Иначе говоря, Наполеон не брал в расчет ни природные, ни социальные факторы, с которыми столкнулась его армия, ни медицинские последствия, к которым могла привести сложившаяся ситуация.
Более того, Наполеон полагал, что умеет предугадывать контрманевры противника, и, начиная кампанию, не рассчитывал на осложнения и непредвиденные обстоятельства. А худшим из них оказалось то, что русские опустошали земли, с которых отступали. Их стратегия состояла в том, чтобы поставить Великую армию перед неразрешимой проблемой: раздобыть пропитание среди сожженных полей, опустевших деревень и поселков, превращенных в пепелища. Граф де Сегюр был поражен неумолимостью русских, которые отступали так, «словно от страшной заразы. Имущество, жилища, все, что должно было бы удержать их на месте и могло бы нам служить, приносилось ими в жертву, и между собою и нами они воздвигали преграду из голода, пожаров и запустения. ‹…› Таким образом, война королей превращалась в классовую войну, в партийную, религиозную, национальную – словом, это была не одна, а несколько войн сразу»[18]{56}.
Прусский военный теоретик Карл фон Клаузевиц, служивший советником у царя, обосновал стратегию русских и призвал неуклонно ей следовать:
Наполеона должны погубить огромные размеры Российской империи, если Россия их использует надлежащим образом, т. е. будет оберегать свои силы до последнего мгновения и ни при каких условиях не заключит мира. Эту мысль, в частности, высказал [генерал Герхард] Шарнгорст. ‹…› Мысль… сводилась к тому, что первый пистолетный выстрел должен раздаться только под Смоленском. ‹…› Она должна была бы оказать благодетельное влияние, если бы нашла отклик в руководстве; она подчеркивала, что не следует опасаться очистить всю страну до Смоленска и что лишь на этом рубеже должна начаться серьезная война[19]{57}.
По иронии судьбы в своей карете Наполеон вез предостережение для себя – повесть Вольтера «История Карла XII, короля Швеции» о злоключениях Карла XII, произошедших веком ранее. Петр I тоже использовал против шведских захватчиков стратегию выжженной земли. По словам генерала Фезенсака, это «приводило Наполеона в дурное расположение духа»{58}. До сих пор, вспоминал генерал, война была для французского императора «игрой», в которой он с удовольствием состязался в изобретательности с другими королями и военачальниками. Но конфликт в России развивался не по правилам и сбивал с толку. Де Сегюр писал, что Наполеон «был обескуражен, колебался и медлил»{59}. Но, замешкавшись на мгновение, он всегда продолжал путь вперед.
Первым последствием странного развития этой кампании стало то, что французы утратили боевой дух. В отсутствие возможности поживиться солдатам было нечем компенсировать тяготы похода, худшими из которых были голод и жажда. В Восточной Европе Великая армия испытывала все большую нехватку продовольствия и питьевой воды, которая подтачивала выносливость и солдат, и их лошадей. Перебираясь через болота и реки, люди подвергались воздействию микроорганизмов, притаившихся там. Все это постепенно вело к голоду и обезвоживанию.
После шести недель тщетных блужданий Великая армия наконец достигла Смоленска и собственно России. Солдаты, ожидавшие быстрой победы, начинали роптать. Чего ради их беспощадно куда-то гнали, а они «находили там лишь мутную воду, голод, да груды пепла, на которых приходилось разбивать бивуак; ибо это были все их завоевания… пока они передвигались по… огромным и безмолвным черным сосновым лесам»{60}. Разочарованные и изможденные солдаты непрерывно дезертировали и разбредались кто куда. Нередко они уходили целыми вооруженными группами и устраивали базы в деревнях, неподалеку от пути следования войск. Окопавшись там, они пробавлялись мародерством.
Меры, призванные обеспечивать мобильность армии, на русских просторах оказались бесполезны. Легкость, с которой Наполеон совершал свои войсковые маневры, была заслугой генерала Жана Батиста де Грибоваля, военного инженера, снискавшего славу серией технических инноваций в области артиллерийского дела. Как по волшебству, Грибоваль превратил тяжелую артиллерию в подвижную, переставив пушки на узкие лафеты. Он применил тонкие и короткие орудийные стволы, разработал винтовые механизмы для подъема и опускания дула, усовершенствовал механизм прицела и ввел в обиход новый тип артиллерийской картечи. Благодаря этим изобретениям французские орудия стали вдвое легче, и теперь их можно было перемещать во время боя без потери точности и огневой мощи. Атаки артиллерии стали скоростными, внезапными и разрушительными. Система Грибоваля была важной составляющий тактики Наполеона, который, и сам будучи артиллеристом, в большей степени полагался на пушки и гаубицы.
Но, увы, для перехода от Немана до Москвы даже грибовалевские облегченные орудия были слишком громоздки. Поскольку Наполеон прежде всего рассчитывал на пушки, для их транспортировки требовались десятки тысяч лошадей. Они, однако, провиантом были обеспечены не лучше солдат, поэтому в пути начали повально болеть и умирать. В результате французам пришлось постепенно отказываться от артиллерии, а кавалерию превратить в пехоту. Великая армия лишилась главных преимуществ: огневой мощи и молниеносных кавалерийских атак, которыми была так славна. Потом французы продвигались, уже не засылая вперед разведотряды, которые всегда определяли тактику. Чем дальше французская армия продиралась вглубь России – налегке, но вслепую, теряя огневую мощь и недоедая, тем тяжелее становились потери и неразбериха.
Людские потери и усугубляющийся дефицит лошадей были не единственными последствиями путешествия налегке. Готовясь к вторжению в земли русского царя, Великая армия сделала трудный выбор, пожертвовав ради быстрого продвижения медицинской поддержкой. Руководствуясь той же логикой, что и в вопросе провианта, французское командование решило не брать в Россию медицинское, санитарное и хирургическое снаряжение. Иронично, что при этом начальник французской медицинской службы барон Доминик Жан Ларрей был знаменит тем, что создал систему мер по спасению жизни солдат, которая строилась на быстрой эвакуации раненых с поля боя в полевые госпитали, организованные поблизости. Благодаря нововведению бригада хирургов под командованием Ларрея успевала ампутировать покалеченные конечности достаточно быстро, чтобы предотвратить большие кровопотери и развитие гангрены.
Однако в России французские медики были обеспечены очень плохо. У Ларрея не хватало для пациентов ни шин, ни бинтов, ни постельного белья, а из еды были только конина и жидкий капустный суп. Поскольку лекарств тоже не хватало, Ларрею с коллегами приходилось искать в лесах целебные травы. Очень скоро французские полевые госпитали приобрели устрашающую репутацию грязных, переполненных и зловонных мест, где лютует смерть. Они же стали рассадниками болезней.
Но хуже всего было то, что войска не имели возможности разбить палаточный лагерь и организовать минимальную канализацию. Продвигаясь на восток, солдаты спали в грязи, а когда отступали – в снегу. В ходе наступления люди преодолевали за день 25–30 км – по солнцепеку, неся на себе под 30 кг снаряжения, кремневое ружье с человеческий рост, патронташ через плечо, штык и тесак. Обливаясь по́том, изможденные бесконечным маршем и не обеспеченные в нужной мере ни едой, ни водой, солдаты страдали от обезвоживания и недоедания. Уже в Литве стало заметно, что армия редеет, хотя боев не ведет. Солдаты, отставшие от строя, тащились позади, падали без сил или оказывались в полевых госпиталях.
Все эти многочисленные обстоятельства, сопровождавшие поход в Россию, создали идеальные условия для развития микробных заболеваний, особенно дизентерии – самой страшной напасти в армиях XIX в. Эту болезнь, еще известную как шигеллез, вызывают четыре вида бактерий рода шигелла (
Завершив дневной переход, отряды выбирали свободное место у дороги и устраивались там на ночлег. Сбившись в кучу, солдаты разводили костер и поспешно готовили всю еду, что была. Нужду справляли неподалеку, где придется, и жадно пили воду из любого доступного источника, не взирая на ее запах, мутность и цвет. Позже выжившие в походе вспоминали, что некоторых терзала такая жажда, что утоляли они ее даже лошадиной мочой. Животные брели рядом и пребывали в той же среде, что и люди.
С медицинской точки зрения при такой организации армия подвергалась опасности буквально в каждое мгновение. Одну из угроз представляла вода, которую использовали для питья. Зачастую болота и ручьи и так кишели микробами, еще до прихода французских войск. Но полмиллиона человек и сотни тысяч лошадей, проходящие мимо водоемов, неизбежно загрязняли их еще больше. Многие солдаты испражнялись в ручьи, те, кто страдал от диареи, подмывались и стирали одежду в общих источниках воды.
С едой были те же проблемы. Любая пища, которую солдаты делили между собой давно не мытыми руками, распространяла бактерии. Кроме того, солдаты на марше были настолько измучены, а иногда и напуганы, что едва ли обращали внимание на вездесущих мух, роящихся вокруг. Люди давно свыклись с их присутствием, поскольку ничего не знали ни о существовании микробов, ни о том, что мухи распространяют болезни, перенося бактерии на лапках, покрытых волосками, и в кишечнике. Солдаты даже не пытались защитить снедь от мух, и те ползали по еде, пробовали ее на вкус и тем самым загрязняли бактериями.
Животным жилось ничуть не лучше, чем людям. Бесчисленное множество заморенных, недокормленных, больных лошадей оставались лежать там же, где упали. Их трупы разлагались, мешали проходу тащившихся сзади шеренг и становились кормом для многочисленных опарышей. Кампания продолжалась, люди истощались все больше и тоже начали валиться с ног и умирать.
Единожды проникнув в Великую армию, бактерии шигеллы получили массу возможностей преодолеть защиту человеческого организма. Дизентерия примечательна тем, что заражаются ею даже от совсем небольшого количества патогена. К тому же, выздоровев от шигеллеза, человек не приобретает иммунитет и может заразиться еще не раз. Перекрестный иммунитет при заражении разными видами шигелл тоже не формируется. В XIX в. врачи вообще считали, что пациент, переболевший дизентерией хоть раз, в результате повторного заражения рискует погибнуть. Итак, в ответ на дизентерию люди не могли выработать коллективный иммунитет, аналогичный оспенному, упоминавшемуся ранее. Поэтому в армии шигеллез распространялся так же, как «эпидемии девственных земель». При этом дизентерия иногда протекает в бессимптомной форме, а это значит, что среди солдат были носители без клинических признаков заболевания, но способные заражать окружающих. В результате присутствия таких «тифозных Мэри»[20] с дизентерией болезнь стала распространяться незаметно, задолго до того, как привлекла внимание врачей.
Когда именно в армии Наполеона начались первые случаи шигеллеза, установить невозможно, поскольку регулярного медицинского надзора за войсками не было. Однако врачам Великой армии эта болезнь была хорошо известна, и, обнаружив ее, они сразу доложили о возможных последствиях. Но к тому времени заболевание уже изрядно распространилось. В начале августа 1812 г., когда французы стояли в Витебске, всего в 500 км от Немана, Сегюр сообщал о 3000 заболевших. Инфекция явно набирала обороты и заслуживала звания эпидемической дизентерии. Ларрей описал положение дел скупо: «Заболевших много»{61}.
В человеческом организме дизентерия развивается быстро, но сроки варьируют от нескольких часов до недели. Оказавшись в толстом кишечнике, бактерия рода шигелл, проникает в эпителиальные клетки слизистой оболочки, повреждает ткани и выделяет сильный токсин. Среди первых симптомов – жар, учащенный пульс, сильная боль в животе, диарея, сопровождающаяся «выделениями выраженно взрывного характера». Испражнения часто с кровью. Они зловонны и похожи на «воду, в которой вымачивали сырое мясо»{62}. Дальнейшие симптомы – тошнота, обложенный язык, запавшие глаза, обильный липкий пот. От тела исходит трупный запах, словно предупреждая о надвигающемся тлении. Дизентерия атакует безжалостно и провоцирует сильнейшие испражнения, чем напоминает азиатскую холеру. Из тел пациентов буквально хлещет, и одновременно они страдают от мучительной, но неутолимой жажды. Даже напившись воды, пациент тут же исторгает ее в виде рвоты.
В 1812 г. на русском фронте у военных врачей не было ни средств, ни времени, чтобы обеспечивать пациентам поддерживающий уход, а регидратационную терапию и антибиотики тогда еще не изобрели. У заболевших солдат неизбежно наступал шок. Вскоре они впадали в состояние, которое врачи называют адинамическим истощением и астеническим синдромом, затем наступали беспамятство, кома и смерть.
Возможности вести истории болезней и медицинскую статистику у врачей Великой армии не было, поэтому вычислить коэффициент летальности в наполеоновских войсках невозможно. Тем не менее принято считать, что подавляющее большинство заболевших умирало в течение недели после заражения, но кому-то покрепче удавалось пережить недуг и перейти в длительную фазу выздоровления. Специалисты считают, что чрезвычайно высокую смертность отчасти объясняет злоупотребление алкоголем. В те времена широко бытовало мнение, будто алкоголь очищает кишки, поэтому, заболев, солдаты принимались лечиться водкой, что оборачивалось летальным исходом. У многих выздоравливающих коварное заболевание рецидивировало либо же так подтачивало организм, что, оправившись от болезни, пациент тут же заражался заново и второй раз такой страшной нагрузки уже не выдерживал. Ларрей тоже заболел дизентерией, но выздоровел.
Разумеется, под диагнозом «дизентерия» Ларрей и его коллеги подразумевали не то же самое, что современные врачи под понятием «шигеллез». В XIX в. диагноз не был чем-то точным и неизменным, врачи ставили его на основании только физических методов диагностики, а медики Великой армии столкнулись с таким ужасающим наплывом пациентов, что было уже не до выяснения точных диагнозов. Поэтому в данном случае диагноз «дизентерия» следует рассматривать как общий термин, подразумевающий и шигеллез, и, вероятно, другие тяжелые желудочно-кишечные расстройства.
К концу августа, как вспоминал Сегюр, дизентерия «и ее разрушительные последствия неуклонно охватили всю армию»{63}. Если в начале месяца было диагностировано 3000 случаев, то теперь только от дизентерии
В ходе продвижения на восток – и в Вильне (современный Вильнюс), и в Витебске, и в Смоленске – офицеры наполеоновского штаба надеялись, что император вот-вот остановит наступление до весны. Армии требовалось восстановиться, отдохнуть, пополнить ряды и запасы. Больше всех за остановку ратовал Коленкур, который четыре года провел в Санкт-Петербурге в качестве посла Франции. Он пытался объяснить, что французские войска окажутся в отчаянном положении, если русская зима застигнет их в пути в нынешнем состоянии – больных, полуголодных и в негодном обмундировании. Он очень надеялся, что Смоленск, первый русский город на маршруте армии, станет пределом императорских амбиций в кампании 1812 года. Но Наполеону каждая остановка лишь придавала нетерпения. «Особенно тогда, – вспоминал де Сегюр, – он был одержим образом плененной Москвы: это был предел его страхов, объект всех чаяний, заполучив его, он получал все»{64}. Де Сегюр стал подозревать, что именно те обстоятельства, которые должны были бы остановить Наполеона, – расстояние, климат, неизвестность – на самом деле и влекли его больше всего. Целеустремленность императора росла пропорционально грозящей опасности.
7 сентября 1812 г., не дойдя до Москвы, наполеоновская армия наконец-то встретилась с царской в единственном крупном сражении Русской кампании – Бородинской битве. Она стала самой ожесточенной схваткой наполеоновской эпохи, «тотальной войной» двух армий, которой Наполеон так жаждал. Но по иронии судьбы свидание это состоялось не вовремя и совсем не так, как он рассчитывал. Случилось оно не по воле императора, а по решению главнокомандующего русской армии Михаила Кутузова (1745–1813), который счел, что подходящий момент для встречи настал. Две русские армии, 1-я Западная и 2-я Западная, которые французы намеревались удерживать порознь, наконец-то соединились к западу от Москвы.
К тому моменту Александр I назначил главнокомандующим всеми армиями и ополчениями опытного и хитроумного ветерана Кутузова. В эпическом романе «Война и мир», посвященном кампании 1812 года, Лев Толстой описывает русского генерала полной противоположностью его французскому противнику. Кутузов отличался скромностью и не собирался состязаться с Наполеоном в демонстрации тактического дарования. Однажды французский император уже разбил его под Аустерлицем в 1805 г., поэтому, побаиваясь Наполеона, Кутузов держался стратегии, принятой сперва Петром I, а теперь и царем Александром, – отступать вглубь России, с расчетом на то, что врага уничтожат ее расстояния и климат. По словам Клаузевица, Кутузов был доволен тем, что первые выстрелы раздались только после Смоленска. На языке военной теории он реализовал стратегию сохранения армии.
Тем не менее, когда за спиной у Кутузова осталась лишь Москва, он в конце концов решился на бой. Его разведка докладывала, что Великая армия несет суровые тяготы. В то же время русские войска были сплоченны и ни в чем не нуждались. Кутузов надеялся преградить врагу дорогу к российской столице, до которой было чуть больше сотни километров на восток. Прибыв на место будущей битвы на четыре дня раньше Наполеона, Кутузов расположил войска за двумя редутами, на возвышенностях, с которых открывалась вся равнина. На подходе к Москве это была последняя выгодная в военном отношении позиция, и русские укрепили ее траншеями, частоколом, 600 артиллерийскими орудиями и так называемыми волчьими ямами – замаскированными траншеями, чтобы конница и пехота, идущие в атаку, переломали ноги. Заняв позиции, русские ждали нападения французов. Великая армия, теперь не столь существенно превосходившая противника численностью, уступала по огневой мощи и была вынуждена сражаться, поднимаясь в гору. И вот на поле шириной в пять километров сошлись 134 000 атакующих французов и 155 000 обороняющихся русских.
Эта грандиозная бойня стала, как выразился кто-то из историков, «самым смертоносным сражением в анналах военной истории того времени»{65}. 7 сентября, с первыми лучами солнца, противники открыли огонь и истребляли друг друга до наступления темноты – 14 часов подряд. Люди гибли тысячами: под пушечными обстрелами, от разлетающейся картечи, под ружейным огнем, на штыках и под саблями. С наступлением сумерек кровавая сеча стала затихать, Кутузов приказал войскам отступить, оставив французского императора на поле боя, тем самым формально отдав победу ему. По неведомой причине Наполеон, взбудораженный, измученный дизурией, растерянный, не стал вводить в бой элитные войска – императорскую гвардию. И Клаузевиц, и французские маршалы считали, что если бы в нужный момент в бой вступила и гвардия, то победа безоговорочно была бы за Францией.
Не исключено, что воспользоваться такой возможностью Наполеону помешало простое и досадное обстоятельство. Великая армия намеренно использовала построение, рассчитанное на то, чтобы наносить самый сокрушительный и мощный удар туда, где противник был наиболее уязвим. За сражением Наполеон обычно наблюдал с возвышенности, глядя в подзорную трубу, и руководил маневрами с неумолимой точностью и непревзойденной тактической прозорливостью. Но Бородинская битва оказалась тем редким случаем, когда простое численное превосходство возобладало над полководческим мастерством. Столкнувшись на небольшом поле брани, две беспрецедентно громадные армии подняли плотную пылевую завесу, за которой сражения было не разглядеть. Пальба тысячи артиллерийских орудий и сотен тысяч кремневых ружей заволакивала поле клубящимся дымом, от ударов 90 000 пушечных ядер в воздух взлетали комья земли, десятитысячная конница и наступающая пехота поднимали стену пыли – все это не позволяло Наполеону следить за происходящим внизу. Стратегия тотальной войны в буквальном смысле затуманила боевую обстановку, чем свела на нет тактический гений Наполеона как раз в тот момент, когда он был так необходим.
В своем труде, посвященном Русской кампании, Толстой задается вопросом «Как воля Наполеона повлияла на Бородинское сражение?» и приходит к выводу, что значительную роль сыграла ирония судьбы. А французский император был низведен до роли мнимого полководца. «Не Наполеон распоряжался ходом сражения, – заключает Толстой, – потому что из диспозиции его ничего не было исполнено и во время сражения он не знал про то, что происходило впереди его»[21]{66}.
Лишившись обзора, Наполеон не только позволил войску Кутузова благополучно отступить, но даже не смог начать преследование. Победа, одержанная французами к концу того дня, оказалась пирровой. Поле битвы досталось Великой армии. Русские потеряли 40 000 солдат, в то время как французы – 30 000. Кутузов отступил. Только тогда французские хирурги смогли взяться за дело, и следующие 24 часа они непрерывно проводили ампутации. Один только Ларрей сразу после Бородинского сражения отнял 200 конечностей. Победа, купленная таким количеством раненых и убитых, безнадежно истощила Великую армию, а Кутузов восполнил потери за счет подкрепления.
Кроме того, Бородино заметно укрепило боевой дух русских солдат, ведь они выстояли под ударом, сильнее которого Наполеон нанести не мог. А французы, наоборот, были подавлены. Вот красноречивый комментарий де Сегюра:
Французских солдат не так-то просто обмануть; они были потрясены тем, как много русских было убито, как много ранено, и как мало пленено – не больше восьмисот человек. Прежде масштаб победы оценивали по числу пленных. А мертвые тела были скорее доказательством мужества побежденных, чем свидетельством победы. Если противник отступил в должном порядке, гордый собою и ничуть не испуганный, чего стоило занятое поле боя? Разве в столь обширных странах когда-нибудь возникнет нехватка земли, на которой русские могли бы сражаться?
Что до нас, то мы уже получили с избытком, гораздо больше, чем могли удержать. И можно ли назвать это завоеванием? Длинная и прямая борозда, которую мы с таким трудом пропахали от Ковно через пустоши и пепелища, не сомкнется ли она за нами, как борозда корабля в безбрежном океане? Несколько крестьян, кое-как вооруженных, легко смахнут все оставшиеся следы{67}.
У французов в рядах старшего офицерского состава было столько погибших, что генералу Фезенсаку из генеральной ставки пришлось заступить на боевое дежурство, где он смог оценить состояние духа своих солдат. Он обнаружил, что в их рядах царило «уныние», ведь «до сих пор никому не удавалось так сильно пошатнуть боевой настрой армии». Но император отказывался признавать тяжелые последствия кровопролитной битвы. Как лаконично отметил Фезенсак, Бонапарт «ничего не видел и ничего не слышал»{68}.
Русские же, в том числе и Толстой, с тех пор считали Кутузова народным героем, а Бородинскую битву – важнейшей вехой Отечественной войны 1812 года. Кутузов сберег своих солдат для дальнейших сражений, нанес французам тяжелейший урон и теперь взирал на главнокомандующего Великой армии как равный. К тому же Наполеон лишился психологического преимущества – репутации непобедимого. Два его опытных маршала с ужасом подводили итоги случившегося 7 сентября: «Иоахим Мюрат рассказывал, что весь тот день император был сам не свой, а Мишель Ней говорил, что император словно забыл свое ремесло»{69}.
Чтобы оценить, какую роль дизентерия сыграла в уничтожении наполеоновской армии, сравним ее влияние с потерями в Бородинском сражении. К моменту, когда Великая армия вошла в Москву, она недосчитывалась 150 000–200 000 человек, и у этого было три причины: боевые действия, дезертирство и болезни. И хотя боевые потери и дезертиры ощутимо подточили силы армии, наибольший ущерб все же принесла дизентерия: за несколько недель до оккупации Москвы Великая армия теряла из-за болезни по 4000 солдат ежедневно, в общей сложности за тот период от дизентерии погибли 120 000 человек.
После Бородинской битвы Кутузов отошел на оборонительные позиции к востоку от Москвы, оставив город незащищенным. Но даже в покинутой русскими столице французов ждал неприятный сюрприз. Наполеону довелось входить с триумфом во многие европейские столицы, и он ожидал, что сдача Москвы пройдет по знакомой схеме: его со всеми почестями встретит делегация местных вельмож, объявит о капитуляции и вручит ключи от города.
Вместо этого, войдя в Москву 14 сентября, Наполеон обнаружил, что Кутузов демонстративно эвакуировал 250 000 ее жителей. Но на следующий день стало хуже: к осуществлению ужасающего плана приступили поджигатели. Уничтожив сначала всю пожарную технику, русские жгли город с помощью пороховых бочек. Порывы ветра раздували пламя, и вскоре весь город охватил пожар. Он уничтожил 80% построек, уцелели только каменные – Кремль, церкви и погреба. Толстой, ставивший под сомнение роль преднамеренности в человеческих делах, считал, что пожар был неминуем даже без заговора. Он писал: «Москва сгорела вследствие того, что она была поставлена в такие условия, при которых всякий деревянный город должен сгореть»[22]{70}.
Наполеоновские военачальники считали оккупацию Москвы в сложившихся обстоятельствах «бесплодной победой», а Ларрей суеверно воспринял пожар как дурное предзнаменование. Итальянскому офицеру Чезаре де Ложье город напомнил заброшенные руины древних Помпей. Оркестр императорской гвардии, входивший в Москву под марш «Победа за нами», смотрелся сардонической насмешкой. Однако Наполеон, не желавший расставаться с иллюзиями, ошибочно принимал территориальные завоевания за победу в войне. Своих генералов он и слушать не желал, настаивал, что захват бывшей столицы вынудит Александра I просить мира. Поэтому Наполеон отправил на переговоры в Санкт-Петербург послов, а сам коротал время за чтением художественной литературы и смотром войск. Иногда он начинал беспокоиться, что придется зимовать в разрушенном городе, но с позором отступать ему совсем не хотелось.
Наполеоновские офицеры, в свою очередь, не воспринимали взятие Москвы как триумф и считали, что угодили в ловушку. По их мнению, война продолжалась, а значит, Великой армии оставалось выбирать лишь из двух жизнеспособных вариантов: как можно скорее отступать, пока не ударили холода, или зимовать в Москве, чтобы весной возобновить кампанию. Но Наполеон, парализованный ложным оптимизмом, решения не принимал. Он бездельничал несколько недель кряду, а начавшийся октябрь, не по сезону теплый, ввел императора в заблуждение насчет грядущей зимы. С 14 сентября до 19 октября он предавался раздумьям, клял свою мочеполовую проблему и с нетерпением ждал капитуляции царя. Сегюр заметил, что Бонапарт «старался продлить время, проводимое за столом. Раньше его обед был простой и кончался очень быстро. Теперь же он как будто старался забыться. Часто он целыми часами полулежал на кушетке, точно в каком-то оцепенении, и ждал с романом в руках развязки своей трагической судьбы»[23]{71}.
Французские войска тоже не выигрывали от промедления главнокомандующего. Пока солдаты Кутузова набирались сил, Великую армию продолжали терзать болезни. Госпитали, которые Ларрей оборудовал в городе, вскоре были забиты солдатами, страдающими от диареи и лихорадки. Хворь и смерть неслышно качнули маятник ратной удачи прочь от Наполеона. Теперь французы были не завоевателями – они сами оказались в осаде. За чертой города на фуражирские отряды, искавшие продовольствие, нападали казаки, они перебили конную разведку, связь с Парижем прервалась. Из Москвы французы будут уходить уже не гонителями, а беглецами.
Между тем недели стояния в Москве подточили боеготовность французов. Наиболее очевидным фактором была эпидемия, которой благоволила теплая погода и антисанитария в перенаселенных французских лагерях и реквизированных домах, пострадавших от пожара. Но заметную роль сыграл и другой фактор – то самое мародерство. Город хоть и лежал в руинах, но его погреба сулили солдатам возможность поживиться. Там обнаружились запасы водки, которую мародеры распивали в ущерб своему и без того подорванному здоровью.
Этот месяц, проведенный за разграблением покинутой Москвы, сказался и на дисциплине, без которой сплоченность армии невозможна. И офицеры, и рядовые теперь помышляли только о наживе. Вели себя, по рассказам очевидцев, как жадные торгаши на большой московской ярмарке, набивали карманы всем, что блестит. К вящему огорчению Ларрея хорошая погода стояла долго, так что солдаты и думать не думали о грядущей зиме. Вместо того чтобы благоразумно озаботиться поиском шерстяной одежды, перчаток и шинелей, подбитых мехом, французы запасались шелками, побрякушками из золота и серебра, драгоценными камнями и реликвиями. Офицеры набивали трофеями целые экипажи, а пехотинцы выбрасывали полезные вещи из заплечных сумок, чтобы напихать в них безделушек. Сержант императорской гвардии Адриен Жан-Батист Франсуа Бургонь составил опись вещей, хранившихся в его ранце из воловьей кожи:
В нем лежали: несколько фунтов сахара, немного риса, печенье, полбутылки ликера, женское платье из китайского шелка, расшитое золотом и серебром, несколько золотых и серебряных украшений, среди них часть креста Ивана Великого… Кроме того, мой парадный мундир и длинная женская амазонка для верховой езды… Далее, две серебряные картины, каждая длиной в 1 пье и 8 пусов ширины… очень тонкой работы. Несколько медальонов и плевательный набор какого-то русского князя, украшенный бриллиантами. Эти вещи предназначались для подарков и были найдены в подвалах сожженных домов. Неудивительно, что ранец показался таким тяжелым![24]{72}
Даже Толстой, отнюдь не поклонник французского императора, не нашел объяснения тому, как повела себя Великая армия. Он писал, что самым простым решением было бы
не допустить войска до грабежа, заготовить зимние одежды, которых достало бы в Москве на всю армию, и правильно собрать находившийся в Москве более чем на полгода… провиант всему войску. Наполеон, этот гениальнейший из гениев и имевший власть управлять армиею, как утверждают историки, ничего не сделал этого.
Он не только не сделал ничего этого, но, напротив, употребил свою власть на то, чтобы из всех представлявшихся ему путей деятельности выбрать то, что было глупее и пагубнее всего[25]{73}.
Много раньше Толстого о том же писал Ларрей – что, хотя бы из соображений «элементарной предусмотрительности», нужно было все найденные меховые и шерстные вещи собирать и где-то складировать{74}.
Москву Великая армия покидала навьюченная бесполезной дребеденью, да еще и отрастив длинный хвост из нескольких тысяч прибившихся беженцев. То были французские граждане: коммерсанты, дипломаты, актеры, художники, – все они жили в Москве, но теперь опасались, что, вернувшись, русские их убьют. Ища защиты, они присоединились к гражданским обозам, сопровождавшим армию.
15 октября все-таки ударили морозы и восьмисантиметровым слоем лег первый снег. Внезапно осознав всю уязвимость своего положения и ошеломленный этим открытием, Наполеон принял решение уходить. В назначенный день, 18 октября, французская армия, сократившаяся до сотни тысяч человек, вышла в путь. Хаос, в котором ранним утром Великая армия покидала Москву, не имел ничего общего с дисциплинированным отступлением и куда больше напоминал библейский исход. Впереди было семь недель дантовых мучений.
Беда подстерегала французов уже в самом начале пути. Бдительный Кутузов был хорошо осведомлен о передвижениях врага. И он прекрасно знал, что французам придется выбрать одну из двух дорог, ведущих на запад. К югу лежала дорога на Калугу, идущая по сельской местности, где русские ничего не сожгли, а французы не разграбили. Она манила возможностью запастись провиантом и фуражом. К серверу лежала дорога на Смоленск, и все вдоль нее обе армии уже разорили, поэтому на обратном пути французам поживиться там было нечем.
Когда-то Кутузов испытывал трепет перед поразительными способностями Наполеона, теперь же он знал, что одержит верх над неприятелем и в итоге победит, если отрежет Великую армию от источников снабжения. Поэтому русский полководец направил войска к городку Малоярославцу и блокировал новую Калужскую дорогу в месте, где она пролегала через узкий овраг. Но Наполеон уже не жаждал полномасштабной битвы и избегал второго состязания в силе. Поэтому ограничился несколькими разведвылазками, которые русские успешно отбили. Тогда Наполеон покорно свернул на север, на дорогу к Смоленску, иллюзий насчет которой уже не питал.
Сражение под Малоярославцем, состоявшееся 24 октября 1812 г., вынудило Великую армию свернуть на Смоленскую дорогу и стало для русских ключевой победой. Эта хотя и скромных масштабов битва превратила отступление французов в бегство – отчаянную попытку опередить наступающие морозы. Сегюр писал о Малоярославце: «…злосчастное поле, на котором остановилось завоевание мира, где двадцать лет побед рассыпались в прах»[26]{75}.
Позиции Наполеона и Кутузова изменились радикально. У гениального стратега Наполеона не нашлось иного плана, кроме как бежать со всех ног. Кутузов же, наоборот, придерживался избранной стратегии четко и последовательно – он был охотником, идущим по следу раненого, но опасного дикого зверя. Загонять его в угол Кутузов не собирался, ведь тогда все еще очень опасный зверь мог и напасть. Охотники в таких случаях следуют за своей жертвой на безопасном расстоянии, пока зверь не упадет от изнеможения. Тут-то к нему и можно приблизиться, чтобы нанести последний смертельный удар.
Но на тернистом пути в Смоленск французы столкнулись с врагом еще непримиримее Кутузова. С наступлением холодов разбушевалась смертельная эпидемия очередной болезни. Это был сыпной тиф. Дизентерия, терзавшая Великую армию по дороге в Москву, убила, предположительно, около трети солдат, бóльшая часть остальных погибла от тифа во время отступления. Из 100 000 человек, покинувших Москву, выжило меньше 10 000. Исходя из показателей смертности, историк Стефан Талти назвал эту эпидемическую катастрофу «вымиранием, которое в мировой истории едва ли можно с чем-то сопоставить»{76}. И причиной такой смертности стали не боевые действия.
Дизентерия, как все желудочно-кишечные инфекции, идет на убыль с наступлением холодов, которые затрудняют передачу патогена. А вот сыпной тиф ведет себя иначе. В зимний сезон армия на марше – идеальная среда для любой болезни, передающейся через вшей. Сто тысяч озябших солдат, забившихся в полсотни грязных биваков, весьма способствовали распространению тифа. То, что связь этого заболевания с военной средой была очевидна, подтверждают его названия, принятые в XIX в.: «армейский мор», «лагерная лихорадка», «солдатская чума».
Сыпным тифом невозможно заразиться при прямом контакте, воздушно-капельным или фекально-оральным путем. Механизм передачи этой болезни завязан на сложном взаимодействии людей, нательных вшей и бактерий риккетсий (
Вошь, зараженная риккетсиями, не вводит бактерии непосредственно в кровоток, как это делают комары. Вместо этого, питаясь, вошь выделяет фекалии с микробами. А также вводит в рану вещество, которое вызывает раздражение и зуд. Обычно зуд заставляет человека почесать место укуса, из-за чего экскременты вшей попадают в ранку, провоцируя заражение. Расчесывания вынуждают вшей перемещаться на лицевую сторону одежды, что облегчает миграцию на другие тела, где вши устраивают новое гнездовье. Эта последовательность выполняет важную функцию в механизме передачи тифа, поскольку вши разносят заразу не очень эффективно. Летать они не могут и перемещаются на очень небольшие расстояния, куда доползут. Поэтому, чтобы поддерживать параллельные цепочки инфекционного процесса, вшам требуется тесный контакт между людьми.
В пути по старой Смоленской дороге условия для вшей и их микроскопических паразитов сложились идеальные. Холодало, и солдаты наматывали на себя все больше слоев одежды. Вшам, которые предпочитают швы и складки, гнездоваться в таких нарядах было только сподручнее. Там насекомые крепко цеплялись за ткань лапками, как будто специально созданными так, чтобы максимально обезопасить своих владельцев. На счастье вшей, солдаты раздевались редко и на протяжении всех 83 дней, которые длился поход, не мылись и одежду не стирали. Пытаясь согреться, они еще и жались друг к другу на привалах, на ночлегах, сидя у костра, пока ели, и в снегу, где спали, присев на корточки. Такая скученность открыла вшам безграничные возможности для перемещений. Итогом стала массовая завшивленность, на одного солдата приходилось около 30 000 паразитов. Из многочисленных невзгод, сопровождавших то отступление, выжившим больше всего запомнился нестерпимый зуд от укусов вшей:
Вечером, когда мы толпились у лагерных костров, жизнь возвращалась к насекомым, досаждавшим нам самым нестерпимым образом. ‹…› Такого рода напасть… превратилась в настоящую пытку, воздействие которой усиливалось внушаемым ею отвращением. ‹…›
C началом отступления оно превратилось в настоящее бедствие. Да и как могло быть иначе, если в стремлении избежать смертельного холода ночи мы не только не снимали одежды, но и старались прикрыться любыми оказывавшимися в досягаемости лохмотьями, коль скоро каждый почитал за счастье занять любое место на бивуаке, освобожденное другим, или в жалкой избе, где мы, бывало, находили пристанище? Эти паразиты размножались с ужасающей скоростью. Рубахи, жилеты, мундиры – все кишело ими. Жуткая чесотка не давала нам спать полночи и доводила до безумия. Она становилась настолько нестерпимой, что, царапая себя до крови, я раздирал кожу спины, но жгучая боль… казалась даже приятной в сравнении с чесоткой. Все мои товарищи находились в таком же положении[27]{77}.
Едва ли людям могло служить утешением то обстоятельство, что терзавшие их паразиты тоже вскоре погибнут.
К середине ноября температура упала до –23 ℃, дул сильный пронизывающий ветер, а снег «будто саваном окутал войска»{78}. Ослепленные сиянием снега, замерзшие до полусмерти солдаты со свисающими с бород сосульками снимали одежду с трупов. Самый простой способ спровоцировать эпидемию. Врачи тех времен настоятельно рекомендовали не использовать чужую одежду: «лучше лишний раз не касаться одежды тех, кто может быть поражен этой лихорадкой»{79}.
Когда риккетсии попадают в кровоток человека, кровеносная и лимфатическая системы разносят их по мелким капиллярам внутренних органов, таких как мозг, легкие, почки и печень. Оказавшись там, бактерии проникают в эпителиальные клетки, выстилающие кровеносные сосуды, и начинают размножаться путем деления. Бактерий в клетках хозяина становится все больше, и в конце концов они растворяют клетки изнутри или прорывают их мембраны. Бактерии-паразиты попадают в соседние ткани и снова запускают процесс деления и разрушения хозяйских клеток. Первые симптомы заражения возникают после 10–12 дней инкубационного периода: высокая температура 39–40 ℃, характерные высыпания, сильные головные боли, тошнота, озноб и боль в мышцах. Области спины и паха пронзает острая боль, тело начинает источать запах, напоминающий аммиачный.
Постепенно бактерий в жизненно важных органах становится так много, что их скопления затрудняют кровообращение. Из-за этого начинаются кровоизлияния, сосудистая дисфункция и нарушение важнейших процессов в организме. У больных синеют губы, пересыхает язык, их мучает жажда, глаза наливаются кровью, взгляд стекленеет, затем начинается непрерывный сухой кашель и жидкий стул, черный от крови и невыносимо зловонный. Больной утрачивает контроль над мышцами. Возникающая в результате атаксия послужила источником двух диагностических названий болезни – адинамическая лихорадка и нервная лихорадка. Оба отсылали к шаткой походке пациентов и угасанию подвижности.
Вдобавок ко всему из-за поражения дыхательной системы у больного развивается бронхиальная пневмония – легочные альвеолы заполняются жидкостью, возникает одышка и кислородное голодание. Закупорка кровеносных сосудов провоцирует гангрену, почернение пальцев рук и ног, а повреждения центральной нервной системы вызывают спутанность сознания, судороги и бред.
В полевых госпиталях Великой армии тифозные пациенты нарушали покой приступами хохота, внезапными криками и оживленными диалогами с воображаемыми знакомцами. Этимологически название болезни восходит именно к этому состоянию затуманенного сознания: тиф в переводе с греческого значит «туман» и «умопомрачение».
Поскольку тиф поражает сразу несколько систем организма, в агонии симптоматика меняется с калейдоскопическим разнообразием, и точно выяснить, что именно привело к смерти, невозможно. Один бельгийский хирург, оказавшийся в России вместе с наполеоновской армией, заметил, что конец наступал «молниеносно»{80}. Обычно причиной смерти становился отек мозга (при энцефалите) или сердечная недостаточность. Французская армия продолжала отступление, и при этом в ее рядах росло количество самоубийств, что объясняется и психическим воздействием болезни, и усугублявшимся всеобщим отчаянием.
Тиф – болезнь исключительно заразная и крайне опасная, до появления антибиотиков он неизменно показывал очень высокий уровень смертности, более 50%. Но во время французского отступления зимой 1812-го уровень смертности был еще выше, поскольку суровые условия не оставляли шансов на выздоровление и восстановление сил.
Тем более что антисанитария, царившая в Великой армии, превратила ее в гигантскую чашку Петри, где шла конкуренция между несколькими видами микробов. Осенью, из-за холодов, дизентерия заметно сдала позиции. Но венерические болезни, гепатит и диарея терзали французов все так же. В результате недавних исследований выяснилось, что войска Наполеона были поражены еще и окопной лихорадкой – тяжелой, но зачастую не смертельной болезнью, которую, как и тиф, переносят вши. То есть многочисленные сопутствующие заболевания усугубили страдания отступающих французов и подорвали их сопротивляемость.
Кроме того, хорошо известно, что сыпной тиф особенно опасен, когда распространяется среди людей, страдающих от недоедания. Благодаря ученому XIX в. Рудольфу Вирхову нам известно, что нередко это заболевание называли еще «голодный тиф», и более чем оправданно. Пример тому можно найти в истории Ирландии, где голод и сыпной тиф шли рука об руку на протяжении всей череды кризисов, начавшихся в конце XVIII в. и завершившихся картофельным голодом 1846–1848 гг. В 1868 г. Вирхов писал: «Вот уже двести лет Ирландию можно считать главным очагом голодного тифа. Не будет преувеличением сказать, что опустошение, принесенное язвой египетской, сопоставимо с тем, что с 1708 года претерпевает Ирландия во время очередного визита этой самой зловещей заразы – сыпного тифа. Ни одна страна в мире даже отдаленно не сравнится в этом отношении с Ирландией»{81}. Эпидемия тифа началась в Ирландии из-за того, что урожай картофеля уничтожил паразит, но затем она перекинулась и на континент, сильнее всего разорив Фландрию и Верхнюю Силезию.
То же произошло и во время бегства Великой армии: условия, в которых отступали французы, привели к тому, что в путь с ними пустились трое из четырех всадников Апокалипсиса – Голод, Чума и Война. Дорога на запад, ведущая к Смоленску и далее к реке Неман, не давала никаких возможностей поддерживать нормальную жизнь. Местность, и так уже разграбленная, теперь промерзла, покрылась глубоким слоем снега и коркой льда. Раздобыть хоть что-то для пропитания стало невозможно, французам пришлось столкнуться с голодом.
Поплатиться за все ошибки в ходе отступления пришлось даже раньше, чем предполагали в штабе Наполеона, потому что марш замедлился и превратился в мучительное ковыляние. Армия еле тащилась, потому что солдаты проваливались в сугробы и поскальзывались на льду. Едва тянули и немногочисленные лошади, поскольку никто не потрудился подковать их на зиму подковами с шипами. Так что лошади продвигались не быстрее людей, но еще и скользили, то и дело падая.
Передовые отряды во главе колонны продвигались с трудом, но положение тех, кто шел следом, они осложняли еще больше. Утоптанный снег превращался в ледяную корку. К тому же после авангарда на дороге оставалось множество препятствий, мешавших проходу остальной колонны. По разным причинам – от болезней, истощения, переохлаждения и обезвоживания – и люди, и лошади умирали прямо на ходу. Их тела так и оставались лежать на дороге. Тягловых лошадей становилось все меньше, и солдаты бросали повозки, кессоны, лафеты и пушки. Выбрасывали из ранцев добычу с «московской ярмарки», чтобы хоть немного облегчить себе путь. Многие избавлялись от ружей и патронов, от которых людям с окоченевшими пальцами не было никакой пользы.
Дорога была усеяна мертвыми телами и выброшенными вещами, их тут же заметало снегом, и они превращались в опасные препятствия. Колонна растягивалась, замыкающий отряд отставал от передового уже на сотню километров. 6 ноября ситуация стала значительно хуже: столбик термометра опустился еще ниже, а метель нанесла метровый слой снега.
В сложившейся обстановке у солдат осталась лишь одна цель – выжить. Они пытались раздобыть пищу и все больше впадали в отчаяние. Добыть пропитание у местного населения или в полях не представлялось возможным, потому что выход из колонны означал верную гибель. С флангов отступающую армию преследовали казаки и без промедления убивали всех, кто отставал от колонны или выходил из нее на поиски снеди. Голодные солдаты стали питаться кониной. Всякий раз, отрезав кусок от туши, солдат делал привал, чтобы развести костер и поджарить мясо. Лошадей становилось все меньше, и люди уже отрезали куски от живых животных, смешивали со снегом их кровь и пили. Такие трапезы возбуждали всеобщую зависть, поэтому еду надо было заглатывать быстро, пока не отняли. В своих воспоминаниях де Монтескье-Фезенсак рассказывал, что человек с куском мяса в руке мог считать себя счастливцем, «если товарищ не отобрал у него этот последний источник сил. Наши оголодавшие солдаты без колебаний отнимали провизию у любого, кто попадался на пути, и если заодно не отбирали одежду, можно было сказать, что ему повезло. Опустошив целую страну, мы оказались принуждены уничтожать самих себя». Теперь Великая армия представляла собой не вооруженные силы, а все убывающую ораву свирепых оборванцев. Дорога на Смоленск стала для французов полем битвы, где они сражались друг против друга. «Чтобы уничтожить нашу армию, – продолжает де Монтескье-Фезенсак, – вполне хватило одного только голода, без всех тех бедствий, которые последовали за ним»{82}.
То, как он описывает людей под своим командованием, исчерпывающе иллюстрирует распад Великой армии, превратившейся
в беспорядочную толпу солдат без оружия, едва державшихся на ногах, валившихся рядом с трупами лошадей и безжизненными телами товарищей по несчастью. Весь их облик нес на себе печать отчаяния: глаза запали, черты заострились, лица черны от грязи и копоти. Вместо обуви – обрывки овечьей шкуры или сукна, намотанные на ноги. Головы повязаны тряпьем, плечи укрывают попоны, женские подъюбники да горелые шкуры, содранные с животных. Когда кто-то падал, товарищи тут же снимали с него все лохмотья, чтобы надеть на себя. Бивак наутро напоминал поле после битвы, где просыпаешься среди трупов тех, с кем рядом ночью уснул{83}.
Последней стадии деградации Великая армия достигла в тот момент, когда люди начали поедать друг друга. Разобщенность была уже настолько глубокой, что все воевали против всех. Когда пали последние табу, голодные люди вкусили человеческой плоти. Сержант Бургонь, сам хоть и открестившись от каннибализма, сочувствовал той страшной нужде, что толкала на столь чудовищные поступки. Пряча истинное суждение за грубоватым солдатским юмором, он пишет: «Я уверен, что, если б не нашел конины, и сам стал бы есть человеческое мясо. Чтобы понять это, надо самому испытать муки голода, а не нашлось бы человека, мы готовы были съесть хоть самого дьявола, будь он зажарен»[28]{84}.
Сыпной тиф, который от грязи, холода и голода лишь расцветает, прорежал французские шеренги с 18 октября, когда Великая армия покинула Москву, до 11 декабря, когда остатки войска вновь оказались у реки Неман. На протяжении этих недель, пока длилось французское бегство, тифозные бактерии неумолимо разносились по рядам армии, уже не способной вести военные действия. От исходного полумиллиона к 1 ноября у Великой армии осталось 75 000 человек. 9 ноября, когда она достигла Смоленска, это число сократилось до 35 000, затем, 26 ноября, на переправе через реку Березину, составляло 15 000. Когда же уцелевшие французские солдаты в одних лохмотьях переправлялись через Неман, их было не больше 10 000 человек.
Наполеон предпочел не дожидаться развязки трагедии. 5 декабря в сопровождении охраны он инкогнито умчался в Париж на санях, бросив своих солдат на произвол судьбы.
Наполеоновская кампания 1812 года наглядно показывает, что войны могут провоцировать эпидемии, поскольку создают санитарные и продовольственные условия, идеальные для болезней. Но в то же время эта история служит доказательством, что причинно-следственная цепочка функционирует и в обратном направлении, – иными словами, эпидемии могут влиять на ход войны. В России дизентерия и сыпной тиф совместными усилиями уничтожили крупнейшую на тот момент армию и принесли победу императору Александру I.
И если желтая лихорадка в Сан-Доминго остановила расширение наполеоновской империи на запад, то дизентерия и сыпной тиф тем же самым образом помешали ее продвижению на восток. Эти два заболевания сыграли значительную роль и в смене политического режима во Франции. После фиаско в России Наполеон сдал окончательно и уже больше не мог собрать армию, сопоставимую по мощи с Великой.
Триумф Александра I прибавил Наполеону врагов, поскольку миф о его непобедимости, некогда так устрашавший неприятеля, рухнул. Прекрасный пример тому – немецкое национальное «пробуждение», когда благодаря таким интеллектуалам, как философы Иоганн Фихте и Фридрих Шлегель, началось возрождение германского самосознания. Историк Чарльз Эсдейл метко подвел итог наполеоновским войнам, после которых, на его взгляд,
и Европа, и весь мир стали совершенно другими. До 1789 года Франция, бесспорно, была сильнейшей среди великих держав… однако к 1815 году этому пришел конец. Франция все еще располагала значительными внутренними ресурсами, но появление нового Германского союза… гарантировало, что никакое господство над «третьей Германией», которая имела ключевое значение в наполеоновской империи… впредь невозможно. За океаном тем временем львиную долю колониальной французской империи смело заодно с испанским влиянием на материковой части Центральной и Южной Америки. По иронии судьбы величайший в истории Франции герой привел ее к полному краху на международной арене. В результате Британия приобрела господство на море, а остальная Европа увидела, как зарождается нечто, что впоследствии станет даже большей угрозой ее безопасности, чем некогда Франция{85}.
Выходит, что Русская кампания сыграла не последнюю роль в крушении французского господства в Европе и в мире. А решающим фактором такого исхода оказалась болезнь.
Глава 10
Парижская школа медицины
Неправильно изучать эпидемии, просто исследуя одно инфекционное заболевание за другим. Целый ряд явлений возник именно по причине того, что западное общество на определенном этапе сталкивалось с тем или иным эпидемическим заболеванием. Одно из ряда этих явлений мы здесь уже обсуждали – развитие стратегий здравоохранения для защиты общества от заразных болезней. В рамках этой темы мы рассмотрели первые формы здравоохранения: суровые противочумные меры, реализованные в виде карантинов, лазаретов и санитарных кордонов, обеспеченных военными силами. Оспа, как и чума в свое время, тоже инициировала развитие нового и крайне важного направления в здравоохранении – вакцинации, у истоков которой стоял Эдвард Дженнер. Общественное здравоохранение – неотъемлемая часть истории эпидемий, и мы еще не раз будем говорить о нем в свете других стратегий защиты здоровья населения, помимо карантина и вакцинации.
Другое важное явление – история развития врачебного мышления. Ведь параллельно истории эпидемий происходило становление научной медицины, которая претерпела несколько воплощений на пути от гуморальной теории до современной биомедицинской парадигмы. С гуморальной теорией, запечатленной в трудах Гиппократа и Галена, мы познакомились в главе 2, а в следующих главах поговорим об антисанитарной теории болезней, о теории контагиозности, то есть способности болезней передаваться при контакте, и о микробной теории. Но сперва обратимся к другому поворотному моменту в истории развития медицинской науки, который имел место в Париже в период между вспыхнувшей в 1789 г. Французской революцией и серединой XIX в., – это явление повсеместно известно как Парижская школа медицины.
Роль Парижской школы настолько велика, что иногда ее, греша чрезмерным лаконизмом, называют переходным звеном между средневековой медициной и современной. Чтобы понять, что же произошло тогда в Париже, рассмотрим три аспекта, обеспечивших поворот в новом направлении: 1) кризис гуморальной парадигмы Гиппократа и Галена, чьи идеи столкнулись с серьезными проблемами в XVII–XVIII вв.; 2) философские и организационные предпосылки, сделавшие возможным возникновение Парижской школы; 3) последствия и недостатки медицинских новшеств, появившихся в Париже.
Первое воплощение научной медицины сформировалось в Античности, когда Гиппократ и его последователи установили постулат о естественном происхождении болезни, отринув магические объяснения ее причин, как божественные, так и демонические. Это имело огромное значение для медицинской эпистемологии, для поиска ответов на вопросы: какие знания доступны медицинской науке? Как она может получить их? Каковы источники медицинских знаний?
Корпус Гиппократа предписывал черпать знания о болезни из непосредственного наблюдения за больным. Поэтому предполагалось, что врач, исповедующий гуморальную теорию, должен находиться у постели пациента. Ведь источник медицинских знаний именно там, а приобретаются они в процессе наблюдения за организмом пациента. Эта доктрина диктовала четкую программу подготовки врачей. Медики гиппократовского толка осваивали ремесло, странствуя с опытными врачами, под наставничеством которых занимались преимущественно наблюдением за процессом лечения.
Следующим этапом развития научной медицины стал галенизм. О нем рассказывается в главе 1. В трудах Галена гуморальная теория уже гораздо меньше опиралась на непосредственные наблюдения за пациентами и больше полагалась на авторитет древних текстов, по мнению Галена, практически непогрешимых. Труды древних греков можно было бережно уточнять, и Гален полагал, что справляется с этой задачей лучше, чем кто-либо, а поставить эти труды под сомнение было немыслимо. Смена парадигмы или принципиально новый подход для Галена были невозможны. Он воспринимал медицинское знание как исчерпывающий и непререкаемый комментарий к текстам Гиппократа, такой подход часто называют книжной медициной. То, как Гален воспринимал медицинское знание, закономерно сказалось и на преподавании врачебной науки. Под влиянием Галена медицинское образование стало по большей части основываться на скрупулезном чтении древних текстов в оригинале и лекциях на латыни, посвященных интерпретации классиков.
Один из первых вызовов, брошенных галенизму, оказался и самым принципиальным. Автором этого труда был швейцарский врач и алхимик Парацельс (1493–1541), заслуживший прозвище Мартин Лютер от медицины, потому что в разгар Реформации отверг авторитет древних текстов и собственными медицинскими теориями оказал глубокое влияние на религиозные представления. В своих трактатах Парацельс взывал не столько к ученым врачам, сколько к цирюльникам-хирургам и аптекарям, потому что считал традиционное врачебное искусство своей эпохи, элитарное и книжническое, порочным натурализмом, который тщился вернуть больному здоровье исключительно материалистическими методами. Парацельс же предлагал другую концепцию философии медицины, согласно которой первопричина болезни крылась в божественной и духовной сферах макрокосмоса, а непосредственная причина – в микрокосмосе организма и его взаимодействиях с природой. Врач, исповедовавший учение Парацельса, действовал как посредник между пациентом и сверхъестественными силами. В терапевтическую практику Парацельс ввел лекарства, полученные в результате дистилляции, и заместил ими кровопускание и фитотерапию, посредством которых врачи традиционной школы пытались восстановить равновесие гуморов.
Поделиться книгой: