Помоги проекту - поделись книгой:
Белые жители Сан-Доминго были поглощены новостями из Парижа, которые сеяли между ними раздор. Пока на севере пылали плантации, их управляющие вели в Кап-Франсе ожесточенные, но крайне несвоевременные споры о том, что же предпринять. В общем, реагировали они с большим запозданием, и у повстанцев было достаточно времени, чтобы организоваться, завербовать новых соратников и вооружиться. Нерасторопность белых во многом и обеспечила восстанию успех.
Но когда рабовладельцы и их сторонники от слов все же перешли к делу, это выразилось все в тех же насилии и непримиримости. Отказавшись вести переговоры с «мятежными неграми», Колониальная ассамблея потребовала безоговорочной капитуляции. После этого ультиматума восстание стало революцией.
Теперь все зависело от отношения властей во Франции. Отринув возможность компромисса, немногочисленная элита, ставшая таковой благодаря цвету кожи, осознавала, что не в состоянии одолеть народные массы рабов, которые под предводительством Лувертюра продолжали вооружаться, объединяться и организовываться. Все свои надежды плантаторы возлагали на Законодательное собрание, которое могло бы отправить в Кап-Франсе войска, чтобы подавить мятеж и восстановить рабство.
На их беду, с 1789 по 1792 г. Французская революция шла по пути неуклонной радикализации, пока власть в Законодательном собрании не досталась двум политическим группировкам – жирондистам и якобинцам. И те и другие придерживались мнения, что упразднение во Франции дворянства означает и упразднение белой знати в Сан-Доминго. В 1792 г. Законодательное собрание уточнило позицию по вопросу рабства на плантациях и отправило в Кап-Франсе двух комиссаров: Леже-Фелисите Сонтонакса, который был за отмену рабства, и Этьена Польвереля – сторонника реформы. Объединив усилия, они смогли изменить политическую жизнь в колонии.
Им обоим претила идея рабства, но в своих решениях Сонтонакс и Польверель руководствовались еще и рациональными соображениями. Они отчаянно пытались отразить контрреволюционное вторжение в Сан-Доминго Испании и Британии, которые опасались, что восстание может перекинуться на их владения. Основные соперники Франции в колониальном первенстве хотели подавить опасный прецедент, по итогам которого темнокожие могли обрести свободу и автономию. Решимость двух главных врагов революции подкрепляло еще и то обстоятельство, что Сан-Доминго была колонией исключительно богатой, и удар по ней неизбежно сказался бы на всей революционной Франции.
Чтобы отвести угрозу со стороны Испании и Британии, комиссары действовали дерзко и решительно – им нужно было сплотить рабов во имя защиты Французской республики. В 1793 г. они по собственной инициативе издали декреты, согласно которым все невольники получали свободу и полноценное гражданство Франции. После этого Лувертюр и его войска присягнули на верность Республике, которая их освободила. В свою очередь Сонтонакс и Польверель снабдили Лувертюра и его людей оружием.
Чтобы добиться одобрения своего плана в Париже, Сонтонакс и Польверель отправили в Национальный Конвент (сформирован после самороспуска Законодательного собрания) делегацию из трех человек: белого, мулата и бывшего раба Жан-Батиста Белле. Конвент, где в то время доминировали левые якобинцы, встретил Белле и его доклад о равенстве рас в Сан-Доминго бурными аплодисментами. Сразу затем, 4 февраля 1794 г., Конвент издал один из важнейших документов Французской революции, знаменитый декрет о ликвидации рабства негров в колониях, который гласил: «Национальный Конвент провозглашает, что рабство негров в колониях отменяется; в связи с этим он постановляет, что все жители колоний без различия расы являются французскими гражданами и пользуются всеми правами, установленными Конституцией»{40}. Возмещать рабовладельцам ущерб не планировалось.
Но в долгосрочной перспективе эта вольная висела на волоске еще целое десятилетие, потому что летом 1794 г. маятник революции качнулся вправо. 27 июля во Франции произошел переворот против царившей эпохи террора, якобинцы были свергнуты. Робеспьера и его ближайших соратников казнили, а тех, кто поддержал освобождение рабов, отстранили от власти. Сменившиеся затем три режима не пытались обратить ход революции вспять. В этом смысле они не были контрреволюционными, однако стремились остановить революцию в пользу стабильности и порядка. К тому же революционная Франция постоянно находилась в состоянии войны и потому все сильнее зависела от армии и от того, кто ее возглавлял, – военачальника с Корсики Наполеона Бонапарта (рис. 8.2).
Наполеон, ставший первым консулом, за событиями в Сан-Доминго наблюдал с неприязнью. Освобождение снизу, смешение рас – все это было ему глубоко отвратительно. Наполеон считал, что темнокожие не способны к самоуправлению. Так же, как королевства Испании и Британии, он опасался, что восстание рабов в Сан-Доминго повредит рабовладельческим хозяйствам в других заморских владениях Франции: на Гваделупе, Мартинике, Реюньоне и в Гвиане. Наполеон ратовал за сохранение расовых ограничений, лелеял план подавления мятежа и восстановления рабства. Его намерения стали ясны, когда он приказал выслать с острова всех белых союзников Лувертюра, а также белых женщин, обвиненных в том, что состояли в близкой связи с цветными и черными. Лувертюр к тому моменту уже был губернатором Сан-Доминго, но Наполеон считал его дерзким негром, запрыгнувшим не на свой шесток, забывшим, где его место.
Рис. 8.2. Жак Луи Давид. Император Наполеон в рабочем кабинете в Тюильри (1812). Национальная галерея искусств, Вашингтон
Кроме того, Наполеона бесил политический стиль, которому следовал его заклятый враг, потому что стиль этот очень напоминал его собственный. В пределах своих куда меньших владений Лувертюр был блестящим военачальником и авторитарным диктатором, известным не только под прозвищем Черный Спартак, но и под прозвищем Черный Наполеон. И хотя формально Сан-Доминго все еще был французской колонией, даже несмотря на десятилетие непрестанных бунтов, при Лувертюре он держался словно независимое государство. Колония обзавелась собственной конституцией, налаживала отношения с другими странами, не особо считаясь с интересами Франции, и провозгласила Лувертюра пожизненным генерал-губернатором. Конституция Сан-Доминго, с одной стороны, признавала зависимость от Франции, а с другой – декларировала, что остров живет по собственному уставу, на острове и учрежденному.
Столь демонстративное самоуправство граничило с госизменой. А это было неприемлемо, потому что для французской экономики остров имел огромное значение. Наполеон надеялся вернуть в оборот богатые плантации Сан-Доминго. Для этого он намеревался даровать земли острова своим верным сторонникам, финансировать возмещение ущерба, нанесенного угодьям, и возобновить производство. Поэтому он заполонил Морское министерство и Министерство колоний ярыми поборниками рабства и приступил к подготовке масштабной военной экспедиции. Он писал, что рад уступить «настойчивым доводам господ, живущих в Сан-Доминго»{41}.
Первый консул имел и грандиозные геополитические амбиции. Наполеон, неустанно стремящийся расширить свои владения и прославиться в веках, дерзко помышлял о том, чтобы вернуть Франции колониальные позиции в Северной Америке. Подавив ненавистное негритянское восстание на Сан-Доминго, он мог бы использовать остров для переброски французских войск в Луизиану и выше по течению Миссисипи. При этом Франция могла бы обогатиться и одолеть Великобританию в соперничестве за власть. А поскольку на свою гениальность и интуицию Наполеон полагался охотнее, чем на детальные планы, все частности были отложены на потом. Главное, что первый шаг на пути превращения Франции в североамериканскую державу был очевиден: надо убрать черных, которые встали между первым консулом и его устремлениями. Близилась война с Лувертюром.
В корне неверно рассматривать столкновение Наполеона и Лувертюра просто как противоборство между рабством и свободой или между белым шовинизмом и расовым равноправием. Лувертюр был прагматиком и вынашивал план гибридной плантационной системы, полусвободного режима. В будущем, которое он воображал, богатые белые, состоятельные цветные и избранные черные, поняв, что сотрудничество в их интересах, станут инвестировать в сахарный тростник и управлять рабочими так, чтобы они оставались покорны. Лувертюр считал, что при новой системе работники должны иметь право самостоятельно выбирать работодателя и жить, не опасаясь телесных наказаний. С другой стороны, темнокожих и мулатов, формально ставших свободными, можно будет в случае чего принудить к исправному труду за небольшую плату, а также запретить им перебираться в города. Лувертюр опасался, что рабочие с плантаций стали воспринимать как рабство любой сельскохозяйственный труд и, став свободными, погрязнут в безделье.
Первоочередной задачей он ставил восстановление продуктивности Сан-Доминго всеми доступными способами, кроме повторного порабощения, расовой сегрегации и французского господства. У него имелись свои, довольно неоднозначные, идеи насчет развития плантаций. Ведь Лувертюр был не только бывшим рабом, но и преуспевающим плантатором, который и сам использовал принудительный труд, а когда-то даже владел рабами. К тому же в числе его ближайших советников были бывшие рабовладельцы. Лувертюр отстаивал не социальное равенство и политическую свободу, а жесткую автократию, посредством которой можно было бы установить суровый порядок, необходимый для возрождения мощной экономики, пострадавшей от длительного периода военных стычек и разора. Губернатор Лувертюр повелевал и жизнью, и смертью своих подданных. Он был грозным правителем с железной рукой, и тонкий политический расчет Наполеона учитывал это обстоятельство. Первый консул предположил, что своей авторитарностью Черный Спартак отвратил от себя немало соратников и, вероятно, многие из них охотно переметнутся на сторону Франции, если скрыть от них намерение восстановить рабство.
Лувертюр опасался, что бывшие невольники, взявшись делить между собой земли Сан-Доминго, разобьют их на маленькие участки и станут выращивать там что-то для пропитания, отнюдь не сахарный тростник. Он считал, что в таком случае экономика острова обречена. Поэтому Черный Наполеон не поддержал лихой лозунг за полную свободу, выдвинутый черными повстанцами в 1794 г., когда их освободили от рабства. Его целью был своеобразный полусвободный режим с наемным трудом, всеобщим равенством перед законом независимо от цвета кожи и национальной независимостью.
Весной 1801 г., заручившись поддержкой Британии и США, Наполеон собрался нанести решающий удар. Он сообщил министру иностранных дел, что намерен «сокрушить правительство темнокожих», и написал зятю, генералу Шарлю Виктору Эммануэлю Леклерку: «Избавьте нас от этих напыщенных африканцев, и больше нам не о чем будет мечтать»{42}. Не поскупившись, Наполеон подготовил армаду из 65 кораблей, которые должны были выйти из семи портов, неся на борту несколько десятков плантаторов, бежавших из-под власти Лувертюра, около 30 000 солдат и полный комплект военных моряков. Эта флотилия вышла в море под командованием Леклерка в декабре 1801 г. – для начала. Это был первый эшелон, весной в Сан-Доминго отправилось 20-тысячное подкрепление.
Коварный оппортунист Наполеон велел своим генералам, Леклерку и Рошамбо, самим решать, как и когда отменить на острове освобождение рабов. Задачей номер один было восстановление французского господства над строптивой колонией. Уже затем Леклерк мог бы неспешно возвращать рабство, полагаясь на собственную оценку противодействия, которое вызовет этот процесс. Цель была поставлена, а темп ее реализации должна была определить практика.
Бойцы поднимались на борт в приподнятом настроении. Победа казалась делом решенным, и солдаты верили, что она обеспечит им продвижение по службе, откроет коммерческие перспективы и обогатит. Главный экспедиционный врач Николя Пьер Жильбер вспоминал, что, когда о плане вторжения узнала широкая общественность, жаждущие отправиться в новое Эльдорадо буквально осаждали военное министерство. Но все пошло не по плану, и, как оказалось, на пути к предстоящей победе и успехам стояли отнюдь не только революционеры.
Произошло ошеломляющее и неожиданное поражение. Наполеоновское вторжение на Гаити провалилось по многим причинам. Одной из них было то, что бывшие рабы воевали на свой манер. Франция отправила на остров регулярную армию, обученную и оснащенную для ведения военных действий в условиях Европы, совершенно не готовую к войне в тропиках против всего населения. Наполеону и его генералам противостоял народ с собственными политическими идеалами, религиозными убеждениями и прекрасно осознающий, что в случае поражения его истребят. Противостояние в Сан-Доминго сопровождалось откровенными зверствами, потому что для обеих сторон это была война на уничтожение.
Вторая причина провала экспедиции заключалась в том, что французские войска столкнулись уже не с теми мятежными рабами, которые в 1791 г. одолели плантаторов, вооружившись лишь мачете. В феврале 1802 г., когда Леклерк высадился в Кап-Франсе, войска Лувертюра состояли из дисциплинированных отлично экипированных ветеранов. К тому же их командиры, в том числе сам Лувертюр, Жан-Жак Дессалин и Анри Кристоф, блестяще разбирались в вопросах стратегии и тактики. Они хорошо знали труднопроходимый рельеф острова и использовали его для внезапных атак, после которых скрывались в лесу.
Лувертюр понимал, что для победы ему нужно оттягивать генеральное сражение с армией Леклерка в течение двух-трех месяцев, пока не начнется летний сезон дождей. Чтобы одолеть наполеоновскую армию в открытом столкновении, повстанческим силам не хватало огневой мощи и подготовки, поэтому было гораздо разумнее донимать французов набегами и дожидаться лета – тогда европейской армии будет противостоять сам гаитянский климат. Стратегия Лувертюра опиралась на его собственный обширный опыт в области, скажем так, медицинской климатологии Сан-Доминго. Лувертюр не получил систематического образования, но некоторое время работал в иезуитской больнице, где почерпнул сведения об африканских лечебных практиках и приобрел интерес к вопросам здравоохранения.
Поэтому Лувертюр прекрасно знал, что, оказавшись на острове впервые, европейцы летом мрут от желтой лихорадки, а темнокожие мужчины и женщины неизменно остаются здоровыми. Еще он считал, что эта болезнь возникает из-за миазмов – отравленной окружающей среды. Поэтому и стратегия была выбрана соответствующая: дать возможность гаитянскому лету уничтожить французов ядовитыми парами. В этом смысле Лувертюр был верен наследию Макандаля. Он тоже намеревался победить Францию и освободить Гаити с помощью яда. Это классический пример «оружия слабых» – термин, который политолог Джеймс Скотт предложил в одноименной книге. Одно из недавних исследований подтвердило, что Лувертюр «знал, когда и где враги из Европы могут стать жертвами лихорадки. Он… знал, что если в сезон дождей удержит белых в районе портов, в низинах, то они там же и перемрут. Он писал Дессалину: "Не забывай, что, пока мы дожидаемся сезона дождей, который избавит нас от врагов, из оружия у нас есть лишь пожар да погром"»{43}.
Чтобы запутать французов, Лувертюр всецело полагался на два насущных источника сведений. Первый – его детальное знание медицинской топографии и климата Гаити. Второй – обширная разведывательная сеть, которую он организовал, чтобы отслеживать передвижения захватчиков. То, что летом холмы и горы для здоровья гораздо благоприятнее, чем города и долины, французы тоже знали, но они недооценивали опасность желтой лихорадки и никак не ожидали такой жестокой эпидемии, которая разразилась в 1802–1803 гг. К тому же Лувертюр понимал, что у Леклерка в приоритете защита портов, особенно Кап-Франсе, потому что они обеспечивают связь с Францией, снабжение и подкрепление. Потеря портов означала потерю всей колонии. Следовательно, стратегия Леклерка могла быть только такой: охрана хорошо укрепленных городов и регулярные поисково-карательные вылазки вглубь острова с расчетом в итоге стремительно победить врага в одной масштабной решающей битве.
Учтя все это, Лувертюр выстроил контрстратегию на уклонении от разгромной битвы и дальновидно взял в главные союзники время и болезни. Если ему удастся, придерживаясь тактики внезапных набегов, удержать Леклерка в низинах и в Кап-Франсе до начала тропического лета, то болезни выкосят французов лучше мушкетной канонады.
Лувертюра погубило его согласие встретиться с французами для переговоров об урегулировании конфликта. Предполагаемые посредники предали его, он был схвачен и доставлен во Францию. Из опасений, что мученическая смерть Лувертюра спровоцирует беспорядки, Наполеон заточил его в горах Юра, чем обрек на медленную гибель. Лувертюр скончался весной 1803 г. после нескольких месяцев жизни впроголодь, в холоде и без солнечного света. К счастью для Гаитянской революции, преемник Лувертюра Дессалин тоже умело вел военные действия при помощи миазмов. В марте 1802 г., обращаясь к своим войскам накануне первого столкновения с французами, Дессалин сказал: «Мужайтесь, говорю вам, мужайтесь. Белые из Франции не смогут противостоять нам здесь, в Сан-Доминго. Поначалу они будут сражаться хорошо, но вскоре заболеют и передохнут как мухи»{44}.
Для французских экспедиционных сил Леклерк стал источником проблем. Он был неопытен, но самоуверен, должность получил не за талант, а благодаря женитьбе на сестре Наполеона. Он не был хорошим политиком и не умел успешно маневрировать в потоках расовой ненависти и патриотизма, захлестнувших остров. Но главное – завел свою армию в тупик. Не имея ни малейшего представления о жизни в колонии, Леклерк был уверен, что с легкостью возьмет верх над «неграми», как он с издевкой их называл, фатально при этом недооценивая. Лувертюра и иже с ним он считал дрянным сбродом, который, столкнувшись с настоящей армией, побросает оружие и кинется наутек. Поэтому Леклерк и проигнорировал мудрое и прозорливое замечание одного из подчиненных, сказавшего, что для усмирения Сан-Доминго нужно 100 000 человек, а не 30 000.
На протяжении всех девяти месяцев службы неприятные сюрпризы подстерегали Леклерка на каждом шагу. С первым он столкнулся при высадке близ Кап-Франсе, который повстанцы удерживали до последнего, пока французы не сошли на берег. Прежде чем отступить вглубь острова, войска Лувертюра подожгли портовый город, оставив от него дымящееся пепелище, в котором не сгинули только каменные постройки и укрепления. Необходимость восстанавливать город ощутимо истощила ресурсы французов, а непредвиденная перегруппировка затормозила военную операцию в критический момент, когда быстрота действий имела решающее значение. Вдобавок это был еще и мощный психологический удар.
Только к весне, с катастрофическим запозданием, Леклерк приступил к реализации своей стратегии – окружению сил повстанцев и их уничтожению. Согласно плану, пять дивизий выдвинулись разными маршрутами вглубь острова, чтобы встретиться в его центре. 17 февраля французские войска покинули позиции и отправились в неведомый им мир внутренних районов Гаити. Примечательно, что по беспечности они не захватили с собой карты местности.
Следующим неприятным сюрпризом для французов оказалась изобретательность, с которой повстанцы использовали неприветливую местность острова. Ландшафт его внутренних районов представлял собой запутанный лабиринт холмов, прорезанных крутыми оврагами и населенных всевозможными жалящими и кусачими насекомыми. Продвигаясь все дальше вглубь острова, войска Леклерка страдали под проливными ливнями, мучились из-за нехватки сапог и изнывали в шерстяной форме, совершенно неподходящей для такой погоды. Днем они обливались по́том из-за жары, а с наступлением темноты, так и не обсохнув, устраивались на ночлег посреди слякоти и тут же начинали мерзнуть. Но особенно Леклерку досаждал тот факт, что повстанцы манкировали обычаями европейской войны с ее поединками на открытых полях сражений. И обстоятельство совсем уж из ряда вон – что в боях принимали участие бывшие невольницы, желавшие свести счеты с обидчиками и готовые умереть, только бы не влачить унизительное бремя рабства на плантациях.
Повстанцы следили за каждым шагом захватчиков и устраивали им засады, отличавшиеся невиданной жестокостью. Термин «герилья», то есть партизанская война, появится лишь спустя десятилетие в Испании. Но повстанцы Сан-Доминго уже тогда были экспертами в этом деле, освоенном за долгие годы мятежей.
Конечно же, ответственность за слабую подготовку Леклерка к тропической войне лежала и на Наполеоне. Первый консул был родом с Корсики и хорошо знал, какие опасные болезни разносят в теплом климате комары. В XIX в. для Корсики, как и для соседних Сардинии и Сицилии, комары и паразиты, которые с их помощью распространялись, были чудовищной напастью. Советники Наполеона предупреждали его о том, что желтая лихорадка в Вест-Индии представляет чрезвычайную опасность. И все же, приняв это к сведению, Наполеон назначил отправку экспедиции так, чтобы она пришлась на зимние месяцы, оптимистично полагая, что победа будет быстрой. Как и Леклерк, Наполеон даже помыслить не мог, что конфликт затянется до летнего сезона лихорадки, и поэтому оба не подготовились к медицинским последствиям такой задержки. Просчет, допущенный первым консулом и его зятем из-за высокомерия, сыграл большую роль в грядущей катастрофе.
Колонны пехоты, нагруженные тяжелым снаряжением и артиллерийскими орудиями, которые солдаты тащили сами, продвигались медленно и представляли идеальную мишень для молниеносных атак. Спустя 76 дней кровопролитных, но безрезультатных столкновений, весеннее наступление растеряло и темп, и решимость. Стало теплеть, беспощадным летним ливням не было конца, и в рядах французских солдат появились первые заболевшие. Леклерк признал провал и засел в Кап-Франсе.
Неэффективность традиционных методов ведения войны в условиях тропиков, когда противник уклоняется от прямых столкновений, вынудила Леклерка сменить стратегию. Поскольку добыча ускользала, он разработал план, который сегодня назвали бы подавлением сопротивления партизанских вооруженных формирований. Теперь цель состояла в том, чтобы подчинить гражданское население. Для этого Леклерк устраивал систематические репрессии, приказывая солдатам сжигать посевы в районах, где повстанцы были наиболее активны. Расчет был на то, что голод вынудит их подчиниться. Вдобавок озлобленные и испуганные французские солдаты нашли выход ярости в зверских выходках против безоружного черного населения, к которому были так же беспощадны, как и к мятежникам. Изнасилование, как водится, и тут послужило орудием войны. Уже не первый раз в истории Сан-Доминго сексуальное насилие стало значительной составляющей в кардинально неравных отношениях между европейскими мужчинами и женщинами африканского происхождения, где первые были властью, а вторым оставалось только подчиняться.
К июню 1802 г. французский командующий признал, что обе его стратегии – молниеносное вторжение и карательные операции – восстание не подавили. Пришлось придумать третий подход – программу разоружения, которая продлилась до августа. Французы постановили, что любой оказавший сопротивление властям или пойманный с оружием в руках будет казнен на месте без суда. Леклерк не оставил без внимания и мулатов, которые разочаровали его своей неблагонадежностью. Он распорядился расстреливать смотрителей поместий, если там будет обнаружено оружие. Ко всему прочему, чтобы подчеркнуть свою непримиримость, французы сменили способ казни. До лета 1802 г. смертную казнь, как правило, осуществляла расстрельная команда. Теперь же Леклерк практиковал публичное повешение. Этим он хотел запугать темнокожих и вынудить их сдать оружие.
Политика Франции в Сан-Доминго стала еще радикальнее из-за крайне жестких распоряжений, спущенных из Парижа, и очень некстати начавшейся на этом фоне эпидемии. С мая по август 1802 г. Наполеон принял серию судьбоносных политических решений, и в том числе отменил громкую универсальность прав человека, узаконенную в 1794 г. Выразив презрение к «ложной философии», как он окрестил движение за освобождение рабов, Наполеон перешел к действиям. В мае он подтвердил законность рабства в колониях Мартиника и Реюньон, где его никогда и не отменяли. Также Наполеон ограничил права цветных людей в самой метрополии. Затем он сразу же разрешил возобновить в колониях работорговлю и восстановил рабство на Гваделупе и в Гвиане.
От решения вопроса о рабстве в Сан-Доминго Наполеон уклонился, заявив, что пока непонятно, как там будет организован труд, и прояснится это в ближайшие десять лет. Он блефовал из прагматичных соображений, понимая, что резкой попыткой восстановить рабство распалит восстание еще больше.
В это же время коррективы в стратегию Франции вносила эпидемия. Весенняя кампания Леклерка казалась в каком-то смысле успешной. Он смог приструнить колонию, провозгласив власть метрополии над Сан-Доминго и официально установив военное положение. Но фактически ключевые вопросы оставались нерешенными: как взять остров под реальный контроль и как его удержать? Оба вопроса вскоре стали неактуальны, потому что желтая лихорадка переиграла политику. Первые случаи заболевания врачи констатировали в конце марта. С апреля количество заболевших росло ежедневно, эпидемическая вспышка набирала обороты. В начале лета, когда Леклерк начал операцию по разоружению, болезнь охватила всю колонию. И хотя желтая лихорадка затронула обе стороны конфликта, французов она терзала несоизмеримо сильнее, поскольку иммунитета к этой заразе у них не было. Наполеоновская армия таяла на глазах, беззащитные перед лицом вируса солдаты гибли в ужасающих количествах. Даже приблизительная статистика не оставляет иллюзий насчет масштабов надвигавшейся катастрофы.
В книге «Империя комаров: экология и война на Больших Антильских островах, 1620–1914 гг.» (Mosquito Empires: Ecology and War in the Greater Caribbean, 1620–1914) Джон Макнил подсчитал, что Наполеон в несколько заходов отправил на подавление бунта в Сан-Доминго 65 000 солдат. Из них 50 000–55 000 погибли, причем 35 000–45 000 от желтой лихорадки. И вот в конце лета 1802 г. Леклерк рапортовал, что под его командованием осталось всего 10 000 человек, из которых 8000 поправляются в госпитале и только 2000 годны к несению службы. Погибли ⅔ штабных офицеров. Не приходилось рассчитывать и на то, что выздоровевшие солдаты вскоре вернутся в строй, потому что восстановление после желтой лихорадки было долгим, сложным и не всегда благополучным.
Запредельная смертность от желтой лихорадки сказалась на наполеоновской армии максимально. Поскольку в Сан-Доминго режим чрезвычайной ситуации преобладал практически постоянно, точную статистику заболеваемости и смертности никто не вел, но можно точно сказать, что вирулентность болезни была исключительной. Среди французских солдат немногие справились с болезнью. Лихорадка била по европейцам на поражение и зачастую насмерть, словно какое-то оружие, придуманное повстанцами нарочно. И действительно, эпидемию 1802–1803 гг. отличало молниеносное течение болезни у французских солдат, что с ужасом отмечали очевидцы.
Во время предыдущих вспышек на Карибах и в США это заболевание обычно прогрессировало в два этапа. Первый – начало болезни, как правило внезапное, без каких-либо тревожных симптомов. У больных появлялся озноб, повышалась температура, мучительно болела голова в области лба, подступала тошнота и наваливалась усталость. Спустя примерно три дня пациенты как будто бы шли на поправку, даже общались с близкими или медицинским персоналом, когда симптомы ослабевали. В легких случаях болезнь на том и заканчивалась, начинался длительный процесс выздоровления.
А вот в более тяжелых случаях ремиссия заканчивалась уже в ближайшие сутки, и вирус атаковал организм в полную силу. На втором этапе клинические проявления уже соответствовали классической симптоматике желтой лихорадки: высокая температура с многочасовыми приступами озноба; рвота, черная от крови, похожая на кофейную гущу; сильная диарея; мучительная мигрень; пожелтевшая кожа; кровотечения из носа, рта и ануса; сильные и продолжительные приступы икоты; крайнее истощение; бред; сыпь по всему телу. Зачастую пациенты впадали в кому и, промучившись еще примерно 12 дней, умирали. Выжившие выздоравливали неделями, испытывая чудовищную усталость и разнообразные симптомы, вызванные поражением центральной нервной системы: депрессию, потерю памяти, дезориентацию. Рецидивы не были исключены и в период выздоровления – пациенту грозило обезвоживание и опасные для жизни осложнения. На Гаити это чаще всего были пневмония и малярия. В целом врачи начала XIX в., столкнувшись с желтой лихорадкой, прогнозировали летальность от 15 до 50%.
Особенностью эпидемии в Сан-Доминго было отсутствие легких случаев. Главный врач экспедиции Жильбер и его коллеги предполагали, что солдаты будут переносить желтую лихорадку с разной степенью тяжести – слабой, средней и тяжелой. Но, к ужасу врачей, пациенты сразу же стали болеть самой молниеносной формой. Заболев, они умирали настолько скоро, что сбитый с толку Жильбер впадал в отчаяние, оттого что не мог даже облегчить страдания пациентов. В рапортах он сообщал, что у французских солдат болезнь проходит полный цикл всего за несколько суток. Поскольку Жильбер и его врачебная бригада были перегружены, вести подробную медицинскую документацию им было некогда. Однако ретроспективный анализ позволяет предположить, что летальность превышала 70%. Жильбер, по понятным причинам ошеломленный происходящим, писал, что почти все его пациенты умирали.
Нам остается только строить догадки, почему эпидемия желтой лихорадки, поразившая экспедицию Наполеона, оказалась такой беспощадной. Возможно, какая-то мутация вируса усилила его вирулентность. Вирусы, как известно, нестабильны, поскольку их репликация, которая происходит почти мгновенно, приводит к множеству мутаций. Но с уверенностью утверждать, что смертоносность эпидемии в Сан-Доминго была результатом вирусной мутации, нельзя. Есть более очевидные причины. Прежде всего, конечно, то обстоятельство, что для соответствующей группы населения, не имевшей никакого иммунитета к желтой лихорадке, то была фактически «эпидемия девственных земель». Около 65 000 новоприбывших французских солдат ранее с этим вирусом никогда не встречались и потому были крайне уязвимы.
Свою роль в разразившейся медицинской катастрофе сыграли и факторы, присущие военной обстановке. Два из них биологические – пол и возраст заболевших. Желтая лихорадка выбирает жертв не так, как большинство «нормальных» болезней. Вместо того чтобы в первую очередь поражать малолетних и пожилых, этот вирус (
К тому же этот вирус заметно чаще поражает мужчин. Отчасти такой гендерный перекос обеспечивают комариные сенсоры, расположенные на антеннах
В то время считалось, что желтая лихорадка возникает в ослабленном организме под воздействием нездоровой окружающей среды. Тот же Жильбер объяснял бедствие в Кап-Франсе миазмами, отравившими воздух. И действительно, этот город, как и другие города XIX столетия, был переполнен зловонием. Неизбежный смрад усугубляли разнообразные местные факторы. Во-первых, никаких гигиенических мероприятий в связи со спешным прибытием большого количества военных предпринято не было. Солдаты справляли нужду в заброшенных зданиях, и очень скоро город провонял экскрементами и мочой. Во-вторых, проблему составляло городское кладбище, где из-за огромного числа умерших перестали соблюдать санитарные требования, касавшиеся глубины захоронений. Тела наспех укладывали в неглубокие могилы, нимало не заботясь о том, что трупные испарения разносятся по всему городу. В-третьих, постоянные береговые ветра приносили в город гнилостные запахи с окрестных болот. В общем, с точки зрения медицины начала XIX в. воздух Кап-Франсе был смертельно опасен.
Эпидемии желтой лихорадки зачастую оборачивались массовым бегством горожан. Положившись на общепринятое учение о миазмах и советы врачей, люди спасались от ядовитого воздуха в сельской местности или на возвышенностях. Страшная эпидемия в Филадельфии, разразившаяся в 1793 г., послужила колонистам Сан-Доминго примером, которому они не преминули последовать. Когда Филадельфию охватила желтая лихорадка, примерно половина жителей сбежали. Французская армия, теснившаяся в кварталах Кап-Франсе, урок усвоила. Расхожему медицинскому совету последовал даже Леклерк: с женой и маленьким сыном он перебрался в фермерский дом на холме, на свежем воздухе и с видом на порт. Оттуда перепуганный и деморализованный военачальник неоднократно отправлял в столицу просьбы освободить его от должности и перевести в Париж.
Но рядовой состав войск не мог последовать за своим осмотрительным генералом. Кап-Франсе был руководящим центром всей военной экспедиции. В городе находились штаб Леклерка, казармы армии и флота, два больших госпиталя, доки, куда прибывало подкрепление, и фортификационные сооружения. Там же сосредоточилась экономическая и политическая жизнь. Поэтому воинские части базировались в Кап-Франсе и в других портовых городах, а на возвышенностях солдаты оказывались только периодически, в ходе рейдов. Результатом стала повышенная уязвимость к желтой лихорадке.
Дополнительным фактором, повлиявшим на уровень смертности в Кап-Франсе, было качество медицинской помощи, которую получали военные. В исторической ретроспективе эта переменная во время эпидемий особого значения не имела, потому что у большинства заболевших просто-напросто не было доступа к врачебной помощи, а медицинские учреждения не справлялись с сумасшедшим количеством пациентов. Но французские солдаты и моряки на Сан-Доминго стали исключением из этого правила. С учетом предстоящих боевых действий и дурной славы Карибов, опасных для здоровья европейцев, военное министерство Франции позаботилось об организации в Кап-Франсе двух больших госпиталей. Однако в то лето, поскольку заболевших становилось только больше, оба госпиталя не справлялись с нагрузкой и были переполнены. На каждой койке пациенты лежали по двое, остальных укладывали на пол на циновках.
К сожалению, эффективного подхода к лечению желтой лихорадки нет по сей день, и врачи пока не пришли к единому мнению о том, какой уход требуется заболевшим. Согласно медицинской теории того времени, эпидемические заболевания возникали из-за жары и отравленного воздуха, а поражали тех, кто почему-то был уязвим. Внешние факторы портили гуморы тела и приводили к избытку крови в организме. Последствия этого процесса можно было явственно наблюдать у постели больного. Считалось, что кровь сочетает тепло и влажность, а пациенты с желтой лихорадкой всегда были горячими и мокрым от пота. Пресловутая целебная сила природы казалось очевидной, потому что организм как будто бы и сам пытался избавиться от испорченной крови посредством рвоты, поноса и кровотечений из носа и рта. Поэтому для лечения обращались к средствам, которые должны были природе помочь: усиливали выведение крови с помощью кровопускания, применяли слабительные и рвотные лекарств. Целесообразность такой терапии подкреплялась расхожим убеждением, что суровый недуг требует столь же сурового лечения.
Влиятельный американский врач Бенджамин Раш, практиковавший в Филадельфии и во время эпидемии, описывая свой метод лечения желтой лихорадки, назвал его «грандиозной чисткой». Осуществлялась она с помощью мощного рвотного средства из ртути и слабительного на основе растения ялапа. Раш давал это лекарство пациентам несколько раз в день в очень больших дозах. Коллеги ужасались и говорили, что этого с лихвой хватит, чтобы убить лошадь. Но неустрашимый Раш дополнил «чистку» кровопусканием и еще увеличил дозировку рвотного. По результатам он объявил, что нашел действенный способ лечить «желчную ремиттирующую желтую лихорадку», как он назвал эту болезнь в заглавии своей книги, опубликованной в 1794 г.
По нынешним меркам метод сомнительный: едва ли истощенному пациенту, находящемуся в прострации или на грани комы, поможет кровопускание и прочищение. Однако Жильбер, готовясь к экспедиции в эндемичный по желтой лихорадке Сан-Доминго, читал труды Раша и консультировался у медиков, которые столкнулись с эпидемией в Филадельфии. Поэтому врачи, трудившиеся в госпиталях Кап-Франсе под руководством Жильбера, следовали рекомендациям Раша. И вполне вероятно, что терапевтическая стратегия, которую они применяли, была основной причиной невиданной смертности во время эпидемии в Сан-Доминго. Жильбер и сам не скрывал, что был разочарован результатами своих усилий и подавлен невозможностью помочь пациентам: «Мои старания, ежедневные визиты, – писал он, – не приносили никакой пользы. Я впал в отчаяние»{45}.
Не исключено, что вмешательство французских врачей на ранней стадии заболевания ускоряло гибель больных. Однако в масштабе всей эпидемии негодное лечение едва ли сыграло заметную роль. Военные врачи в Сан-Доминго сменили курс, как только убедились, что их лечебный подход контрпродуктивен. Они добросовестно собирались на совещания, чтобы сравнивать результаты лечения, и искали новые способы преодолеть отчаянное положение. Не гнушались экспериментировать с врачевательными практиками вуду, в которых разбирались санитары из числа цветных. Но в конце концов французские врачи оставили надежды исцелить пациентов и занялись облегчением их самых мучительных симптомов с помощью таких нехитрых средств, как холодные компрессы, прохладные ванны, лимонная вода, небольшие дозы хинина и мягкие слабительные. Когда же эпидемия достигла апогея, ни о какой врачебной помощи и надлежащем уходе уже не было и речи, потому что лихорадка истребила почти весь больничный персонал. Так, в городе Фор-Либерте погибли все сиделки, оставив пациентов на произвол судьбы.
Болезнь, косившая солдат Леклерка, была исключительно смертоносной, но что бы ни было тому причиной, генерал был вынужден признать, что на фоне эпидемии миссия по восстановлению рабства загнала его экспедицию в отчаянное положение, усугублявшееся с каждым днем. Он писал Наполеону:
Болезнь распространяется так быстро, что нет возможности предположить, где настанет ей конец. Только в госпиталях Кап-Франсе в этом месяце ежедневно гибло по 100 человек. Мое положение ничуть не лучше: восстание расползается по острову, эпидемия продолжается.
Я умолял вас, гражданин консул, пока я не готов, не предпринимать ничего, что может заставить мятежников забеспокоиться об их свободе. ‹…› [Но] внезапно оказывается, что принят закон, разрешивший работорговлю в колониях. ‹…› При таком положении дел, гражданин консул… я ничего не могу сделать путем убеждения. Я могу полагаться лишь на силу, но у меня нет войска.
Мое письмо удивит вас, гражданин консул. Но какой генерал мог бы предположить, что четыре пятых его солдат погибнут, а оставшиеся станут бесполезны?
Леклерк открыто упрекал Наполеона в легкомыслии: «Теперь, когда ваши планы относительно колоний стали известны, от моего морального авторитета ничего не осталось»{46}. При этом Леклерк скрывал от Наполеона, что своевольно пренебрег рекомендациями медицинского консилиума, предлагавшего профилактические меры. В свете отсутствия эффективного лечения и миазматической природы заболевания консилиум предложил комплексный подход к борьбе с болезнью. План предполагал очистку города от нечистот, размещение войск на холмах, куда не задували ядовитые ветры, перенос кладбища, мытье улиц и общественных пространств. Почему Леклерк отказался, непонятно, но отвергнутый им план, вероятно, мог бы улучшить положение дел. Историк Филипп Жирар, ведущий специалист по восстанию на Сан-Доминго, утверждает, что отказ Леклерка от санитарных мероприятий стал «его главной ошибкой как главнокомандующего»{47}.
Не сумев осуществить заявленный в июне план разоружения, Леклерк приступил к еще более жестокой фазе экспедиции. Он понимал, что рассчитывать на привычную военную победу не приходится, и сделал ставку на бескомпромиссный террор, осуществлять который должны были уцелевшие экспедиционные войска и объединенные подразделения вспомогательных сил. Последние состояли из плантаторов и дельцов, собравшихся в сторожевые вооруженные отряды, моряков, принудительно переведенных в пехоту, а также гаитянских мулатов и темнокожих, которых удалось склонить к сотрудничеству. Леклерку не хватало боеспособных белых солдат, но зато были средства на покупку союзников.
Даже в расово напряженных условиях Сан-Доминго раскол между черными и белыми никогда не был безоговорочным. Во всяком случае, до того как Франция объявила о намерении восстановить рабство в Карибском бассейне, некоторые темнокожие вставали под ружье в войсках Леклерка, руководствуясь не одними только финансовыми соображениями. Среди этих людей были оппортунисты, полагавшие, что Франция одержит победу и всех, кто был на другой стороне, ждет расплата. Были и бывшие рабы, считавшие своим долгом служить стране, первой упразднившей рабство. В тех же рядах оказывались батраки, которые, как и предполагал Наполеон, яростно противостояли намерениям Лувертюра восстановить производства, считая, что по сути это будет то же рабство, просто без кнута. У одних были мотивы поквитаться с Лувертюром. У других не было выбора, потому что французы угрожали их семьям. В общем, французский главнокомандующий прибегал к разным способам вербовки темнокожих и цветных, пополнявших ряды контрреволюционных сил.
Новую стратегию Леклерк нарек «войной на уничтожение». До геноцида оставалось совсем чуть-чуть, поскольку Леклерк всерьез планировал завезти на остров обнищавших белых крестьян из Европы, чтобы заменить ими темнокожих «рыхлителей». «Мы должны – писал он, – истребить всех негров, засевших в горах – мужчин и женщин, оставив в живых только детей младше 12 лет; нам нужно уничтожить и тех, что обитают на равнинах, и не оставить во всей колонии ни одного цветного, когда-либо носившего эполеты»{48}.
Не дождавшись плодов своей новой стратегии, Леклерк скончался от желтой лихорадки 2 ноября 1802 г. у себя дома, на холме, где, вопреки ожиданиям, оказалось не так уж безопасно. Командование перешло к Рошамбо, который упорно следовал драконовскому курсу предшественника. Причем изобретательность Рошамбо, с которой он учинял ничем не оправданные издевательства, принесла ему своеобразную славу. Рошамбо сетовал на неуместную снисходительность Леклерка и упрекал того в «негрофильстве», которое едва не сгубило колонию. Верный собственному зароку не проявлять милосердия, Рошамбо выстроил в Кап-Франсе деревянную арену, где возродил дух римского Колизея, устроив гладиаторские бои между темнокожими пленниками и стаями свирепых сторожевых собак, привезенных с Кубы. Еще одной садистской практикой, воскрешенной стараниями Рошамбо, стали утопления (
Несмотря на все старания, которые Рошамбо прилагал к тому, чтобы запугать население зверствами, в начале 1803 г. тактика его обернулась крахом. Чтобы развязать большой террор, на остров как раз вовремя прибыло 12-тысячное подкрепление, но солдаты сразу же стали болеть, и в итоге оставшиеся отряды белых, малочисленные и деморализованные, не смогли воплотить мечту французского генерала о геноциде.
Рассчитывать на прибытие очередного подкрепления не приходилось, потому что возобновилась война с Англией и Королевский флот устроил блокаду французским портам. Независимость Гаити британцев ничуть не заботила – они стремились ослабить французскую экономику и ограничить военные маневры Наполеона. Он понял, что его переиграли, и потерял интерес к Американской кампании. Кто-то слышал, как он ворчал под нос: «Черт бы побрал этот сахар! Этот кофе! И эти колонии, будь они неладны!»{49}
Покинутый Францией Рошамбо обнаружил, что среди темнокожих и мулатов не так уж много желающих поддержать его в расовой войне. Уже и не помышляя о подавлении мятежа, Рошамбо отступил в укрепленные портовые города, где его тут же осадили Дессалин и его безжалостный союзник – жёлтолихорадочный комар. Города один за другим сдавались повстанцам, и 18 ноября 1803 г. Рошамбо проиграл последнюю битву с войсками Дессалина при Вертьере, близ Кап-Франсе. На следующий день Рошамбо обещал капитуляцию, если ему и уцелевшим солдатам позволят покинуть Сан-Доминго 19 ноября. Однако отчаливали они оттуда в статусе пленных на борту британских военных кораблей, и сам Рошамбо пробыл в плену до 1809 г.
События на Гаити – наглядный пример того, как эпидемическое заболевание может повлиять на ход войны. В результате поражения в Сан-Доминго Франция потеряла 50 000 человек: солдат, моряков, торговцев и плантаторов. Попутно рухнули надежды многих авантюристов, ожидавших, что легкая победа откроет им путь к обогащению. Практически никто из французов не оказался в выигрыше от войны за восстановление рабства и французского господства.
На геополитическом уровне эти события повлекли за собой целый каскад последствий. Наполеон стремился вернуть на Гаити французскую гегемонию в первую очередь потому, что остров был нужен ему как плацдарм для возрождения колониальной империи в Северной Америке. Но, потерпев унизительное поражение на Карибах, он пришел к выводу, что луизианские территории, которые уступила Испания, теперь бесполезны. Потому что без Сан-Доминго положение Франции в Северной Америке будет куда более уязвимым в военном отношении, к тому же Наполеон теперь иначе оценивал опасность, которую представляли болезни, распространенные на Карибских островах.
Поэтому он решил направить свои неуемные амбиции в других направлениях. Насчет Востока он питал туманный, но грандиозный замысел – свергнуть британскую гегемонию в Индии. Но для этого нужно было сокрушить Россию, которая стояла у него пути. Тогда Наполеон не подозревал, что эпидемические заболевания – на сей раз дизентерия и сыпной тиф – вновь расстроят все его планы.
Глава 9
Война и болезнь
1812 год, Наполеон в России, дизентерия и сыпной тиф
Летом 1812 г., собрав самую многочисленную армию из когда-либо существовавших, Наполеон Бонапарт начал вторжение в Россию, которое сыграло в его карьере судьбоносную роль. Там, так же как на Гаити, эпидемические заболевания уничтожили его солдат и развеяли честолюбивые надежды. Дизентерия и сыпной тиф повлияли на ход этой войны сильнее, чем стратегическое мастерство и сила оружия. Чтобы понять, как это произошло, нам надо изучить условия, в которых император содержал свои войска в течение всего рокового похода на Москву и обратно (рис. 9.1). Условия эти были идеальны для микробов и пагубны для людей.
Оставив в прошлом злополучную экспедицию в Сан-Доминго, Наполеон переключил внимание на другие задачи. Некоторое время он весьма успешно укреплял свое влияние во Франции и распростер империю по всей Европе. Между 1805 и 1812 гг., накануне Русской кампании, Наполеон, одержавший серию головокружительных ратных побед, был могуществен как никогда. Заключив в 1807 г. Тильзитский мир, он сумел вынудить и Пруссию, и Россию пойти на довольно унизительные уступки. Теперь владения Наполеона простирались далеко за пределы Франции – от Италии до Голландии, включая лояльные Франции государства-сателлиты, такие как Неаполитанское королевство и княжества Рейнского союза. Наполеон создал вокруг себя ореол непобедимого полководца, а свое чуть ли не главное явление в зените императорской славы срежиссировал специально для двухнедельного конгресса в Дрездене. Там в мае 1812 г. многочисленные германские короли, королевы, князья и сам император Австрии засвидетельствовали Наполеону почтение. На тот момент его насущными проблемами были лишь затянувшийся военный конфликт в Испании, козни Британии, стремящейся взять под контроль все моря, и нарастающее недовольство в протекторатах, страдавших под гнетом французских поборов, особенно в Германии.
Рис. 9.1. В ходе наполеоновской кампании в России (1812) поражение Великой армии нанесли дизентерия и сыпной тиф (карта нарисована Биллом Нельсоном)
Уже тогда вся Европа не меньше современных ученых задавалась вопросом, чего же ради Наполеон на фоне такого поразительного успеха решил в июне 1812 г. вторгнуться в Россию, совершив тем самым судьбоносную ошибку. Эта кампания отличалась от всех остальных Наполеоновских войн. Она была актом неприкрытой агрессии, или, как сформулировал Евгений Тарле, «из всех войн Наполеона война 1812 года является наиболее откровенно империалистской войной»[17]{50}. Для нападения было два предлога. Первый – стремление Франции освободить Польшу, почему Наполеон и называл вторжение второй польской войной. Однако, как ясно из истории Гаити, император отнюдь не собирался освобождать подвластные ему народы. На деле, кроме разглагольствований о том, что он пришел как освободитель, Наполеон не предпринял ничего, что могло бы приблизить Польшу к независимости или изменить границы польского государства. Его обещание свободы следует рассматривать как пропагандистскую уловку, целью которой была вербовка поляков для службы в его Великой армии (Grande Armée).
Вторым предлогом было заявление, что вторжение в Россию якобы единственный способ вести экономическую войну против Англии в рамках так называемой континентальной блокады. Введенная Берлинским и Миланским декретами соответственно в 1806 г. и 1807 г. континентальная блокада накладывала запрет на торговлю между Великобританией и Европой. Цель блокады состояла в том, чтобы подорвать британскую промышленность, заместив английские товары на рынке французскими. Когда российский царь пренебрег блокадными декретами, Наполеон ответил наступлением, заявив, что оно носит профилактический характер, что надо поставить русских на место, после чего мир будет восстановлен.
Но численность Великой армии Наполеона позволяет предположить, что он преследовал более масштабные цели, чем освобождение Польши, в которое не верил, или принуждение к континентальной блокаде, для которого нападение было совершенно излишним. В централизованной персоналистской диктатуре Наполеона все решения, как политические, так и военные, исходили лишь от него одного. И хотя император не декларировал свои намерения открыто, он давал понять приближенным, что такое невиданное войско свидетельствует о величии его замысла – разбить армию Александра I, раздробить Россию, а затем отправиться из Москвы в Индию, чтобы низвергнуть Британскую империю. Наполеон говорил графу Нарбонну:
Теперь пойдем на Москву, а из Москвы почему бы не повернуть в Индию? Пусть не рассказывают Наполеону, что от Москвы до Индии далеко! Александру Македонскому от Греции до Индии тоже было не близко, но ведь это его не остановило? Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва… Предположите, Нарбонн, что Москва взята, Россия повержена, царь пошел на мир или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре, и скажите мне, разве невозможен тогда доступ к Гангу для армии французов и вспомогательных войск, а Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы это здание меркантильного величия Англии обрушилось{51}.
Для Наполеона не имело никакого значения, что его советники, в том числе служивший послом в России Арман де Коленкур, единодушно выступили против этой авантюры. Даже самые проницательные враги Бонапарта видели дальше, чем он сам. Например, русский посол в Англии граф Воронцов так обобщил возможные военные последствия непостижимой аферы Наполеона:
Я боюсь только дипломатических и политических событий, потому что военных событий я нисколько не боюсь. Даже если начало операций было бы для нас неблагоприятным, то мы всё можем выиграть, упорствуя в оборонительной войне и продолжая войну отступая. Если враг будет нас преследовать, он погиб, ибо чем больше он будет удаляться от своих продовольственных магазинов и складов оружия и чем больше он будет внедряться в страну без проходимых дорог, без припасов, которые можно будет у него отнять, окружая его армией казаков, тем больше он будет доведен до самого жалкого положения, и он кончит тем, что будет истреблен нашей зимой, которая всегда была нашей верной союзницей{52}.
Но Наполеон демонстративно взял с собой в Россию экземпляр поучительной повести Вольтера «История Карла XII». В ней Вольтер рассказывает о шведском тиране, одержимом манией величия, которая побудила его вторгнуться в Россию в 1708 г. и в конечном итоге привела к погибели. В суровых условиях русской зимы пренебрегший всеми предостережениями Карл лишился армии и был наголову разбит в битве под Полтавой в 1709 г.
К несчастью для Франции, Наполеон, которому было всего 43 года, в 1812 г. являл из себя уже не того полководца, что прежде. Он располнел и страдал от дизурии – болезненного хронического расстройства мочеиспускания. Это серьезно затрудняло передвижение верхом и отвлекало иногда в решающие для кампании моменты. Дизурия часто сопутствует заболеваниям, передающимся половым путем, поэтому есть версия, что у Наполеона был третичный сифилис. Эта гипотеза представляется правдоподобной, поскольку объясняет иррациональный характер решений, которые он принимал и в самом начале, когда планировал свою авантюру, и позже, когда она обернулась крахом. Его маршалы с тревогой отмечали, что император, похоже, уже не вполне владел собой. Из генерального штаба сообщали, что император стал впадать в задумчивость и с трудом фокусировал внимание, поэтому кризисные ситуации приводили его в замешательство. Каким бы ни был диагноз Наполеона, подчиненным полководец казался не вполне вменяемым.
Проблему усугубляло то, что Наполеон пал жертвой льстивого подхалимажа и считал, что любая его импульсивная мысль была проявлением гения. Уверовав в миф о собственной непобедимости, он редко совещался со своими маршалами, пренебрегал их советами, низвел начальника штаба, бедолагу маршала Луи Александра Бертье, фактически до посыльного, передающего высочайшие приказы. Поэтому на территорию России Великая армия вторглась без четкой стратегии, и никто, кроме самого Наполеона, не понимал целей этого похода. А Наполеон, наоборот, приветствовал грядущие опасности, потому что их преодоление приумножит его славу. Именно в таком духе он высказался в 1808 г.: «Бог дал мне силу и волю, необходимые для преодоления всех преград»{53}.
24 июня 1812 г. почти в полутора тысячах километров от Парижа Великая армия начала переправу через реку Неман, по которой проходила западная граница владений российского царя. Переход по трем мостам занял полных три дня и три ночи. Оценки количества людей в войске Наполеона разнятся, но, по общему мнению, их точно было не меньше полумиллиона, и еще 100 000 лошадей, тысяча пушек, установленных на передках, тысяча повозок с провиантом, офицерские экипажи, а также примерно 50 000 сопровождающих гражданских лиц – жены и любовницы офицеров, слуги, санитары, повара и проститутки. Переход такого войска через Неман был равносилен переходу через него всего населения Парижа. Великая армия была многонациональной и многоязычной, а потому и не особо сплоченной. Ее ядро составляли французы, но присутствовали и крупные отряды из других стран, в том числе 95 000 поляков и 45 000 итальянцев. Всем нефранцузским контингентом командовали французские генералы.
Численность Великой армии совершенно не вписывалась в военные традиции XVIII в. и ознаменовала приход нового стиля – «тотальная война». Действующие армии XVIII столетия редко насчитывали более 50 000 человек. Десятикратно превосходящая их Великая армия стала результатом большого нововведения Французской революции – массового призыва на военную службу. Это важное событие положило начало войнам между целыми народами, а цель войны теперь состояла не в том, чтобы победить противника, а в том, чтобы уничтожить его армию.
Великая армия была слишком большой, чтобы командовать ею как единым целым. Поэтому ее разделили на корпуса, каждый из которых состоял из четырех-пяти дивизий по 5000 человек. Однако от армий, воевавших при Старом порядке, наполеоновская отличалась не только численностью и организацией, но и тактикой ведения боя. В сражениях дивизии максимально использовали способность перемещаться с невероятной быстротой. Такая мобильность достигалась за счет того, что наполеоновские солдаты передвигались налегке, не волоча на себе хозяйственный скарб, необходимый для удовлетворения продовольственных и санитарных потребностей столь многочисленного войска.
Во время Итальянской кампании 1796–1797 гг., благодаря которой Наполеон впервые снискал славу, он ввел практику обеспечивать своим войскам пропитание за счет земель, по которым они шли, попутно изымая у местных селян скот, корм для скота и хлеб. Метод прекрасно работал в Западной и Центральной Европе. Ведь «узаконенное мародерство» поднимало боевой дух солдат, которые стали воспринимать военные кампании как способ обогащения. Генерал Филипп Поль де Сегюр, который сопровождал Наполеона в Россию, давал такое объяснение:
Наполеон… прекрасно понимал… что для солдата такой способ существования был очень заманчив; что он приучал солдата любить войну, потому что она его обогащает; что нередко, наделяя солдата властью над представителями сословий, превосходящих его собственное, тешил солдатское самолюбие; что в солдатских глазах придавал войне очарование борьбы бедных с богатыми; и наконец, позволял солдату всякий раз в подобных обстоятельствах заново проживать удовольствие от того, что он сильнее всех{54}.
Решение кормиться за счет захваченных земель имело и экономическую подоплеку. Поскольку снабжение огромной армии обходилось чрезвычайно дорого, переложив его на самих солдат, можно было добиться значительной экономии. По той же причине обмундирование солдатам пошили из дешевого и непрочного сукна, которое плохо защищало от непогоды и за время длительной кампании истлело. Хуже всего экономия сказалась на обуви. Французские солдаты отправились в Россию в дрянных сапогах, подошвы которых были приклеены, а не пришиты. В результате к июлю обувь стала разваливаться, а в сентябре в Бородинском сражении многие наполеоновские пехотинцы шли в бой босиком. В ноябре, когда началась зима, они обматывали ноги ветошью и так брели по снегу.
Пересекая границу Литвы у города Ковно, Наполеон рассчитывал воспользоваться большим разрывом в линии российской обороны, которая была перед ним. Силы русских насчитывали около 300 000 человек, а атаковавших их французов было вдвое больше. Но российские войска были разделены: в северной части фронта располагалась Первая армия, которой командовал Михаил Барклай де Толли, в южной – Вторая, под командованием Петра Багратиона. Еще южнее стояла Третья армия А. П. Тормасова. По современным оценкам, общая численность трех российских армий составляла около 250 000 человек. Наполеон собирался использовать свой коронный прием: вычислить самое уязвимое место в позиции противника и нанести туда сокрушительный удар. На сей раз он намеревался стремительно ворваться в зазор между двумя российскими армиями и отрезать их друг от друга. Значительное численное превосходство позволило бы ему окружить и уничтожить сначала одну армию, а затем и вторую. Столь впечатляющая победа, подобная триумфу императора в битве при Аустерлице в 1805 г., сразу же открыла бы Великой армии прямые пути к обеим столицам – Санкт-Петербургу и Москве. Наполеон предполагал, что война завершится быстро, потому что, лишившись войск, император Александр I запросит мира на любых условиях. В то же время Наполеона ничуть не занимали такие прозаические вопросы, как санитарные условия, питание солдат и их здоровье.
В течение десяти дней после перехода через Неман французы действительно достигли первой поставленной цели. Стратегия блицкрига позволила Наполеону благополучно разъединить две русские армии. Но дальше все пошло не по плану. Продвигаясь вглубь Литвы, Наполеон рассчитывал на решающую битву. Но к его удивлению, российские военачальники уклонялись от боя. Они отступали, позволяя французам занять российские территории, и берегли основные группировки войск. Русские военачальники не забыли, как в 1807 г. французский полководец разгромил их в битве под Фридландом, и понимали, что сейчас его армия превосходит российскую и числом, и огневой мощью, и тактическими навыками. Император Александр избрал ту же стратегию, что и Петр Великий в противостоянии с Карлом XII: он уклонялся от прямой пробы сил в бою и сделал ставку на самые ценные активы – расстояния и климат.
Генерал Раймон де Монтескье-Фезенсак в письме из ставки Наполеона с тревогой сообщал, что император не желает менять планы сообразно меняющимся обстоятельствам. Вместо этого он, словно одержимый, шел на призрачный мираж великой решающей битвы и волей-неволей забредал все дальше вглубь России. Каждый день он просыпался с надеждой, что сегодня «русские остановят свой отход и дадут бой… ему и в голову не приходило, что его собственные войска уже истощены»{55}. Но изо дня в день русские отступали, а французы преследовали их. К концу месяца Наполеон занял всю Литву, но его это скорее пугало, чем радовало. Он был измотан стычками с русским арьергардом, но за три месяца так и не мог вступить в бой с основными силами российской армии.
Поделиться книгой: