Америка. Приехали!

Прочёл эту статейку Михал Иваныч. Порвал её на мелкие клочки, затоптал ногами, потом сел на стул и за сердце схватился. Жена Михал Иваныча уж как перепугалась. Забегала, заохала. Водой, валерьянкой его отпаивает и причитает:

— Да не печалься, не волнуйся ты, мой ненаглядный. Как пришли эти тысячи, так и ушли. Без них раньше жили, так и без них теперь проживём.

А Михал Иваныч всё никак успокоиться не может.

— Ну и дурак же я был! — жалуется. — И чего ж это я свои шэры малиновые вчера не продал? Каково бы сегодня было б радостно — листики зелёные, доллары хрустящие пересчитывать.

С трудом огромным жена-медведица оттащила Михал Иваныча на кровать. Одеялом пуховым укрыла, свет потушила, спать велела. Но не спится Михал Иванычу. С боку на бок ворочается. Думы тяжкие уснуть не дают. Заснул Михал Иваныч лишь на рассвете. Будильник проспал. С трудом поднялся. Умылся, оделся кое-как и тихонько на работу поехал. Настроение траурное. Идёт он на работу сам не свой. Ноги ватные еле волочит. Доходит наконец до знакомой двери. За ручку дёргает, в комнату заглядывает и глазам своим поверить не может. Точно Новый Год по телевизору. Конфетти летает, шампанское брызжет, народ уж на столах танцует. Видно, что-то крепко празднуют. Михал Иваныч так бочком, бочком в комнату пролез незаметно.

Стоит тихо он и думу думает: "Что ж тут такого празднуют. Неужто команда ихняя там в футбол-бейсбол выиграла?»

Подкрадывается он к одному работнику хорошему и на ушко спрашивает:

— Что за пир горой, чего празднуем?

А ему друг-работник-то отвечает:

— Так ты ещё ничего не знаешь, дурило? После статейки той мерзкой о нашей компании шэры наши малиновые с утра в цене в пять раз вверх прыгнули.

Тут уж и наш Михал Иваныч возрадовался. Силушка былая в мгновенье ока в ноги ватные возвратилася. Налил он себе чарку шампанского игристого, на стол свой полированный запрыгнул и тоже в пляс пустился.

"А в чём суть-то? — вы, читатель, наверное, спросите. — Откуда такой маразм взялся?"

Да всё потому, что, как водится, плохая известность, так называемая паблисити, лучше, чем никакая. Как только народ простой статейку эту мерзкую прочёл, то тут же задумался. О финансисте-аналитике этом уже давно в народе слухи ходили, что он не чист на руку.

Пишет враньё всякое. Сведения хорошие утаивает, а информацию достойную своим друзьям-товарищам за деньги сливает. Посему народ-то простой решил, ежели этот финансист-аналитик кого-то ругает, то значит это совсем обратное. И вот с утра пораньше народ скупать шэры-то малиновые и кинулся.

А на другой день сбежались корреспонденты газет местных да Уолл-стритовских. У дверей компании выстроились. Вовнутрь зайти хотят, вопросы задать.

— Что у вас там за дверьми чудо дивное. Покажите, будьте ласковы. Расскажите-то народу любопытному.

Но президент компании ‒ парень не промах. Работникам своим велел рот на замке держать и на все вопросы только глаза закатывать. А сам завёл корреспондентов всяких к себе в комнату и просветил их всех.

— Чудо дивное, — говорит, — мы у себя за пазухой держим, раньше времени не показываем. Но народу вашему объявить можете, что как только чудо это изладится, то весь крещёный мир перевернётся с ног на голову.

На том и разошлись корреспонденты газет всяческих и писать стали про компанию нашу статьи хвалебные. И даже финансист-аналитик подлый тоже статейку тиснул, где он горько каялся да покупать шэры малиновые советовал.

Ну, а дальше пошло-поехало. Цена шэр малиновых вверх идёт-летит безостановочно. Ну, заодно и благосостояние всех работников компанейских улучшается. Каждодневно Михал Иваныч обогащается. Причём не просто так, копеечно, а по-серьёзному. Что ни день, то сто тысяч на его душу дописывается, а иногда и все двести. Радуется Михал Иваныч, веселится. Ходит гоголем. И только жена его послушная покою не даёт. Зудит и зудит она каждым вечером. Михал Иваныча словами разными уламывает.

— Ой ты свет ты мой, муж талантливый. У тебя ведь шэр малиновых и так видимо-невидимо. Отними ж ты от них горсточку малую. И давай купим-то на них избушку махонькую. Да хоть на курьих ножках, чтоб голову где притулить можно было на старости.

Достала, короче, Михал Иваныча жена своими причитаниями, и купили они избушку маленькую.

Хотел, было, я сказать, что зажили они там душа в душу, да врать не могу. Потому как по любому поводу доводить теперь до белого каления Михал Иваныч жену свою принялся. Это потому, как кажется ему, что с продажей той самой горсточки шэр малиновых он поспешил.

Едут, бывало, они в выходные всей семьёй на отдых, на пикник компанейский по дороге такой красивой, частной, приватной. Останавливается Михал Иваныч возле ворот резных, незнакомых. Указывает жене своей на сад, цветущий за воротами, на палаты белокаменные и начинает, к жене обратясь, речь держать.

— Вовсе ты не Василиса Премудрая, а дура набитая. Послушался я тебя, уродину глупую. Продал шэр горсточку задёшево, купил избушку махонькую да корыто разбитое. А вот придержи я эту горсточку да на недельку-другую, то могли б сами мы в таких палатах белокаменных поселиться.

Ну, дальше жена его, естественно, в слёзы, в истерику. Детки тоже галдят, за мамку хватаются. Короче, когда приезжают они на пикник, то и свет им уж не мил, и настроение испорченное, и уже хочется друг друга никогда больше не видеть.

Ну а медведица большеголовая что поделывает?

Тоже продала она шэр малиновых горсточку по своему хотению. И купила она «Мерседес»-колесницу красивую. Длинную-предлинную. Это чтоб удобней было по полям да долам рассекать. Едет, бывало, днём воскресным медведица большеголовая по дороге просёлочной, меж полей да садов. Видит она, как мексиканцы-работники яблочки наливные собирают. Останавливает она колесницу. Выходит и у работников спрашивает:

— Чьи поля да сады эти бескрайние?

Ну, конечно, мексиканские работники танцуют и поют хором всем нам знакомую песню: "Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса".

— Ничего, — отвечает медведица большеголовая, — всё это скоро моим будет!

Потом садится в колесницу и дальше едет.

Ну, всё это в выходные дни делается. А другие дни, как бы рабочие, по-другому проходят.

На работу уж приходит Михал Иваныч, да и иные работнички компании уж не раненько. Часам к одиннадцати. Уж забыли они, как трудилися с утра и до позднего вечера. Потом часок-другой дела свои всякие поделают и на обед в ресторан хороший. В ресторане беседуют, обсуждают всяко-разное. И все разговоры обычно вокруг трёх тем крутятся.

Начинаются разговоры обычно с того, что поются дифирамбы Америке — стране возможностей, которая даёт возможность талантам всяким раскрыться. Это работнички, конечно, себя в виду имеют. Потом слегка поругают Америку за то, что правительство тут сильно мягкотелое и потому содержит на шее талантливых работников всяких там нищебродов. И хорошо было бы нищебродам этим ничего не давать, а денежки, собранные в виде налогов, вернуть законным владельцам — то бишь им, талантливым работникам. Ну, а под конец обеда беседы всякие перетекают в споры об автомобилях. Вы-то, читатель, небось, не знаете, в чём достоинства «Бентли» перед «Роллс-Ройсом». А о недостатках «Феррари» перед «Ламборгини» даже и не догадываетесь. А работнички-то наши всё это уж от корки до корки изучили. А после обеда можно заехать на работу, проверить, как там шэры малиновые поживают, как там благосостояние растёт. А потом домой, или ещё куда. Так, собственно, и проходят дни, как бы рабочие.

Ну, я вам всё, читатель, о Михал Иваныче да Медведице большеголовой вещаю. А про Мишутку-то совсем забыл. А вам, наверное, узнать хочется, а что ж Мишутка наш поделывает? Как растёт его благосостояние.

А вот никак не растёт Мишуткино благосостояние! Потому как продал Мишутка все свои шэры малиновые. Как тикнула там на Уолл-стрите цена хорошая, так и продал Мишутка все свои шэры аж за сто тысяч хрустящих долларов. Целый вечер он доллары пересчитывал, удаче своей радовался. А потом загрустил, потому как выяснилось — Мишутка-то прогадал. На другой день шэры малиновые в цене выросли, и мог бы продать он шэры свои вдвое дороже. И вот сидит Мишутка за столом своим полированным сам не свой. И ничего ему не в радость теперь. Настроение вечно отвратное.

"А почему ж это? — вы, читатель, спросите, — вроде ж повезло человеку. Богатство огромное за просто так на голову свалилось. Считай, в лотерею выиграл".

А я отвечу вам коротко: "Всё это потому, что у медведя-то бывше-советского настроение плохое вовсе не тогда, когда ему самому плохо, а тогда — когда у соседа хорошо".

Ну вот слышит Мишутка крики радостные Михал Иваныча да медведицы большеголовой, и у самого его сердце кровью обливается. Грусть-тоска его съедает. Да так сильно, что худеть стал Мишутка не по дням, а по часам. Цельных 50 паундов просто так сбросил. И стал он выглядеть ну просто красавцем. Ну прямо спортсмен-олимпиец. Секретарша ему уже глазки строит, а люди всякие посторонние у стола его останавливаются да интересуются. Какую ж диету замечательную Мишутка пользует, да каким спортом занимается. А Мишутка-то отвечает уклончиво:

— Жизнь я просто веду здоровую.

Ну так вот жили они всей компанией и, как поняли вы, — не тужили. И вот добралось Михал Иваныча благосостояние аж до двадцати мильёнов долларов. Медведицы большеголовой поменьше, правда, — только вот до десяти мильёнов. Но тоже не плохо. И устроили они по этому случаю пир горой для друзей преданных. Мишутка, понятно, на пир этот не пошёл. А жену свою Михал Иваныч звать не стал. Потому как что ж с неё возьмёшь, с дуры набитой. Домой, в избушку свою махонькую, вернулся Михал Иваныч уж за полночь. На кушетку лёг и заснул сном крепким, праведным. На другой день проснулся он позднёхонько. Солнце уж в зените было. Умылся, оделся и побежал скоренько на работу, так называемую. Толкает знакомую дверь. В зал заскакивает и чувствует, что произошло что-то очень неприятное. Гудит компания как рассерженный улей. Стоны, крики кругом. Да слёзы у друзей его товарищей из глаз брызжут. Подкрадывается Михал Иваныч к товарищу своему хорошему и на ушко спрашивает:

— Что ж за горе такое вот приключилось? Уж никак команда ваша любимая в футбол-бейсбол проиграла?

А товарищ его уж как закричит:

— Какой ещё футбол-бейсбол! Ты что, дурило, ещё не знаешь, что шэры-то наши малиновые за одно утро вдвое попадали!

Теперь Михал Иваныч прикидывает, что благосостояние его за одно только утро сильно уменьшилось. На целых десять мильёнов зелёных долларов.

Бегают, галдят, с ума сходят работнички компании. Гадают, что же произошло, и решают на общем совете, что делать ничего не надо. Что, наверное, инвесторы чего-то недопоняли, или глюк какой с компьютером на Уолл-стрите, и завтра непременно всё исправится. На утро другое приезжают все работнички на работу к 6 утра. Никогда такого в жизни не бывало. Ждут, когда Уолл-стрит откроется. Смотрят на цену шэр малиновых и в обморок едва все не падают, потому как цена шэров опять уполовинилась. То бишь состояние Михал Иваныча уменьшилось теперь на 15 мильёнов зелёных долларов. Крик, вопли, стоны, плач кругом, и вопрос летает: "Что делать?"

Конечно, вы, читатель, тут же скажете: "Как — что делать? Продавать, что осталось. Пять мильёнов долларов — деньги хорошие. Я, мол, таких деньжищ в руках ввек не держал. Беги, продавай, уноси с Уолл-стрита, что осталося!"

Но это вы такое говорите, потому что на месте Михал Иваныча никогда не были и, уверен я, никогда не будете.

Как говорят в Америке, в ботинках Михал Иванычевских никогда не топтались. А у Михал Иваныча после годов работы в той самой компании мозги уж совсем набекрень съехали. Думает он не о том, что у него сейчас есть, а о том, чего у него теперь нету. Что потерял он, якобы, 15 мильёнов долларов и надеется, что авось когда-нибудь всё это обратно отыграется. Так что решает Михал Иваныч ждать дальше и шэры свои малиновые придержать до лучших времен.

Ну вы, читатель, уж, конечно, догадались, что на следующий день произошло. Правильно. Шэры опять упали. И тогда уж взбешённые, разозлённые работнички кличут общее собрание и президента компании на трибуну затаскивают. «Объясни-ка ты нам, народу простому, что ж это такое с шэрами нашими делается».

Взошёл президент компании на трибуну и попытался поговорить с народом по-хорошему. Мол, не только вам плохо, но и мне тоже. Мы ж с вами в одной лодке плаваем. Вы-то по мильёну теряете, а я-то куда больше. Но его причитания, конечно, никто не слушает. Народ свистит, кричит, улюлюкает. Тогда президент компании рассвирепел. Грохнул кулаком по столу и говорит жестким голосом:

— А вы на себя сами взгляните, да со стороны. На кого вы похожи. До одиннадцати на работе никого нет, а после пяти и подавно. Работать совсем перестали. Компьютер вам дан не для того, чтоб на нём шэры пересчитывать да девок голых разглядывать. А на паркинг наш выйдешь. Сплошь «Мерседесы» да «Ягуары».

В Голливуде такого не увидишь. Уж компании туристические к нам туристов любопытных возят. На паркинг наш компанейский, на автомобили дорогущие полюбоваться. Значит так. С поведением таким я всем приказываю завязывать. Завтра я приведу сюда инвесторов. Чтоб они своими глазами посмотрели, как мы хорошо работаем, и мнение своё о компании исправили. Так, чтоб завтра с утра в девять ноль-ноль, чтоб все у компьютеров сидели и работали. А машины — авто дивные — чтоб дома оставили и приехали сюда да на разбитых корытах, чтоб не моложе десяти лет отроду. И главное, чтоб шэрами нашими малиновыми торговать не вздумали. Чтоб все вокруг видели, как все мы в компанию нашу-то верим. А теперь все свободны.

На следующее утро, точно в былые времена, народ сидит у компьютеров. Кто пытается вспомнить, чем же он таким раньше занимался. Кто другой просто окошки всякие по компьютерному экрану перетаскивает — делает вид, что работает, да украдкой на шэры, на Уолл-стрит поглядывает. И точно. С утра цена шэр-то остановилась на месте, замерла. Даже слегка вверх поползла. Ну, люди, конечно, обрадовались, стали ещё лучше работать. Ещё быстрее окошки всякие по экрану компьютерному таскать. Все ждут прихода президента с инвесторами, всё утро прождали. На обед в ресторан не ходили. Время уж к вечеру движется. А президента с инвесторами всё нет да нет.

"Ладно уж, — народ думает. — Не успел сегодня ‒ придёт завтра".

И полезли все смотреть, чем же это сегодня Уолл-стрит закроется. И вдруг за минутку до закрытия — хлоп — и шэры-то малиновые в десять раз вниз попадали.

Как потом выяснилось, это президент компании все шэры свои разом продал, никого не предупредивши. Ну, конечно, кругом крик, визг, плач. Трубки телефонные обрывают, президенту названивают, объясниться хотят. А президент, конечно, не отвечает. Тогда кто-то вспомнил, что знает, где президент компании живёт-обитает. Бегом на паркинг, в машины повскакивали и домой к президенту на всех парах летят. Ну, по адресу приехали.

Ходят вокруг да около. В окна да замочную скважину заглядывают. Пусто. Нет никого. Тогда народ начинает интересоваться у соседей.

"А не видели ли вы сегодня вот такого-растакого, президента нашего? Приметы у него такие вот особые. Волосы редкие, в чёрный цвет крашенные. Зубы вставные, белые, фарфоровые. Улыбка мерзкая, пакостная. Голос елейный, слащаво-приторный".

"Как же, как же! — соседи отвечают. — Видели такого. Совсем недавно в такси жёлтое садился с чемоданами. И девица-то при нём была. Красавица писаная. Прямо с обложки журнала всемирного. Видно, он уж обо всём позаботился. Надолго уехал".

Так вот, не солоно хлебавши, вернулись ребятушки к себе в компанию. С горя водки выпили, да о том о сём побалагурили. Поняли они наконец-то, что это в старые добрые времена первыми с тонущего корабля бежали крысы. А нынче-то первыми с корабля валят капитаны дальнего плаванья. Потому что стоят они высоко на мостике, и им всё виднее, чем матросам, в трюмах обитающим.

Ну, а на следующий день торговлю шэрами малиновыми вообще остановили. Уолл-стрит перевёл их в разряд копеечно-мусорных.

Ну народ ещё по инерции продолжал в компанию приходить. Настроение, конечно, у всех траурное. Лица серые, землистые. Руки дрожат как у алкоголиков. И лишь только Мишутка наш один цветёт. Ну, это уж мы знаем почему. Медведю-то бывше-советскому хорошо и радостно вовсе не когда ему самому хорошо, а когда соседу плохо.

Ну, так вот медведи-то наши на как бы работу в компанию ещё ходили, ходили. А потом и они ходить туда перестали. Потому как воду от компании отключили и свет вырубили.

Ну вот, собственно, и сказке конец. Могу закончить известной присказкой:

"Сказка — ложь, да в ней намёк. Добрым молодцам урок".

Хотя, честно сказать, лжи-вранья в моей сказке было совсем немного.

Справка

Еврейский вопрос Саши Голдэнмахера решился положительно, хотя пришлось изрядно поволноваться. Саша долго готовился к интервью в американском посольстве. Писал рассказ — легенду о преследованиях со стороны КГБ и кровавого коммунистического режима. Что-то добавлял, вычеркивал разучивая легенду в лицах. Просиживал перед зеркалом пытаясь изобразить на своем лице скорбное выражение. Кричал на непонятливую жену, которая путалась в деталях легенды. И все зря. Сашин рассказ слушать не стали, оборвали на полуслове и задали вопрос который Саша забыл подготовить.

"Вы еврей?" — как бы невзначай спросил американский чиновник.

"Да!" — с гордостью сообщил Саша и полез в карман за документами.

Чиновник жестом остановил его и как показалось Саше издевательски спросил — "Тогда расскажите, пожалуйста какие еврейские праздники вы справляете."

И тут Саша поплыл. Внизу живота он ощутил неприятный холодок. Все тело сковало непреодолимое чувство страха. Такое же чувство охватывало его лет десять назад в институте на государственном экзамене по научному коммунизму. Тогда Саша блестяще отвечал на вопрос о переписке Энгельса с Каутским, как его оборвал преподаватель коммунист. Глядя на Сашу безжизненными рыбьими глазами он попросил Сашу перечислить "три источника, три составных части марксизма". Потом еще долго глумился над Сашей приговаривая что он не может подписать диплом инженера электрика человеку который не удосужился изучить самые основы марксистко-ленинского учения. И лишь наигравшись вволю, доведя Сашу до слёз и взяв с него честное комсомольское слово о том, что Саша в тот же вечер изучит бессмертную Ленинскую работу, ни с того ни с сего поставил ему четверку.

Теперь на Сашу свысока, издевательски взирал американский чиновник с точно такими же безжизненно рыбьими глазами, как и у преподавателя научного коммунизма.

Саша не знал ровным счетом ничего. Где-то из глубины сознания выплыла картина далекого детства. На кухне орудовала бабушка, а он пятилетний еврейский ребёнок сидел за столом и вилкой колотил какой-то блин из теста. Потом блин перекочевав в печку извлекался оттуда в виде самодельной с обугленными краями мацы.

Ничего другого Саша не помнил. Все его еврейство легко умещалось в пятую графу советского паспорта нового образца.

Саша почувствовал, как из-под ног уплывает пол, а вместе с ним желанный американский берег.

"Маца" — лишь пролепетал Саша угодливо и с надеждой подняв глаза на американца.

Как обычно Сашу выручила его жена. Несмотря на строжайшие Сашины указания молчать во время интервью, она начала говорить.

"Ну, новый год, еврейский справляем, роша шану, йомкипур, халу печем на праздники, если конечно муку сумели достать."

Это последнее замечание как будто бы тронуло американского чиновника.

Взглянув на Сашину жену он как будто бы небрежно бросил — "Думаю что у вас с этим больше проблем не будет" — и перешел к следующим вопросам анкеты.

Потом быстро свернув интервью он поднялся и давая понять что встреча закончена пояснил — "Решение о предоставлении политического убежища будет принято в течение недели."

Саша тоже поднялся. "А можно ли надеяться …" — привычно занудил он.

“Thank you, a lot” — перебила Сашу его жена, Жанна и больно ткнув Сашу в бок потащила к выходу.

Лишь только закрылись двери комнаты, как к Саше и жене, словно стайка студентов, сдающих экзамен бросились какие-то люди.

"Ну как там? Что они спрашивают? Что нужно подготовить?" — зазвучали вопросы.

Жанна остановилась начав отвечать и давать советы. Но на этот раз, словно взяв реванш, Саша ткнул жену в бок и потащил ее к выходу злобно нашептывая на ухо: "Что ты им все рассказываешь? Они же конкуренты! Мест в Америке на всех не хватит."

Последующие дни Саша сидел словно на иголках вспоминая и перепесочивая все детали интервью.

"Что он имел в виду когда сказал, что у вас с этим проблем больше не будет?" — вопрошал Саша.

"Наверное он имел в виду то что в Америке можно купить муку без проблем." — отвечала уже вконец замученная жена.

"Это я и сам знаю!" — раздражался Саша.

"Наверное он имел ввиду что когда мы приедем в Америку то сможем купить муку без проблем" — радостно заключал Саша.

"Наверное" — соглашалась Жанна с логическим ходом мыслей своего мужа.

"Тогда почему он оборвал меня когда я рассказывал о КГБ?" — с беспокойством задавал очередной вопрос Саша.

"Наверное потому что не поверил."

"А почему не поверил?" — беспокоился Саша.