Америка. Приехали!

Лёха словно надулся от самоуважения.

— Ну, раз такое дело, тогда, конечно, отправляй, — сообщил Лёха. — И премии никакой мне не надо, пусть советская молодёжь учится на примерах старших товарищей, — заговорил он вдруг стандартными коммунистическими фразами.

— Ну, значит, решено, — подтвердил я.

Лёха подумал с секунду и вдруг брякнул:

— Служу Советскому Союзу. — Потом подумал ещё и сообщил уже как бы по-человечески, без привычного мата: — "Пойдем, что ли, работать. Делов много, успеть бы за сегодня управиться.

Я сдержал слово, данное Лёхе. В субботу той же недели оформил задачку по всем, как мне казалось, правилам и отправил в парочку научно-популярных журналов заказными письмами. Во-первых, для солидности, а во-вторых, в надежде, что хоть по дороге письма не потеряются. Естественно, никаких ответов ниоткуда я не получил. Лёха тоже больше никогда не возвращался к этой теме — демонстрировал свою гордость. Лишь иногда при редких встречах на стройках я ловил его вопросительный взгляд. Через несколько месяцев я уволился из своего Ремонтно-строительного управления номер 17. Получил трудовую книжку — если так можно выразиться — путёвку в жизнь. С Лёхой попрощаться мне не удалось. В момент моего увольнения он получил 15 суток за хулиганку. Какой-то мелкий мордобой и выбитое окно в пивнушке. Больше я его никогда не встречал, даже случайно.

Нобелевский лауреат

Джэй посмотрел на часы. До встречи с "нобелевским лауреатом" оставалось ещё минут пятнадцать. Можно было ещё потянуть время, поговорить о жизни. Но Джэй почему-то решил иначе.

— Не нужно ли чего-нибудь, кофе или что-то ещё? — поинтересовался он.

— Кофе ‒ было бы неплохо, — отозвался я.

— Кофе… — протянул Джэй и неожиданно спросил: — Ты бегать умеешь?

— Умею! — удивился я.

— Ну, тогда побежали, — предложил он. — Тут не совсем близко, но зато НАСТОЯЩИЙ кофе, — подчеркнул он, — а не это …

Джэй сдержался, чтобы не назвать вещи своими именами.

Мы выскочили из его кабинета и скорым шагом устремились по коридорам, временами переходя на рысцу в особо безлюдных местах. Я, естественно, обратной дороги бы не нашёл, но Джэй великолепно ориентировался в лестницах, поворотах и проходах.

Наконец-то мы очутились в каком-то особенном месте. Джэй "пикнул" своей карточкой-пропуском. Мы вошли в какое-то особое, не для простых смертных, отделение.

Джэй рванул на себя дверь с надписью "kitchen". В левой стороне "kitchen" блистал хромом, никелем и бесконечным количеством кнопок здоровенный агрегат.

— Какой кофе желаете? — официально, с гордостью, словно работник старбакса, поинтересовался Джэй.

— Можно даже запрограммировать ингредиенты на любой вкус, — продолжал Джэй, одновременно нажимая на кнопки и демонстрируя уникальные возможности агрегата. Я слегка опешил от бесчисленных возможностей.

— Да мне обычный чёрный кофе без ничего.

Джэй слегка удивился моему примитивному выбору.

— Уверен? — лишь только спросил он.

— Уверен! — подтвердил я.

— Ну что ж, — со вздохом небольшого разочарования произнёс Джэй и просто нажал на какую-то кнопку. Агрегат подумал несколько секунд и потом ожил. Замигал лампочками. Послышался звук падающих зёрен кофе, отсыпаемых автоматикой, потом звук мельницы, переходящий от стука в ультразвук. Потом агрегат плюнул первую каплю в стаканчик, и из трубочки наконец полился чёрный напиток. Ещё через несколько секунд агрегат издал писк, сообщая, что кофе готов. Я схватил свой бумажный стаканчик. Джэй услужливо подал крышечку, показывая тем самым, что следует торопиться, и мы выскочили в коридор. Джэй хорошо рассчитал время, но плохо рассчитал "траффик". Неожиданно раньше пустынные коридоры наполнились людьми. Вероятно, только что закончились какие-то лекции. Теперь мы не могли бежать. Лишь медленно ползли вместе со студенческой, галдящей толпой. Джэй явно нервничал. Постоянно посматривал на часы и жалобно пищал "экскьюз ми, экскьюз ми", проталкиваясь через толпу. Я пытался вплотную следовать за ним. Мы опаздывали всего-то на несколько минут, но нервозность Джэя всё нарастала. "Не знаю, насколько его начальник справедлив, но, без сомнения, строг", — подумал я.

Наконец-то мы свернули с главного "хайвэя" и уже галопом помчались по пустому коридору. Ещё через минуту мы оказались возле двери с табличкой "Профессор Джонсон". Мы опоздали всего-то на самую малость. Пять минут, не больше. Джей без стука толкнул дверь. Сделал мне знак ждать его снаружи и влетел в кабинет. Через несколько минут он вышел оттуда. По просветлевшему его лицу я понял, что взбучки за опоздание ему удалось избежать. Начальник этого просто не заметил. Джэй открыл дверь передо мной и сделал широкий приглашающий жест руками. Я сделал шаг вперёд и услышал, как Джэй мне напутственно шепнул:

— Только не спорь с ним, если хочешь тут работать, — и потом совсем тихонько добавил: — Конечно, если очень хочешь.

Я вошёл в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь. Вид мистера Джонсона меня странно поразил. В голове я себе нарисовал совсем иной портрет "нобелевского лауреата".

Я рассчитывал увидеть худого, измождённого человека с запавшими глазами, как обычно выглядят люди, служители науки, горящие на работе от бессонных ночей и праведных трудов. За огромным столом, напротив же, восседал толстенький круглый человечек, с короткими ручками и словно налитыми кровью глазами на пышущем здоровьем лице. Эдакий типичный наглец, "булли" прямо, только что сошедший со ступеней американской хай-скул. Собственно, его внешний вид полностью совпадал с его внутренним содержанием. Он даже не удосужился подняться, протянуть руку для рукопожатия и просто предложить сесть. Лишь только я приблизился к столу, он немедленно задал первый вопрос. Это странное интервью напоминало больше допрос в гестаповских застенках. Лишь только я начинал отвечать, и он понимал смысл ответа, как он грубо перебивал, не давая закончить фразу, и тут же задавал следующий вопрос. Манера этого интервью-допроса меня ужасно раздражала. В конце концов от злости я тоже перенял его манеру общения и так же нагло стал перебивать его. К моему удивлению, это его нисколько не смутило и, по-моему, где-то даже понравилось. По крайней мере, в наглости и беспардонности он ценил умение идти по головам к заветной цели. Наконец-то обойма вопросов кончилась. Он пристально, оценивающе посмотрел на меня. Неожиданно вспомнил, что не предложил сесть, но тут же добавил, что, мол, ты уже сидишь, и начал вкратце описывать работу и работников. Во многом он делал упор на дисциплину и необходимость доставлять результаты любой ценой в нужное время.

— Забудь, что такое часы и что такое календарь, — вещал он. ‒ У меня есть лишь одно слово — “нужно”, и мои работники это прекрасно знают. Нужно ‒ значит, они работают вечерами, хоть до двенадцати ночи. Нужно — значит, и в праздники, и в субботу, и в воскресенье.

— Контракторы получают по часам работы, — заметил я.

Мистер Джонсон слегка напрягся и грубо сказал:

— А я и не собираюсь платить больше, чем за 40 часов работы в неделю. Хоть постоянные работники, хоть контракторы. Ребята выходят на работу и в субботу, и в воскресенье. И это потому, что интересно и нужно.

— Понятно, — сказал я, — свободный труд свободно собравшихся людей.

— Точно, — обрадовался профессор Джонсон. — Отлично сказано. Ты сам придумал?

— Нет, — признался я.

— А кто? — поинтересовался профессор Джонсон.

— Ленин! — ответил я и, поймав его недоумённый взгляд, добавил: — Тот самый. Первый премьер Советского Союза.

Мистер Джонсон замолчал. Моя шутка ему явно не понравилась. Он ещё немного покопался в своих бумагах и записях и неожиданно сообщил:

— А ты ведь решил мою задачу с лампочками. Мне Джэй об этом сказал.

"Да чёрт побери, — подумал я, — тут уж всё равно нечего терять".

— Естественно, решил! — отозвался я. — Да потому что это моя задача. Я её с одним товарищем придумал много лет назад.

Испуг мелкого воришки на мгновенье проскользнул в глазах "нобелевского лауреата". Но через секунду он уже справился с собой.

— А я и не говорил, что это моя задача, — нашёлся он. — Это, как обычно, мои ребята ничего не поняли и напутали. Эту задачку я случайно нашёл в одном журнале, который кто-то забыл в самолёте, — наставительно сообщил он. — Я тогда летал в Стокгольм на сессию по поводу представления работ к нобелевским премиям.

Потом он, с секунду помолчав, добавил:

— Я, между прочим, даже помню, как она называлась. Юрив сольюшн.

— Юрьев, — поправил я.

— Юрррив, — попытался повторить мистер Джонсон. — И как можно такое выговорить, — брезгливо сообщил он. — Кстати, кто такой Юрррив?

— Юрьев — один известный профессор, — уже привычно соврал я. — Мы с ним работали одно время над проблемами электромеханики, к этой задаче отношения не имеющими.

— Дааа, — протянул профессор Джонсон. — Наши интересы лежат в иной области. Поэтому я эту фамилию не слышал. Ну и как работалось с мистером Юррривым? — поинтересовался он.

Я на секунду замолчал. Я думал о странной иронии судьбы, столкнувшей абсолютно разных людей в абсолютно разные отрезки времени. О том, как странный случай полностью изменил судьбу Джэя, о профессоре Джонсоне, одержимом идеей нобелевской премии.

Мистер Джонсон всё так же вопросительно смотрел на меня.

— Это было необычайно интересное и восхитительное время! — ответил я. И мне кажется, что на этот раз сказал правду.

-

Сказка для взрослых о трех медведях

Недавно я тут кино посмотрел. "Волки Уолл-стрита" называется. Приятный фильмец. С юмором и поучительный. И ещё ‒ он мне мои собственные воспоминания навеял. Правда, не про волков с Уолл-стрита. Врать не буду. С таковыми знаком не был. А вот с медведями с Уолл-стрита был знаком и даже пребывал, что называется, "на короткой ноге".

Ну вы, читатель, конечно, мне сразу вопрос подкинете. А чем, мол, волк с Уолл-стрита от медведя отличается?

А давайте-ка вместе разберёмся. Ну-ка расскажите мне, как вы видите волка? Даже не с Уолл-стрита, а нормального серого волка. Первое, что в голову приходит, ‒ это пословица — "Волка ноги кормят." Правильно. Волк на месте не сидит. Всегда в бегах. Смелый, наглый, жадный. Что найдёт — то его.

Ну, а медведя вы как охарактеризуете?

Ну, естественно, большой и сильный.

А ещё как?

Косолапый и лежебока.

Само собой. А ещё как? Вижу, слегка задумались. Тогда подскажу.

Вы никогда не видели, ну хоть в кино или по телевизору, как медведи рыбу ловят? Зрелище, скажу я вам, юморно́е. Находит мишка на реке порожек, через который рыбка лосось пробиться не может, и посему приходится ей порожек этот перепрыгивать. Так вот, садится мишка на камушек на этом порожке, чтоб поудобней было и просто открывает рот. Вокруг рыбка так и летает. Прыг — скок. Скок — прыг. Но мишка на это внимание не обращает и продолжает сидеть с открытым ртом. Ну и вот какой-нибудь лосось-неудачник, выпрыгнув из-под порожка, попадает мишке прямо в пасть. Мишка, естественно, "хрум-хрум". Лосося этого проглатывает и опять открывает рот. Опять ждёт халявную рыбку, что сама в рот падает. Так вот, о таких вот мишках-халявщиках в сказке моей речь пойдёт.

Значит так. Жил да был в одном лесу, точнее Силиконовой долине, один мишка. И звали его, как водится в народных сказках, Михал Иваныч. Ну жил, не тужил. Работал много. Деньги заработанные так просто не тратил, на ветер не бросал. Всё домой нёс, откладывал — копейка к копеечке. Экономил. Во всём себе отказывал, чтоб потом деткам своим, медвежаткам, на колледж — университет, образование хорошее хватило. И вот как-то в один погожий денёк решил Михал Иваныч работу сменить. Чтоб трудиться поинтересней было, чтоб денег побольше платили, чтоб перспектива какая была. А то вот компания его, где он не один год непосильно трудится, уж совсем захирела. Того гляди на замок пудовый насовсем закроется.

Ну, начал Михал Иваныч себе место новое подыскивать. Время было хорошее. Солнышко ярко светило. Инвестиционный климат был благоприятным. Компании новые открывались, росли как грибы. И всем нужен был такой вот умный-разумный добропорядочный мишка с опытом работы в компьютерных компаниях. Так что выбирать было из чего. Тут тебе и старые добрые компании, и стартапы — компании, только что открывшиеся. Старые компании давили на известность и стабильность, завлекали бенефитами. Новые компании манили зарплатой, перспективами. Но волновал вопрос надёжности. Так что было, о чём задуматься. Ну вот ходил, ходил мишка на интервью, встречи разные, решиться всё никак не мог, пока наконец-то не забрёл он в одну новёхонькую компанию. И компания эта ему сразу полюбилась. Работа интересная, перспективная, прям на острие науки современной. Начальников-контролёрщиков над тобой мало. К словам твоим прислушиваются. В долгий ящик не откладывают. Сегодня решили — завтра сделали. Сказать можно — свобода творчества. Так что влюбился Михал Иваныч в компанию эту новую с первого взгляда. Жена Михал Иваныча, правда, была не в восторге. Ей вот надёжности да стабильности хочется. Ей вот надобно, чтоб Михал Иваныч дома вечерком в шесть ноль-ноль, как штык. Чтоб с детками уроки поделал, в кроватки уложил, да книжицу на сон грядущий почитал. А тут, в компании новой такого не предвидится. Душа чует, что денно и ночно он там просиживать будет. Только делать нечего. Не может она так просто мужу своему перечить. Одно вот только наказала она мужу своему, Михал Иванычу, — испросить у компании про бенефиты. А бенефиты-то есть штука не сказочная, а вполне человеческая. Только вот коли начнёшь языком человеческим пояснять все штуки-закавыки про иншурансы да планы четыреста первые, то дух сказочный тут же и растеряется. Посему на примере мишки нашего, медведя сказочного, я всё это по-сказочному и поясню. Так что навострите ушки да слушайте.

Решает как-то раз Топтыгин Михал Иваныч в другой лесок перебраться, потому как в лесу прежнем уж жизни никакой не стало. Гнус-комар заедает, еды не хватает и всяко-другое раздражает так, что сил нет. Ну вот ‒ находит Михал Иваныч лесок новый, раскидистый. Медведей-старожилов там встречает и начинает расспрашивать, что ж в этом месте хорошего есть.

— Есть, — спрашивает, — у вас речушка какая, чтоб от жары да на радостях там поплескаться?

— Нет такого, — отвечают старожилы, — одни трясины да болота кругом.

— А есть полянка какая поблизости, чтоб в траве душистой поваляться?

— Нет такого, — старожилы отвечают, — одни буреломы кругом.

— Ну а насчёт того, коли заболею я какой-нибудь болезнью медвежьей. Есть тут у вас доктор Айболит поблизости, али, на худой конец, ёжик-знахарь?

— Нет тут ничего, — опять старожилы отвечают, — коли заболеем, то сами корешками да травкой целебной лечимся.

— Так что ж это получается, — удивляется Михал Иваныч. — У вас вообще нет ничего?

— Да нет! — отвечают старожилы. — Мы тоже не лыком шиты. И у нас кой-чего есть. Пойдём с нами, покажем.

Дальше заводят его в бурелом-чащу и показывают парочку каких-то листиков, из-под земли едва пробивающихся.

— Так вот, — говорят старожилы, — листочки эти — посадки малины. Через год другой малина эта как вырастет, в твой медвежий рост вымахает. То-то мы все малиной этой объедаться будем!

Вы, конечно, поняли, на что это я так грубо намекаю малиной да листиками. На нормальном человеческом языке всё это называется акциями, или шэрами, от английского слова "share". И когда приходит потенциальный работник в новую, так называемую "стартап" компанию, то завлекать его особо нечем. Ну разве что этими вот шэрами, ну и, как водится, давить на перспективу. Даём тебе вот десять тыщ шэр почти-что за бесплатно, по копеечке за шэру. А там, гляди, компания выйдет на рынок на Уолл-стрит и торговаться будут шэры эти по доллару за штучку. А если дороже? А если за пять, а если за десять, а если … Ну а дальше себе и вовсе трудно представить. К сожалению, всё это обычно оказывается пустыми разговорами. Ни на какой Уолл-стрит компания, конечно, не выходит и через год-другой успешно закрывается, объявив банкротство. Но мечтать никто не запретит. Да и чем "чёрт не шутит". Все теперешние успешные компании тоже когда-то в стартапах ходили.

Вы теперь всё поняли о шэрах. Это было маленькое отступление. Объяснил по-человечески для понятности. А теперь назад в сказку.

Так поговорили, раззадорили, уломали мишку нашего, Михал Иваныча. Акций шэр малиновых десять тысяч штук отвалили. Компьютер ему новый выдали — быстрый, многопамятный. Стол большой, полированный. Телефон чёрный, кнопочный. Кресло раскладное, удобное прикатили — чтоб спина не болела, чтоб на мелочи всякие не отвлекаться, да по докторам не шляться. Сиди да работай — хороша жизнь.

И работал наш Михал Иваныч тяжело и долго. С утра и до позднего вечера. Домой за полночь приходил. Уж забыл, как детки-медвежатки выглядят. С женой своей, красавицей румяной, не успевал словом перемолвиться. Друзей своих верных уж месяцами не видывал, да и не слышал боле.

Но однажды встретил случайно Михал Иваныч где-то на лужайке, на площадке детской, старую свою знакомую по компании бывшей, Медведицу разумную, большеголовую. Ну там в разговоры пустились, воспоминания. Что да как. Где да почём.

— Как народ в компании моей старой поживает? — Михал Иваныч интересуется.

И залилась тут подруга-медведица слезами горькими.

— Плохо! — отвечает. — Житья совсем не стало. Денег в компании нет вовсе. Уж зарплату задерживают. А менеджмент креативный, что ни месяц, то себе бонус-премию отписывает. По мильёну на рыло поганое.

— Да не плачь, не кручинься, — отвечает Михал Иваныч. ‒ Бросай-ка ты компанию эту поганую. Да переходи к нам. Я за тебя слово замолвлю. И Мишутку, друга нашего, старого, верного, тоже прихватывай. Нечего ему в компании этой паршивой среди злодеев-иродов оставаться.

Сказано — сделано. Перебралась медведица большеголовая в новую компанию к Михал Иванычу. Зарплату ей хорошую выдали — сколь заслуживала. На шэры малиновые не поскупились. Поменьше дали, чем Михал Иванычу, но тоже немало. Аж пять тысяч штук.

А Мишутка — друг их верный ‒ переходить в новую компанию не стал. Уж слишком маленьким он был и пугливым. От жизни своей несчастной ему сильно досталось. Привык к какому-никакому да спокойствию. К маленькой птичке-синичке, да в руках. Но недолго пришлось Мишутке нашему птичкой-синичкой в руках тешиться. В один погожий денёк менеджмент креативный деньги компанейские по карманам своим глубоким рассовал, а на доллар последний замок пудовый купил да на дверь стеклянную повесил. Так что пришлось Мишутке нашему лить слёзы горькие, искать Михал Иваныча да медведицу большеголовую да на работу к ним в компанию проситься, да на любую зарплату, да на любых условиях. Зла, конечно, Михал Иваныч да медведица большеголовая на Мишутку нашего не держали. Помогли Мишутке, упросили начальство свое. На работу его взяли, зарплату добрую подкинули и даже шэр малиновых тысячу штук отвалили.

Ну вот стали они втроём в компании новой трудиться. Всё, как водится в стартапах — не покладая рук, с утра и до позднего вечера. Ну, время шло себе потихоньку. Конечно, не как в сказках. Никто там тридцать лет и три года на печи не лежал. Просто ударно трудились. Делали, что должны и умели. Каждый занимался своим делом. Сапоги тачал сапожник, а пироги пёк пирожник. Компьютерщики занимались делами компьютерными, а президент компании делами президентскими. И вроде как весьма успешно, потому как зачастили в компанию какие-то люди, вида весьма непростого. Заходили они в кабинет начальника-президента и долго, долго с ним о чём-то беседовали. Беседами этими президент, естественно, ни с кем не делился, но чувствовали работники компанейские, что варится что-то такое важное, необычное в кабинете с зашторенными окнами. И вот в один погожий денёк случилось то, о чём простые работники даже в снах не мечтали. Собрал президент всех-всех на собрание-митинг и объявил, что завтра компания выходит, что говорится, в "public" и акции — шэры её малиновые будут теперь торговаться на Уолл-стрите. Заодно он и людей каких-то представил, как выяснилось Уолл-стритовских вилер-дилеров. В компании их часто видели, но кто они такие, никто не догадывался.

День завтрашний выдался дождливым, на что президент компании заметил, что это к удаче. И действительно, цена акций — шэр малиновых ‒ покачалась вверх-вниз и к концу дня замерла на цене доллар за штучку шэру.

Хоть сейчас, Михал Иваныч, иди продавай да клади в карман десять тысяч хрустящих долларов.

На работе был скромненький банкет. Дома Михал Иваныч жену свою обрадовал и повел её в китайский ресторан дешёвенький, с салфетками на столах бумажными, событие это приятное отметить.

Ничего особенного в жизни Михал Иваныча, да медведицы большеголовой, да Мишутки не изменилось. Всё так же ходили они на работу, всё так же просиживали они там до позднего вечера и лишь изредка на цену шэров поглядывали.

А шэры жили своей жизнью Уолл-стритовской. Прыг-скок вверх. Скок-прыг вниз. Но чаще скакали они таки вверх. И так вот, потихоньку, полегоньку доскакали они до десяти долларов за штучку. Сто тысяч долларов в понимании Михал Иваныча. По этому случаю сделал Михал Иваныч подарок супруге своей красавице посерьёзней. Сам надел пиджак с бабочкой. Супругу свою любезную в платье длинное облачил, да и повёл её в ресторан примечательный, где салфетки уж на столах не бумажные, на столах скатерти белые, а ножей-вилок официанты приносят немерено. Поели, попили, повеселились, отдохнули славненько и домой в хорошем расположении духа прибыли. Но не успел Михал Иваныч даже разуться, а жена его любезная с шеи своей ожерелье драгоценное снять с каменьями стеклянными, как стук в дверь. Подивился Михал Иваныч такому визиту позднему. Да делать нечего. Пошёл дверь отпирать. Открыл он двери настежь, а на пороге подруга его — медведица большеголовая. Смотреть на неё страшно. Глаза на выкате. Шерсть дыбом. Рычит. Изо рта слюна брызжет, а в лапе бумажку белую держит. Взял Михал Иваныч эту бумажку. Надел очки и начал читать.

Бумажка эта — была статья какого-то известного финансиста-аналитика с Уолл-стрита об их медвежьей компании. Даже не статья вовсе, а небольшая заметка строчек на десять.

И пишет этот финансист-аналитик примерно следующее. Как джентльмен старой закалки, прошедший университеты, бизнес-школы, наученный читать-писать, а также складывать и вычитать, он не может взять в толк, каким это образом какая-то микроскопическая компания из двух десятков дремучих медведей, не имеющая ни значимого продукта, ни дохода, ни клиентов, ни какого-либо логичного бизнес-плана, оказывается так дорого оцененной и так высоко котирующейся на Уолл-стрите.