Сердце Дракона. Финал целиком. Цикл завершен

Хаджар, проводив взглядом труп, лишь коротко произнес:

— Думал, что боги умирают как-то более… интересно, — и, убрав Синий Клинок в ножны, опустился на траву.

Скоро сюда должен был явиться легион.

Её легион.

Хаджар ждал встречи со своей названной дочерью.

Азрея шла сюда.

Глава 1911

Хаджар держал в руках трубку и курил. Не то, чтобы ему очень сильно хотелось или в этом имелась хоть какая-то нужда, потому как весь табак из редких растений, способный укрепить тело, не выдержал процесса псевдо-вознесения. Все, что осталось в кармане — самый простой табак, который Хаджар взял у Гиртайцев.

Что, если подумать, делает его не таким уж и простым. Все же — табак из аномалии, жизнь в которой едва ли менее особенна, чем на Седьмом Небе.

Зачем же Хаджар тогда курил?

Это напоминало ему о давно минувших днях. Когда он вместе с Неро, под аккомпанемент зычных команд Догара, проливал пот на плацу. Когда они охотились на Изумрудных Волков и встретили умирающую тигрицу… А затем еще много других приключений.

Честных приключений.

С понятными противниками. Зачастую куда более доблестными и преисполненными чести, нежели офицер Хаджар и его люди.

За некоторыми исключениями, конечно. Адъютант Колин, к примеру, или же те странные господа из секты Черных Врат Балиума, а еще…

Хаджар выдохнул облачко дыма.

Удивительно, но почти за семь веков своей жизни, буквально тонущей в сражениях и распрях, он не так чтобы часто встречал тех, кого можно было бы заклеймить ярмом бесчестия. Скорее наоборот.

Примус желал сделать свою родину сильнее, пусть и выбрал для этого весьма кровавый путь. Но он любил сына. И племянницу. Скорбел по брату, чью жизнь ему пришлось отнять и, наверное, в своей манере любил и Хаджара.

Санкеш, разбитый собственный судьбой и пытавшийся сделать все, чтобы такая участь, как у него, больше не выпала никому другому. С ним Хаджар чувствовал особое родство — ведь он и сам шел по своему пути ровно с той же самой целью.

Чтобы его, Хаджара Дархана, незавидная судьба более никогда не выпала кому-либо другому.

Император Морган. Он отдал все, что у него было. Семью, любимую женщину, нелюбимую жену, друга, бесчисленных поданных и, под конец, самого себя, чтобы дать возможность своему народу обрести свободу.

Что может быть поэтичней, чем такая судьба.

Хаджар выдохнул облачко дыма и посмотрел на небо. В ответ не него взглянула пустота вечности, заменявшей богам лазурь синевы.

Чин’Аме. Как и Морган он пожертвовал всем, даже собственной дочерью и внуком, ради, как ему казалось, спасения мира от неминуемой трагедии. Он положил жизнь на жертвенный алтарь всего Безымянного Мира. И, пусть и был обманут, но его порыв был исключительно благороден.

Эрхард, до самого конца несший своим людям надежду на новый день, где никто не умрет от голода, никто не встанет перед выбором кого из детей, плачущих и умирающих, накормить.

Дом Золотых Небес в стране Бессмертных. Несмотря на выбранный им способ, они желали того же, чего желают большинство простых смертных. Потомства. Увидеть, как через твоих детей и внуков, продолжается частица тебя самого. И попытаться сделать так, чтобы их жизнь оказалась немного проще и спокойней, чем твоя собственная.

Король Бессмертных Пепел, который никогда и не был врагом для Хаджара.

Как, если задуматься, не были они просто лишь врагами и с запутавшимся Примусом, разбитым Санкешем, потерявшим надежду Морганом, находящемся в плену Эрхардом, и обманутым Чин’Аме.

Все эти имена принадлежали, на самом деле, героям. Вынужденным героям. Не тем, из песен бардов и менестрелей, что, надев сияющий доспех спешат совершать подвиги во имя всего хорошего супротив всего плохого.

Нет.

Вовсе нет.

Настоящие герои.

По локоть в крови, по горло в дерьме, израненные и измученные, перешагивающие сперва через себя, а затем через других. И, в самом конце, готовые оплатить свой долг собственной жизнью.

Если что и понял Хаджар за эти семь веков, так это то, что уважения и понимания достоин не тот, кто красиво говорит и даже не тот, кто много делает. Да, можно долго спорить о том, что второй всегда будет выше первого, ведь дело важнее слова.

И это, пусть слова и имеют немыслимую силу, зачастую, за редким исключением, действительно так. И все же…

И все же, в самом конце, когда сорваны все покрова и сняты маски, когда сверкают клинки и льется кровь, самым важным остается только одно.

Готов ли человек отдать жизнь за то, во что он верит.

Отдать, самое важное, добровольно.

В яростной сече.

Пытаясь, до самого конца, одолеть противника. Не склонив головы, не преклонив колена, не обманув, не слукавив, не предав собственного пути, до самого конца идти по нему, даже если на том конце вовсе не светлое будущее и совсем не спасение, а лишь темнота и распростертые объятья костлявой старухи.

Такой человек, если он был настоящим, если прошел весь путь, если не предал, в первую очередь самого, достоин уважения. Даже если ты с ним не согласен. Даже если он твой враг. Даже если ты и забрал его жизнь собственными руками. То ты сделал это с уважением.

Хаджар уважал эти имена. Уважал за их честность. За их любовь к тому, во что они вкладывали смысл.

Примус, который понимал, что Империя разрушит Лидус, если с ней не сотрудничать, мог бы заключить союз с Ласканом, но так этого и не сделал. Потому что это было бы еще хуже и привело бы к истреблению и порабощению народа Лидуса.

Санкеш старался свести жертвы к минимуму настолько, насколько мог. Он избегал лишней крови и проливал её лишь тогда, когда выбора больше не оставалось.

Морган никогда не вступал в сговор с теми, кто желал зла Дарнасу. Он не заключал пактов, не призывал иностранные легионы на свою землю. Он бился яростно и самоотверженно.

Эрхард, поняв, что сбился с пути и оказался не прав, принял смерть в достойной битве.

Чин’Аме не пытался заискивать перед Бессмертными или же искать помощи у Демонов и Фае, понимая, что те принесут еще больше разорения. Он взвалил все на собственные плечи и нес до самого конца.

Король Пепел до самого конца оставался верен мысли о том, что самый худой мир лучше любой войны. Он хотел, чтобы у людей была возможность решить все миром и словом. И делал для этого все от него зависящее.

Ни один из них не был трусом. Подлецом. Предателем.

И все они, не считая Чин’Аме, пали от меча Хаджара.

Генерал поднял перед собой Синий Клинок. Там птица Кецаль, символ свободы, реяла среди облаков. И крылья её, белоснежные, не украсила ни единая капля крови. Крови достойных людей.

В песнях бардов герои всегда сражаются с монстрами.

Хаджар улыбнулся.

Когда-то давно, сидя в вагончике бродячего цирка, он сочинил сказку о герое, монстре и деве. И о том, что герой отдал свою жизнь, чтобы у монстра появилась возможность увидеть нечто большее, чем тот видел прежде.

И никогда Хаджар не мог подумать, что спустя почти семь веков, он обнаружит себя на месте этого монстра.

Того, кто забрал жизнь и оборвал путь каждого из героев, чтобы разрушить все то, за что они боролись; все то, за что, в итоге, отдали себя целиком.

Хаджар Дархан. Безумный Генерал. И самый живучий из монстров Безымянного Мира.

Может поэтому они и смогли найти общий язык с Хельмером?

Хаджар выдохнул последнее облачко дыма и убрал трубку обратно за пазуху.

Там, на горизонте, к нему приближалось тридцатитысячное войско.

Глава 1912

Их шлемы блестели стальными шипами, ловящими лучи струящегося отовсюду света. Их сапоги звучно били ритм марширующего легиона. Круглые щиты, прижатые к телу, создавали иллюзию стены из стали, волной цунами надвигающейся на Хаджара.

Копья клыками скалились над головами, а плащи крыльями грозных орлов реяли за спинами, и оскаленная морда тигра реяла на трусящихся знаменах штандартов. В ножнах покоились клинки, за спинами висели топоры и луки, колчаны, заполненные стрелами, стучали у бедер.

Маршем, тридцать тысяч богов, во главе с девой немыслимой красоты и грации, маршировали в сторону генерала, но тот их даже не замечал. Все, что он видел перед собой, белоснежную воительницу.

Её волосы, белее тех облаков, по которым она ступала, волнами струились за спиной. Сверкающий доспех серебренными отблесками мерцал на свету. Железная «юбка» поверх латных «штанов» складками звенела сродни пению звонкого хрусталя. В руках она держала обнаженный меч с лезвием цвета свежего молока.

И лишь изумрудные глаза — единственная черта в этом бесконечном блеске белоснежного сияния и серебреных вспышек.

Азрея взмахнула клинком и легион, ударив копьями о щиты, замер.

Хаджар поднялся на ноги и отставил меч в сторону.

Они молча смотрели друг другу в глаза.

Отец и дочь.

Два боевых товарища.

Последние из тех, кто помнил те времена, когда их было четверо. Два брата, колдунья и пушистый котенок.

Она сорвалась в атаку первой. Потоки белоснежного огня, сжигая облака и разрывая пространство, взвились нескончаемым потоком. Формируя очертания распахнутой пасти тигра, той самой, что скалила клыки на плащах и штандартах, они окружили Азрею.

Её глаза засияли огнем, и она оттолкнулась от земли, бросившись в стремительную атаку.

За мгновение преодолев чудовищное расстояние, она оказалась вплотную к Хаджару. Её меч, вобравший в себя всю ярость пламени, ударил о клинок генерала.

Потоки пламени, встретившись с ревом бури, разлетелись в пространстве вспышками и всполохами. И тридцать тысячи легионеров подняли щиты, защищаясь от лавины огня, обрушившейся на их головы.

Азрея же не останавливалась. Воспользовавшись полученной инерцией, она оттолкнулась своим клинком от меча Хаджара, и используя инерцию, развернулась вокруг своей оси и ударила ногой прямо в грудь генерала. Пламя, представ тигриной лапой, следовало за ней.

Удар оказался такой силы, что Хаджара, наверно, отбросило бы так далеко, что он спиной пробил бы остатки рощи Арзала и все дома, что стояли в деревни.

Но ветер не позволил. Он подхватил своего друга и вернул обратно на ноги лишь за тем, чтобы встретить очередную атаку Азреи. Размахивая клинком, выписывая им сложные пируэты, она вновь вклинилась в партер.

Каждый взмах её меча порождал волны белоснежного огня. Поднимаясь так высокого, что, казалось, касались вечности, заменявшей небо, они обрушивались обратно ливнем когтей. Рассекая землю из облаков, они оставляли глубокие прорехи, через которые виднелось звездное небо нижнего мира.

Азрея превратилась в шквал неудержимого пламени и атак. Будто разъяренный тигр, не желающий отпускать добычу, она кружилась юлой и каждый удар, каждый взмах, каждый выпад и маневр призывали звериную ярость пламени. Всполохи в форме тигриных лап и морды обрушивались на Хаджара нескончаемыми потоками.

Генерал же кружил среди них. Часть он отбивал клинком, порождавшим бури и шторма, часть он отклонял в сторону плоскостью лезвия, на которой лед сталкивался с огнем, оставляя после себя даже не пар, а лишь легкую дымку, тут же сгорающую во вспышках света.

Внезапно Азрея разорвала дистанцию. Она выставила вперед меч и огонь горной лавой закружил вокруг её тела. Он взвился вихрем и, окружив меч, сорвался вперед стремительным лучом. Такой скорости и мощи, что у Хаджара не оставалось времени, чтобы отразить его или отбить.

Все, что успел генерал это лишь отклонить корпус в сторону и посмотреть на поток жидкого пламени, пронесшегося мимо его лица. И увидеть собственное отражение. Отражение, в глазах которого не было ни капли желания битвы.

Луч пламени, просвистев в сантиметре от головы Хаджара, унесся тому за спину. Он врезался в рощу и деревню и закружился в пламенном торнадо такой силы и мощи, что за мгновение поглотил и срезанные деревья и дома. Все исчезло в вихре белоснежного пламени, распахнувшего огромную пасть в сторону «неба».

Но Азрею это нисколько не остановило. Она вновь бросилась вперед. В атаку. Вновь её клинок создавал очертания пламенных всполохов. И снова вихри атак закружили вокруг Хаджара, а тот бежал среди них, отбивая и отражая удар за удар. Он то уклонялся, то с помощью бурь и штормов отклонял удары, заставляя пламя улетать вдаль и взрываться там бесконечно огромными столпами пламени.

Мгновение за мгновением, удар за ударом, он так и ни разу не перешел в контратаку. Ни разу не позволил себе нанести удар мечом. Ни разу не…

— Сражайся! — выкрикнула Азрея, вновь разорвав дистанцию. — Сражайся со мной!

И с этими словами она подняла клинок над головой. Пламя вновь потоками лавы, но на этот раз не вокруг клинка, а вдоль его лезвия. Азрея же затанцевала в нем и каждый её взмах порождал фигуры тигров. Пылая белоснежным пламенем, сотнями они поднялись под её мечом. И, вместе с очередным взмахом своей укротительницы, бросились в атаку.

Каждый из них содержал силу не меньшую, чем в том выпаде-луче, что целиком уничтожил деревню. И не надо было особенно сильно напрягаться, чтобы понять, что Азрея освоила закон. И это он и был. Прайд Огненых Тигров.

Они бросались на Хаджара и каждый взмах их лапы, каждый удар были сродни тому, как если бы он сошелся в битве с Азреей лично. Только теперь та сражалась не одна, а в сотне своих звериных обличий.

И когда Хаджар рассекал одного из зверей, чтобы тут же переключиться на другого, Азрея перемещалась между фигур. Ка когда-то Анис, она исчезала в замах собственного меча, чтобы появиться с другой стороны и никогда нельзя было предсказать, с какой стороны придется её новый удар. И кто из тигриных силуэтов окажется не частью Закона, не огненным всполохом, а самой Азреей.

Мгновение за мгновением, удар за ударом, на теле Хаджара появлялись новые порезы и ожоги. Его изрезанные, истерзанные одежды постепенно превращались в лохмотья, а тело заливала кровь, но так и не сделал ни единого удара.

— Сражайся, — куда тише произнесла Азрея. — Пожалуйста…

Она на мгновение вынырнула из сонма тигриных обликов так близко к генералу, что он мог её коснуться и то, что увидел Хаджар в её глазах… он видел это и прежде.

Когда Азрея уходила по ночам на охоту. Когда ушла с тигром на горе Оруна-Тирисфаля. Когда внимательно наблюдала за тренировками Неро и Хаджара. Когда не сводила взгляда с Тома Диноса.

Когда-то давно, Хаджар пообещал её умирающей матери, что Азрея станет сильной.

И она пыталась ей стать.

Все это время.

Она искала силы.

Азрея вновь исчезла во всполохах пламени, а Хаджар, наконец, поднял меч.