Николай I Освободитель // Книга 5

И кому умирать молодым.

Детей от песни явно «вштырило», особенно старшего. Девчонки-то пока глубиной текста не заморачивались, им было просто прикольно слушать, как отец поет им песни, а вот Саша явно впечатлился.

— Он не помнит слова «да» и слова «нет»,

Он не помнит ни чинов, ни имен,

И способен дотянуться до звезд,

Не считая, что это сон,

И упасть опаленным звездой

По имени Солнце.

— Война дело молодых, лекарство против морщин… — Задумчиво пробормотал сын, невидяще глядя в стену. Видимо песня, написанная полторы сотни лет тому вперед, была актуальна и в это время. Сам-то я в прошлой жизни подсел на Цоя, помнится чуть позже, лет в пятнадцать, и у меня «Кино» ассоциировалось в первую очередь с посиделками под гитару и пиво возле костра. Впрочем, тут каждому свое.

Ну а дальше, дождавшись все-таки Александру, мы погрузились по каретам и отправились на берег Невы. Собственно, тут и пешком можно было дойти, тем более что погода была отличной, но нужно было соблюдать протокол, да и заботу о безопасности никто не отменял, поэтому выдвинулись целым кортежем из нескольких одинаковых повозок, да еще и с конвоем.

Едва мы погрузились, вся кавалькада тут же тронулась, у Михайловского свернула направо, потом еще раз направо, пересекла Мойку и вдоль Лебяжьей, — по традиции кивнул охраняющему Марсово поле Суворову — канавки выехала на набережную Невы.

Ну а дальше мимо Зимнего, Адмиралтейства и Медного всадника мы не торопясь подъехали к месту где уже собралась приличная такая толпа зевак. Карета качнулась и остановилась, но наружу мы не спешили: там получившие соответствующую команду жандармы выстроились цепью и оттеснили попытавшихся было подойти вплотную горожан на два десятка шагов. Не то что бы это гарантировало безопасность, но с другой стороны изрядно сужало возможности для потенциального террориста. И ножом уже не ткнешь и из пистолета попасть сложнее, в общем какая-никакая, а страховка. Нет, можно было, конечно, и вовсе отказаться от публичных мероприятий, и сесть затворником во дворце. Но ну его нафиг такую жизнь.

Спустя полминуты дверь открылась, и охрана разрешила выход. Я спрыгнул на брусчатку сам, помог вылезти жене, вдохнул прохладный еще по весеннему времени воздух, улыбнулся светящему солнцу и огляделся. Ко мне уже спешило главное действующее лицо всего проекта — архитектор Готман.

— Добрый день, Андрей Данилович, — я протянул руку мостостроителю, которую тот с видимым удовольствием пожал. — Все готово?

— Воистину добрый, Ваше Императорское Величество. Все готово, проходите, — мы с женой и наследником тут же воспользовались приглашением и, пройдя метров тридцать по камням Английской набережной, подошли к небольшой деревянной трибуне, специально сооруженной по торжественному поводу.

Я мысленно пробежался по короткой речи, которую набросал загодя. На самом деле ничего нового я говорить не собирался, за прошедшие полтора десятка лет я уже начинал и заканчивал не один десяток знаменательных проектов, которые в любом случае войдут в историю. Впрочем, нельзя сказать, что это не приносило мне удовольствие даже не смотря на весь опыт.

Я поднялся по поскрипывающей от моего веса деревянной лесенке на помост, подал руку супруге, за нами наверх поднялись и друге причастные. Присутствовал и новый генерал-губернатор столицы Кавелин, который неплохо проявил себя в статусе замещающего должность после убийства Милорадовича, знатно прошерстил столичные трущобы, снизив тем самым уровень преступности в городе, и в итоге получил пост уже без приставки «и. о.».

Был тут директор корпуса инженеров путей сообщения герцог Вюртембегский и кое-кто из преподавателей соответствующей кафедры института. В общем, представительная компания.

— Дамы и господа! Петербуржцы, — прочистив горло я обратился к людям и шум толпы почти мгновенно смолк. Все-таки к императору горожане относились с изрядным почтением. — Сегодня мы начинаем строительство первого каменного моста через Неву. Наверное, зряшно даже объяснять, насколько это важное событие для такого города как Санкт-Петербург.

К началу тридцатых годов 19 столетия Россия была одной из ведущих стран мира по строительству мостов. Тут нас изрядно толкнул вперед опыт постройки капитальных железнодорожных переходов через Волхов, Волгу, Оку и другие большие и малые реки. За прошедший десяток лет у нас выросла целая плеяда молодых талантливых архитекторов, инженеров, строителей, работу для которых мы находили буквально каждый год.

И вот дошли у нас руки и до мостов в столице империи. ГосСовет утвердил план по постройке сразу двух мостов, соединяющих левый берег с Васильевским островом и один соединяющий Васильевский остров с Петербургским. План был рассчитан на следующие десять лет, и было понятно, что тремя мостами столица точно не ограничится. Тем более, что уже гуляли по высоким кабинетам столицы идеи пробросить железную дорогу до Гельсингфорса, чтобы плотнее присоединить княжество к стране — смешно, но торговый оборот ВКФ с остальной империей был относительно невелик, уступая обороту со Швеций и Англией — и расширить возможности по оперативной переброске войск. На всякий случай.

Понятно, что последнее без постройки специализированного моста через Неву было невозможно. Ну и в целом город рос, увеличивались пассажирские и грузовые потоки, сборных наплавных мостов было уже просто недостаточно.

Крестьянская реформа, связанная с отменой крепостного права, резко подстегнула рост городов, и особенно это чувствовалось в главных промышленных центрах страны, таких как Санкт-Петербург или Москва. За один год в столицу приехало — кто в качестве сезонного рабочего, а кто и с желанием остаться тут — несколько десятков тысяч человек. Точную численность переселенцев ввиду неразвитости средств учета, наверное, не взялся бы назвать никто, однако по грубым прикидкам, за прошедшие пятнадцать месяцев население столицы выросло процентов на десять с пятисот до пятисот пятидесяти тысяч человек. Более того по прогнозам местных специалистов из статистического ведомства МВД, данный скачек был только первой ласточкой и, по их мнению, к 1840 году Санкт-Петербург может достигнуть численности населения в миллион человек. Городская среда к такому скачку была явно не готова, перенаселение мгновенно отразилось на зарплатах неквалифицированных работников в городе — они упали — и на стоимости жизни — она выросла.

С другой стороны, наплыв дешевой рабочей силы резко подстегнул рост города: по окраинам как грибы после дождя начали вырастать из земли новые фабрики, а вокруг них жилые кварталы, лавки, магазины, трактиры, пекарни, цирюльни и прочие заведения обслуживающего характера. Пока все это имело вид совсем неприглядный и в полной мере подпадало под определение «трущобы», однако было понятно, что пройдет несколько лет, «пятно» города поползёт дальше, а старые кварталы потихоньку начнут приходить в божеский вид. Как это, в общем-то, было со всеми городами во все времена. И вот этим людям уже в полной мере понадобятся мосты через Неву, которые к тому времени как раз встанут в строй.

Общая стоимость программы должна была составить около десяти миллионов рублей, что, как ни крути, было огромной суммой. И это еще при том, что к 1830 году наши заводы уже освоили сложное чугунное литье мостовых конструкций и их не нужно было покупать в Англии как это приходилось делать ранее. Только этот момент позволил сэкономить около миллиона рублей на трех мостах.

После короткой речи мы встали плотной группой и дружно сфотографировались. Это тоже потихоньку переставало быть чем-то совсем экзотическим, и начало входить в повседневную жизнь если не всех людей, то высшего общества — точно. Сами фотографии были, конечно, все еще весьма паршивого качества, как на взгляд человека из будущего, однако для местных просто сама возможность перенести оттиск реальности на бумагу все еще виделось восхитительной. Ну а кто хотел большей четкости изображения, заказывал себе портреты у художников. Если были, конечно, на это деньги.

Благо на этот раз не заставили копать для постановочных фото. Учитывая, что набережная была забрана в камень, попытки ее ковырять лопатой выглядели бы максимально странно. Ну или если бы я взял кирку и начал долбить камни мостовой… Тоже сомнительное представление.

Что касается самого моста, то я, как человек ничего в деле архитектуры и инженерии не смыслящий тут всецело положился на опытных, проверенных специалистов. Единственная просьба с моей стороны заключалась в том, чтобы сделать мост красивым и необычным. В качества возможного варианта я даже накидал примерный вид Тауэрского моста через Темзу, до постройки которого оставалось еще несколько десятков лет.

В итоге, забегая немного наперед, первый — Благовещенский мост — получился достаточно стандартным. Учитывая сложную гидрографию и высокую скорость течения Невы, архитекторы решили не рисковать и построили обычный мост на восьми опорах с одним поднимающимся пролетом у левого берега реки. Это было одно из главных требований, изрядно усложняющее техзадание: мосты должны были быть разводными, поскольку река, кроме всего прочего, была еще и важной транспортной артерией, по которой ежедневно сновало сотни разнокалиберных посудин.

А вот второй мост — Дворцовый — который начал строиться в 1834 году уже обликом своим изрядно походил на несуществующий пока прототип. Две башни посреди реки, подъемный пролет между ними, цепные — ванты из тросов нужной крепости мы пока произвести оказались не способны — поддержки по бокам.

Англичане же, не зная, что я собирался стырить один из главных символов их столицы, тем не менее продолжали гадить. В общем, пребывали в своем естественном состоянии. Несмотря на то, что у них полным ходом к войне шла ситуация с заваливаемым опиумом Китаем, в Южной Африке конфликт с бурами потихоньку подходил к своему апогею, на Гаити произошло очередное черное восстание с резней белых переселенцев, закончившееся бойней и оттоком населения в джунгли центра острова, с Францией шли терки из-за захвата той Алжира и начала продвижения вглубь Африканского континента с севера, они еще и с нами решили прободаться из-за золота Клондайка.

На самом деле, изначально было очевидно, что так просто нам добычу столь высоколиквидного ресурса как желтый металл без боя не отдадут. Тем не менее я надеялся на их разумность и договороспособность. Как выяснилось — зря, без увесистого щелчка по носу островитяне отказаться от притязаний на лакомый кусок оказались не способны.

Тут нужно немного отвлечься и охарактеризовать обстановку, сложившуюся к началу 1830-х на Тихоокеанском побережье Америки. К этому времени РАК, а, по сути, империя уже успела достаточно крепко утвердиться на тех берегах. Только белого православного населения за пятнадцать лет с момента начала активной переселенческой программы туда было отправлено под двадцать тысяч человек. С учетом окрещенных и принятых в подданство индейцев, испаноязычных мигрантов и конечно родившихся уже на месте людей, лояльное Петербургу население в тех краях уверенно подходило к шестизначному числу. Для сравнения Охотск, остававшийся единственным крупным поселением на «нашем» берегу Тихого океана и являвшийся своеобразной столицей тех мест, едва-едва, — с окружающими селами и большой натяжной — насчитывал десять тысяч человек, а все наше население Дальнего Востока насчитывало тысяч пятьдесят православных душ.

Плюсом к этому я активно отправлял боевые корабли Балтийского и Черноморского флотов на Дальний восток, считая, что в Европе воевать нам все равно не с кем. К шведам или датчанам придем по суше пешком, если понадобится, а против англичан все равно не потянем. Впрочем, против последних у нас потихоньку строились паровые корабли, в ограниченном пространстве Балтики чувствовавшие себя гораздо увереннее парусников.

Тоже самое было и на Черном море. Войны 1828−9 годов тут не случилось, и турки не успели облажаться по полной, демонстрируя полную небоеспособность своего флота. Но сама небоеспособность-то — привет от брига Меркурий, который сейчас бороздил просторы Тихого океана — никуда от этого не делась, и я рассчитывал при случае отмахаться от осман ссаными тряпками.

Кстати капитан-лейтенант Казарский, не совершивший в этой истории своего великого подвига, — что при этом не отменяло его героической и способной к самопожертвованию натуры — был мною назначен командиром находящегося в постройке сорокапушечного парохода улучшенного типа «Фельдмаршал Кутузов», который должен был получить имя «Фельдмаршал Румянцев». Серия из трех килей была заложена нами в прошлом 1829 году с разницей в три месяца. Два на Балтике и один на Черном море. Так что совсем без средств к обороне своего побережья в любом случае не остались бы.

Англичане же со своей стороны в Канаде имели населения около миллиона человек, подавляющая часть которого жила на восточном побережье. Собственно, на западном побережье у британцев вовсе не было хоть сколько-нибудь постоянных значительных поселений, а те что англичане иногда пытались основывать, тут же сжигались зловредными индейцами. Не будем показывать пальцами на того, кто им за это платил. При этом даже земля, которую островитяне как бы считали своей — ну а мы соответственно своей — формально не входила в состав колонии Канада, а принадлежала Компании Гудзонского Залива. Последние естественно не думали о колонизации, а только били зверя и набивали карманы местными богатствами.

Ну и при всей этой расстановке сил, кто-то в правлении той самой КГЗ решился на полнейшую авантюру в духе рейда английского чиновника, из-за которого началась вторая бурская война в южной Африке. Не помню, как его звали.

В общем, набрав пару тысяч каких-то отчаюг, англичане отправились в натуральный набег. От озера Невольников вверх по реке Лиард и оттуда через горы в сторону Клондайка. Шли, что называется, по пачке Беломорканала в надеже застать нас со спущенными штанами, напасть, пограбить золото, пожечь оборудование и свалить до того, как им в ответ прилетит по шапке. Ну а потом, как я понимаю, это все еще и планировалось выдать в качестве предлога по вхождению англичан в долю по золотодобыче. Такой себе ларьковый рэкет на максималках.

В итоге до стоящего на берегу Клондайка острога Золотого добралась едва ли половина оборванных и измученных людей, явно бывших не готовыми к трудностям похода по горным маршрутам тех северных мест. Боя как такового не случилось — канадцы сами попросились в плен, поскольку шансов вернуться обратно тем же маршрутом у них было откровенно мало. Так, вместо громкого скандала вышел пшик, более того гневная нота, направленная в Лондон от лица нашего МИДа, поставила британцев в неловкое и даже смешное положение. Там предпочли дело замять, а от всей истории откреститься, выдав за дурную инициативу снизу.

Что касается возможных нападений с моря, то их мы тоже не слишком опасались. Весь север тихого океана был под нашим контролем — на сколько это конечно было возможно при наличных технических условиях — и ближайший порт, на который могла бы опереться теоретическая эскадра, направленная для оказания давления, был в Юго-Восточной Азии. Ну или в Мексике, если плыть вокруг мыса Горн, что тоже не особо помогало делу.

Тем не менее, наши отношения с англичанами, бывшие до истории с Клондайкским золотом относительно ровными, начали стремительно портиться.

* * *

Нужна помощь в внесении изменений в стихотворение «Бородино» в соответствии с местными реалиями. Без взятия Москвы — может кто-то хорош в стихосложении?

Глава 7

— Присаживайтесь, Максим Карлович, — пришедший по моему приглашению гость явно чувствовал себя не в своей тарелки. Суетился, не знал куда деть руки, и как себя вести. Впрочем, случай был достаточно неординарный, поэтому ничего удивительного я в этом не видел: в конце концов не каждый день тебя для беседы вызывает сам император. — Может быть чаю, или возможно кофе?

— Спасибо, ваше императорское величество, от чая не откажусь, — я нажал на кнопку электрического звонка, вызвав лакея, озвучил заказ и, подождав пока тот покинет кабинет, продолжил начатый разговор.

— Я прочитал ваше предложение, присланное в комитет по изобретениям, — брови химика взметнулись от удивления вверх. Нет, он вероятно догадывался о причине приглашения, но то, что сам император вычитывает описание присланных в канцелярию прожектов, было для него, видимо, фактом совсем невероятным. Я усмехнулся, — не нужно удивляться. На самом деле там сидит два десятка работников отсеивающих откровенную чушь, потом они берут заключения у специалистов в соответствующих отраслях, проходят ревизию в экономическом отделе и только получив положительную оценку на всех стадиях самые интересные предложения попадают ко мне. И то не все — кое-что отправляется сотрудничающим с комитетом купеческим домам, что-то выкупает напрямую государство… Ко мне попадают только самые интересные случаи. Вот как, например, ваш.

На самом деле, это работало не совсем так, мне регулярно передавали списки предложений с короткими описаниями, чтобы я мог, быстро пробежавшись глазами по тексту, вычленить оттуда интересное. Все же свое понимание — и послезнание — другим людям в голову не вложишь, поэтому приходилось отрабатывать самому. Большая часть потенциальных изобретений после этого оправлялась проходить стандартную процедуру, но порой я находил что-то действительно стоящее и забирал это себе в ручном режиме.

— Мне право лестно такое слышать, ваше императорское величество…

— Просто Николай Павлович, пожалуйста.

— Э да… — Совсем было смутился Дирчов, но быстро взял себя в руки, — однако, чем же мое предложение столь интересно самому императору?

— Вы знаете, что вопрос уменьшения детской смертности интересовал меня еще в достаточно раннем возрасте? — Я усмехнулся, вспомнив свои первые потуги на ниве государственного управления, — столичный родильный дом, носящий ныне имя профессора Максимовича, был построен в том числе и с моей подачи… Да…

— Я право не совсем понимаю, Николай Павлович, какое отношение имеет, метод выделки молочного порошка к детской смертности, — химик был явно не готов к государевым приступам ностальгии. Его это настолько выбило из колеи, что даже проклюнулся легкий немецкий акцент. Собственно, фамилия Дирчов в оригинале звучала как Диргхов, так что тут не было ничего удивительного

— Связь прямая, — я рубанул рукой воздух. — Сухое молоко — отличный продукт, на сколько я понимаю из приложенного вами описания. Относительно просто производится, легко хранится и перевозится с места на место. Не портится долгое время. У него просто масса различных областей применения, и первое что мне пришло на ум, было изготовление смесей для замены грудного молока. Сколько в империи гибнет детей от того, что у матери пропало молоко, а коровы под рукой не нашлось и ребенка пытались кормить всякой гадостью, вы даже себе не представляете. Десятки тысяч младенцев ежегодно. Миллионы если копнуть чуть в глубину истории. А так — взял молоко летом, когда его избыток, переделал в порошок и положил на полку, а при необходимости достал, развел обратно водой и корми детей без всяких ограничений.

— Не думал о таком, если честно, Николай Павлович, — называть императора по имени отчеству химику было ощутимо сложно, но он старался держать себя в руках. Только предательская испарина на лбу посетителя намекала на то, что внутри он гораздо более взволнован, чем хочет показать это снаружи.

— Это ничего, — я усмехнулся, — главное, что мы об этом подумали. И теперь, если все пойдет как нужно, детей станет умирать чуть меньше.

Я отстучал пару тактов пальцами по столу и, так и не придя к какому-то решения, протянул обе заготовленные бумаги изобретателю.

— Что это?

— Прочитайте и подумайте, что вам больше подходит, — просто ответил я. Тем временем принесли чай с печеньем, и пока Дирчов вычитывал предложенные ему варианты сотрудничества, выраженные в двух разных договорах, я немного предался воспоминаниям.

Мои начинания еще середины нулевых не пропали втуне. Государственные родильные дома, персонал для которых готовился в столичной и нескольких местных акушерских школах уже были открыты во всех губернских городах и потихоньку спускались на уровень уездных. Конечно, учитывая урбанизацию в империи на уровне 6–8 процентов, это было по-настоящему капля в море, однако и программа по открытию сельских фельдшерско-акушерских пунктов тоже не стояла не месте. Подобных заведений в империи было уже больше четырех сотен — в большинстве своем правда в «колхозах» основанных на кабинетских землях, но и кое-какие зажиточные общины из других мест тоже могли себе это позволить — и их количество активно росло. Да, подавляющее большинство подданных империи все так же вообще не имели доступа хоть к какой-нибудь квалифицированной медицинской помощи, однако прогресс в любом случае тут двигался в нужном направлении.

И вот именно в этом ключе вопрос создания детских смесей был очень острым. Еще в десятых годах подчиненные Максимовича после нескольких лет экспериментов выяснили, что козье молоко для детей гораздо более полезно, чем коровье, однако почему именно, в чем разница между этими двумя продуктами, естественно определить не получилось.

С тех пор козье поголовье в империи изрядно выросло — есть спрос на него, будет и предложение — однако все равно на всех младенцев его очевидно хватить не могло. Нужно было выдумывать что-то на основе именно коровьего молока, как в общей массе наиболее доступного.

Вот только мне казалось, что производство сухого молока — процесс достаточно сложный, освоенный уже ближе к концу 19 века, поэтому я даже особо на пытался к нему подступиться. Каково же было мое удивление, когда в очередной сводке по предлагаемым прожектам, переданным мне из комитета по изобретениям, верхнюю строчку занял именно данный продукт.

Конечно область использования сухого молока куда более широка нежели только детское питание. Тут и кондитерка и продукты длительного хранения и еще куча всего. Потенциал, в том числе и коммерческий, был действительно значительный.

И вот теперь изобретатель сухого молока сидел передо мной и изучал два разных договора. По одному он продавал мне привилегию на технологию за скромную сумму в пять тысяч рублей, по другому — становился соучредителем товарищества по производству указанной продукции. Изначально я собирался, пообщавшись с русским немцем, решить этот вопрос самостоятельно, однако так и не понял, что будет лучше. Поэтому предложил сделать выбор самому Максиму Карловичу.

Конечно, в некотором роде было проще купить изобретение — даже цена его тут, в общем-то, не важна — и организовать выделку сухого молока самостоятельно. Вот только кадры… Где взять достаточное количество мотивированных и при этом грамотных людей на каждый имеющийся у меня в загашнике проект? А поставь какого дуболома на это дело, он ведь загубит все начинание — либо воровать начнет как не в себя, либо просто по скудоумию. Поэтому я предпочитал привлекать самих изобретателей к реализации их идей — так и часть кадрового голода закрывалось автоматически, и с идеологической стороны было правильнее. Это же прекрасно, когда каждый в меру умный и оборотистый человек получает шанс заработать капитал собственным умом.

Спустя еще пятнадцать минут и два овсяных печенья, химик наконец отложил в сторону документы и сделал свой выбор.

— Я не хочу продавать привилегию, Николай Павлович. Предпочел бы вложить ее в новосозданное товарищество, — осторожно сказал Дирчов, видимо не до конца понимая, какого именно ответа я от него ожидал.

— Отлично, — улыбнулся я. — Рад, что вы приняли такое решение. Видите ли, идей у меня самого очень много, а вот людей способных воплощать их в жизнь — к сожалению, совершенно недостаточно.

Мы ударили по рукам после чего пригласили дежурного дворцового стряпчего и быстро уладили все формальности. 29 мая 1830 года стало днем рождения товарищества «Дирчов и партнеры», в котором я имел скромную долю в восемьдесят процентов. Учитывая объем инвестиций, которые я собирался влить в это дело, можно сказать, такое распределение долей было более чем щедрым.

Забегая немного наперед нужно отметить, что Дирчов оказался на редкость предприимчивым сукиным сыном. В хорошем смысле этого слова. Химик оказался не кабинетным ученым, а настоящим практиком-капиталистом. Взяв у меня деньги и прикрывшись авторитетом императора, он мгновенно развил бурную деятельности и вскоре в Орле — туда как раз дотянули железку, что решало все вопросы с транспортной доступностью — открылось первое в мире производство сухого молока.

За следующие несколько лет объемы производства этого ценного продукта скаканули до нескольких тысяч пудов, а к началу 1840-х пробили планку в 100 тысяч пудов. Спрос на сухое молоко был очень большой, а детские смеси — молоко, сахар, мука, доля растительных жиров — разработанные в сотрудничестве с нашим Министерством общественного здоровья, и вовсе расходились как горячие пирожки. В том числе и в Европе, куда Дирчов наладил сбыт своей продукции. Ну и конечно то, что он всегда, даже в сложные годы имел стабильный рынок сбыта в виде государства — его продукцию массово закупало армейское интендантское ведомство, врачи, моряки и многие другие — делало бизнес гораздо более стабильным и простым. Административный ресурс, мать его, ничего тут не попишешь.

Более того со временем Максим Карлович подгреб по себя и стал выпускать под собственной маркой и другие «мои» продовольственные проекты — сахар, крахмал и остальное — сформировав первого общеимперского промышленного гиганта нового типа.

С моей подачи — правда уже существенно позже — «Дирчов и партнеры» начали выпускать яичный порошок, различные пищевые концентраты такие как сухое картофельное пюре или лапша быстрого приготовления. С последним и вовсе повезло, поскольку я еще откуда-то из прошлой жизни помнил основную идею ее производства — варку в масле с последующей сушкой. В этой истории лапша быстрого приготовления под маркой «Рамен» — просто потому что производство ее было налажено в городке Раменское, что под Москвой — стала не японской а «русской лапшой».

А еще изобретение Дирчова натолкнули меня на мысль, от которой я едва не разбил себе лоб. Обычная детская соска! Резиновая! Простая, дешевая и способная сохранить десятки тысяч детских жизней.

Страшно представить, чего только в эти времена не пихали детям в рот в качестве еды и в качестве «затыкателя детских криков». Начиная от куска хлеба завернутого в тряпочку — привет целиакия — до отрезанных коровьих сосков! Фильм ужасов какой-то. Воистину при таком обращении пережить период младенчества были способны только самые крепкие и здоровые дети.

Резиновая же соска мгновенно решала все эти проблемы: ее и для кормления — той же смесью или на худой конец цельным молоком — можно было использовать и в качестве безопасной пустышки, которой ребенок с одной стороны не подавится, а с другой — не подцепит никаких болячек. Соски поступили на рынок империи уже в 1832 году и продавались строго, как и мыло последние двадцать лет, по себестоимости: все издержки компенсировала казна и экспорт на внешние рынки. Самое просто копеечное резиновое изделие продавалось сотнями тысяч штук и сохранило не мало детских жизней.

В целом же, опять же забегая чуть наперед, предпринимаемые государством меры по снижению детской смертности дали свои заметные плоды. По подушной переписи населения, проведенной в 1840 году, уровень детской смертности в возрасте до года в европейской части России — без Закавказья и Сибири и Киргизских степей, которые резко проваливали статистику вниз — удалось снизить с тридцати процентов в начале века до примерно 22–23. До пяти лет к этому времени доживало около 53% детей, а до репродуктивного возраста — 39%. Все еще ужасающие числа с точки зрения человека из 21 века, но огромный прогресс по местным меркам.

Да, мы все еще сильно отставали по этому показателю от западной Европы, однако учитывая куда большую их плотность населения, французам, англичанам, и прочим там баварцам было гораздо проще охватывать жителей городов и местечек медицинской помощью. Впрочем, чего греха таить и по количеству медицинских работников на душу населения мы все еще сильно проигрывали, так что все было закономерно.

Ну а начало июня принесло неприятные вести из Севастополя, где неожиданным образом начался натуральный бунт.

Сначала я даже не понял в чем причина… Какая эпидемия, какая чума? Не было же вроде бы ничего такого в моей истории. Во всяком случае я о таком совершенно не помнил. Вроде бы в 1830-х случались холерные бунты, но они, как мне казалось, были позже года на 2–3.

Так или иначе волнения в городе продлились чуть ли не неделю и закончились только с подходом к городу армейских частей, которые быстро навели порядок на главной базе черноморского флота.

Тут нужно сделать небольшое отступление и дать описание сложившейся в этом городе к началу 1830-х годов ситуации.

Увеличение черноморского флота России, введение в строй новых паровых кораблей и общий рост населения привел к тому, что Севастополь в начале 1830-х был уже достаточно большим городом с населением под 40 тысяч человек. При этом как главная база флота, городом он был закрытым, и основную массу его жителей составляли нижние чины и люди так или иначе связанные с их обслуживанием. Потому то бунт в таком максимально насыщенном солдатами и матросами месте стал для меня особенно неприятным.

— Алексей Федорович, скажите-ка мне, голубчик, как так получилось, что ваша служба натуральным образом прошляпила назревающий мятеж? — Мы с Фенриром гуляли по парку Екатерининского дворца, когда шеф жандармов явился на доклад. Прерывать прогулку с псом — он к сожалению, уже достиг весьма преклонного по собачьим меркам возраста и переставлял лапы с заметным трудом — я не стал и пригласил Орлова пройтись со мной.

— Адмирал Грейг ни о каких проблемах не сообщал, — пожал плечами генерал. — В Севастополе выявили несколько случаев заражения болезнью, и морское начальство приняло решение «закрыть» город. Из столицы казалось, что принятые меры адекватны сложившемуся положению, а на месте жандармская команда в вотчине моряков никакой реальной власти и не имела.

— А телеграф вам на что? — Вызверился я на Орлова. — Почему ваши подчиненные, которые должны были присматривать за флотскими вовремя подали сигнал?

— Так, нет у нас на флоте такого плотного пригляда, как за армейцами, — шеф жандармов явно чувствовал мое неудовольствие, однако не понимал, почему я его высказываю именно ему. На первый взгляд главными обосравшимися выглядели моряки.

— А почему в полках есть, а на кораблях нет? — Смешно, но о том, что жандармов нет на кораблях я узнал, только прочитав отчеты по случившемуся. Изначально, когда я настаивал на создании Отдельного корпуса жандармов — вернее переформирование его в спецслужбу — предполагал, что такие себе комиссары будут не только в полках, но и у моряков. Но видно что-то пошло не так, а я этот вопрос не отследил. Ну невозможно уделять внимание всему, просто времени не хватит.

— Мы, ваше величество, по военному ведомству проходим, а у моряков своя подчиненность. Они жандармов на кораблях видеть не пожелали.

— Беда…

В целом, если смотреть на данную безусловно неприятную ситуацию отбросив эмоции, ничего страшного не произошло. Да, погибли люди — больше всего жалко было врачей, на которых выплеснулся народный гнев, того же погибшего коменданта города Столыпина, чьи действия во многом и привели к печальным последствиям, я бы и сам к вышке приговорил — но не так уж и много, особых разрушений в городе тоже не было, так что можно сказать — обошлось.

Предпринятое расследование обнаружило полнейший разброд и шатание в делах Черноморского флота. Причем, чем глубже копали, тем больше дерьма вылезало наружу, и сам бунт был в этом океане дурно пахнущей субстанции лишь маленьким-маленьким эпизодом.

Оказалось, что без пригляда жандармов на Черноморском флоте процветало повальное воровство, тащили со складов буквально все, что было не приколочено гвоздями. А что было приколочено гвоздями отрывали и тоже тащили. Полный провал боевой подготовки экипажей кораблей, матросы чаще находились на бесплатных работах в пользу своих офицеров и адмиралов чем непосредственно на кораблях.

Причем масштаб злоупотреблений был столь значителен, что все это оформилось в, как бы сказали в будущем, «организованное преступное сообщество». Было установлено, что несколько подозрительных смертей проверяющих, направляемых в прошлые годы на юг, имеют под собой насильственную природу. Людей натурально травили, чтобы не дать им выявить нарушения.

Расследование в итоге затянулось больше чем на год, и по его результатам пять человек было приговорено к повешенью, семнадцать — в том числе трое адмиралов — к бессрочной каторге, сам командующий черноморским флотом адмирал Грейг — на наго непосредственно доказательств найти не удалось, но вероятность того, что он ничего о происходящем не знал, виделась крайне незначительной — был со скандалом отправлен в отставку с лишением всех наград и без права ношения мундира.

Были сделаны и управленческие выводы из сложившейся ситуации. Флотское министерство было упразднено, а моряки переподчинены объединённому военному министерству. В штат каждого корабельного экипажа был зачислен офицер жандармского ведомства для приглядки за происходящем как на море, так и на суше. Последнее очевидно было не панацеей, однако какой-никакой результат дало практически мгновенно. Стали меньше воровать, улучшилось снабжение, подросло качество боевой подготовки.

Ну а параллельно с этим я плотно занялся вопросом противодействия холере, благо этой болячкой в Министерстве общественного здоровья с моей подачи усиленно занимались уже добрый десяток лет. И, надо признать, совсем не безуспешно.