Помоги проекту - поделись книгой:
Мартын. Прямо Моисей в пустыне…
Крымов. Ну да, если представить себе, как Моисей объяснял своему народу, почему он сорок лет не может войти в эту землю. Тоже камикадзе. Если представить себе… Это хороший сюжет для Платонова, действительно. Вот как бы он объяснял, что нельзя войти, а на самом деле он ждет, пока они все умрут. Потому что не может раб войти в эту землю, только свободный человек. И он сам не войдет и знает это, он же не вошел… То есть все это происходит во имя чего-то. Во имя чего-то невидимого, большого… Боль, а рядом глубокая вода, и это самое важное… А чтобы уцелеть, надо сформулировать, надо как-то доформулировать. Вот они и насилуют свой мозг, чтобы объяснить жизнь. И объяснить смерть. С бензином в один конец.
Не знаю, как он звучит в переводе, наверное, это очень трудно переводить такой язык, он такой сломанный. Он как сломанный паровоз, он весь как сломанный паровоз. И они все хотят его починить, чтобы он пошел. И это какой-то новояз, это обозначение паровозных гаек, вперемешку с навозом, гноем и со светлым будущим, с какими-то своими желаниями, выстраданными их мозговыми извилинами под скрип и скрежет этих колес.
Вот я открыл просто первое: «Я в мире человек сверхштатный! Не живу, а присутствую, и учета мне нет… На собранья я не хожу и ничего не член». Фантастика! Я даже не знаю, кто это говорит, из какого это рассказа… «Ну, будя, будя тебе, Захарий, – говорила ему жена, – будя бурчать, садись чай пить, член! Обдумал тоже, член!» Ничего разговор! «После чая Захар садился за работу, которой не вынес бы ни один зверь: столько она требовала мужества и терпения». Странные люди, как будто они живут и объясняют свою жизнь друг другу и себе, объясняют каждый шаг. А как ее не объяснить, если ты начал чувствовать свою сопричастность всему живому и неживому, как? Тут и былинка важна, и корова важна, и паровоз нужен, и идеи нужны, и человек рядом нужен… Вот кто-то говорит кому-то: «Религия должна караться по закону», а второй отвечает: «Это через почему ж такое, по закону-то?» Так и написано: «Это через почему ж такое, по закону-то?» Одно дело сказать так, а другое дело – написать, как литературу. Это как Гоголь… Тот, коверкая русский язык, создает великую русскую прозу. Вот, собственно, Платонов делает то же самое! «А вот почему! Я расскажу все последовательно». У них какие-то слова выскакивают, как будто они проходили мимо школы, что-то услышали и пошли дальше коров пасти… Эти школьные слова встревают в этот коверканный язык вдруг – как будто из газеты… «Потому что религия есть злоупотребление природой! Поняли? Дело ведь просто: солнце начинает нагревать навоз, сначала вонь идет, а потом оттуда трава вырастает. Так и вся жизнь на земле произошла – очень просто». Ну, супер объяснение, да? Вот разговор о происхождении жизни, просто открыл, случайно… «А вы вот что нам скажите, гражданин коммунист, правда, что Днепр перегородить хотят и Польшу затопить?» – «Сурьезное дело! Только воду в Днепре не удержать». – «Это почему ж такое?» – «А потому, – сказал он, – что вода – дело тяжкое, камень точит и железо скоблит, а советский материал – мягкая вещь!» Вот, просто удивительно, у меня просто дрожь выступает, как это все, как будто слон решил написать любовное письмо.
Это какая-то странная смесь, какая-то аппликация, аппликация жизни… Потому что нет привычки выражать свои мысли, они не читали ничего, эти люди, которые не читали никакую литературу, перед ними как бы меняется мир, и они что видят, то и называют. Они как бы впервые это называют. Вот что это такое. Это люди без прошлого. Это как бы перволюди, люди нового мира, строящегося на наших глазах на руинах старого. Это довольно страшно, потому что они не знают, что до них тут уже была жизнь, и культура, и язык…
Ну хорошо, Ляля, давай, если тебе достаточно, давай я тебя оставлю, ты сама. Свари какой-то суп.
Нина. Гоголь. «Вечера на хуторе»
Крымов. Есть вопрос… Ты хорошо в общем перечислила все. Но я хочу спросить: вот эти все малороссийские прибаутки, они им написаны для чего? Все эти парубки, дивчины, свитки, свадьбы, утопленницы, заколдованные места – к чему это все, как ты думаешь? Это не литературоведческий вопрос. Зачем этот серьезный человек, начинающий, но великий, гениальный русский писатель, пишет эти побасенки? Какая цель у него? Он же был человек, который все делал для чего-то. Если он даже к театру относился не как к развлечению, а как к кафедре, с которой можно миру сказать много важного. Большие задачи он перед ним ставит и видит почти как церковь, даже, может быть, наравне. Никакого развлечения, а все для чего-то. И вот для чего все эти утопленницы? Можно сказать, конечно, что он был молодой провинциал и просто хотел повеселить петербургскую публику своими русалками, но тут меня что-то не устраивает, ведь скоро, очень скоро, рукой подать и до «Ревизора», и до «Русь, куда несешься ты?». Я не знаю ответа точного, у меня нет такого ответа, но я думаю, что здесь что-то серьезное должно быть. (
Вот ты говоришь, детские страшилки. Вот почему дети их рассказывают, как ты думаешь?
Мартын. Когда я был маленький, в деревне, где мы жили, была такая молочница, у которой мы брали молоко. И вот папа приходит за молоком и спрашивает: «А что вы плачете?» А она говорит: «Вот племянничек любимый умер». Папа возвращается с молоком и говорит бабушке: «Вот у нее племянник умер». – «А-а-а, – говорит бабушка, – это тот, который мальчика в лесу за курточку повесил?» А справа от нас жил колдун, мужик, который действительно колдовал там чего-то, а жена его была пироманка, которая поджигала нам избу несколько раз… Просто, когда ты в деревне живешь, кажется, что такая благодать, а вообще-то там вокруг столько таких таинственных историй, это «Властелин колец» какой-то…
Крымов. Вопрос ко всем. Зачем дети рассказывают друг другу страшилки?
Ляля. Человек рассказывает то, что знает только он, чего не знают другие…
Мартын. Страшилки рассказывают, чтобы таинственность какая-то появлялась…
Маруся. Дети рассказывают друг другу эти истории в попытках друг друга переплюнуть… Здесь и самоутверждение, и какая-то потребность…
Петя. Да просто напугать!
Мартын. Мир сразу интереснее становится…
Нина. Мы же в детстве не знаем ничего… А в страшилках вера, что есть какой-то другой мир…
Маруся. Тут еще какое-то приручение страха происходит через эти рассказы…
Крымов. Мне кажется, что все правильно. Есть еще один элемент очень важный. Вы читали «Бежин луг» Тургенева? Начинается так, что там дети в ночном лошадей пасут, Тургенев к ним подсел, и они рассказывают истории, как там покойника видели, еще что-то, еще что-то, все боятся, хрустнул сучок, и они все вздрагивают, и так далее… Во всех страшилках есть все, о чем вы говорите, – и желание напугать, и чтобы ты был первый среди напугавших, и приручение страха… А я хочу сказать, что они все рассказывают страшилки, потому что их дома мама с теплым молоком ждет. Это все как постоять на краю бездны, испугаться, но зная, что ты можешь отойти. Ведь никто не будет рассказывать страшилки друг другу, если они действительно заблудились. Вот у Тургенева они рассказывают, потому что им так хорошо вместе, этим мальчикам, которые ушли от своих родителей, костер, ночь, они самостоятельные, взрослые, они сейчас начнут про жизнь разговаривать, рассказывать всякие байки, которые рассказывали взрослые. Никто в серьезных ситуациях рассказывать страшилки не будет, наоборот, все друг друга будут успокаивать, никто никого пугать не будет. Пугают, когда можно выйти быстро, и дома ждет уют и свет, и все будет нормально. Это игра.
Мне все эти вопросы интересны в связи с Гоголем – зачем он рассказывал эти страшилки? Какая цель?
Нина. Может, это как-то освобождает… Я читала у Бахтина про карнавалы в Средневековье, когда была жесткая церковная культура и в это же время был карнавал. Это игра, она освобождала…
Маруся. Я помню магические сюжеты, «Вия» помню, но, в общем, объединяющая черта всех этих рассказов – всегда за страшным наступает рассвет и день облегчения, все приходит в норму. Все ужасное происходит ночью… А потом день – и все хорошо…
Крымов. Нет, не всегда: в «Вие» этот бурсак умер… Так что утро настало, но он-то умер. Я ведь про другое спрашиваю. Он что хотел? Просто развлечь людей ночными страшилками? Зачем он все это описывает?
Мартын. Это не чтобы развлечься, это он создает новый мир, в котором живет обычный русский человек, какое-то пространство, в котором они все находятся как в аквариуме. Вот тут черт проплыл… Тут ведьма… Они просто как постоянные жители этой вселенной…
Маруся. У всех без исключения авторов-фантастов есть какая-то потребность, которая должна быть в каждом человеке, создавать альтернативную вселенную, потребность расширять границы реальности…
Варя. Гоголь это делает для другого – чтобы показать, что этот мир с чертями, он очень близко…
Крымов. О! Можно я отсюда продолжу? Вот «Вий». В Киеве – бурса, они учатся, просто учатся, в ГИТИСе учатся, да? Ну то есть вы… Вот вы поехали на дачу. А там черт-те что: электричества, скажем, нет. Вы решили переночевать у соседей… И началось! Пришла женщина, сказала, что у нее племянник за курточку повесил кого-то… Вот Гарри Потер: он жил где-то нормально. Поехал учиться туда, где феи летают… Его послали туда – и там началось… То есть это где-то рядом. ЭТО где-то рядом. Вот от этого «рядом» и возникает какой-то нерв. Даже в «Утопленнице», например: ведь если бы он не пошел наблюдать за этим озером… Ну просто выпил бы, погулял, ну, домом ошибся, в общем-то, все в пределах какой-то крестьянско-бытовой нормы. И вдруг шаг в сторону делаешь, и оказывается: рядом какой-то дом с темными окнами, какой-то пруд… Так – пруд и пруд, но вот если ты задержался, там русалки выходят… То есть ЭТО где-то рядом, вот в чем, по-моему, такой гоголевский манок, – в том, что ЭТО где-то рядом. От этого и черт где-то за спиной у Вакулы. Он так-то богомаз и богомаз, а вдруг – раз! Руку отвел назад и черта схватил! Перекрестил его, тот испугался, и он опять икону пишет… То есть они где-то рядом. Вот со свиткой очень показательно: рынок, все едут, всё какие-то девушки, парубки, лошади, цыгане… Но вдруг стало известно, что там красная свитка… Ой, мама! Если бы стало известно, что Тунгусский метеорит падает… Вот есть нормальная жизнь, а есть ненормальная жизнь. И они приходят в критическое сближение друг с другом, иногда пересекаясь. И тогда возникает «Вий». Ну кто его потянул с этой Панночкой… Никогда не знаешь, где можно, а где не нужно ночевать. Никогда не знаешь. Это как в лужу наступить – она всегда рядом. Нечистая сила настолько пропитала жизнь этого городка, что она везде… Вот как подушка – здесь нажмешь, они тут выскочат. Это, так сказать, обыденное дело. Это и есть язычество, собственно говоря. Ангелы-то редко появляются, господи боже мой, – или поэта из тебя сделают, язык вырвут и «жало мудрыя змеи» вставят, или душу на небо заберут, или, не знаю, скажут, что у тебя будет ребенок от Бога… Но это какие-то в общем индивидуальные приходы. А здесь они являются каждую секунду. Ну, надоели. Как тараканы просто – пшик! – и они скрылись, но на пять минут. А потом опять.
А как он очаровал Петербург, как они его сразу полюбили, этого странного гнома, который приехал из своей Малороссии и начал им сказки рассказывать. Про их страну, только про ее окраину, где на обочине черти живут. А он приехал, и оказывается: у нас-то это все тоже есть, а мы не знали… А потом уже в «Петербургских повестях» он этого черта привел в Петербург. И показал, что и здесь аккуратно надо ходить под фонарями Невского проспекта: они зальют тебе новое платье… А кто это сделает? Это же не фонарь сделает? А тот, кто за фонарем стоит. А кто? А это тот же самый, который месяц в деревне украл, к бабке-гадалке ходить не надо, это ясно. Это он, и он уже в городе. И уже нос у человека украл. Кто сегодня у меня компьютер испортил так, что я какую-то кнопку не так нажал, и все ёкнулось к чертовой матери? Тот же, кто у наших знакомых вчера лампу со стола свалил, и она разбилась. Он же. Это все рядом, все просто рядом. Вот эта близость того мира…
Ведь у Гофмана на самом деле очень похоже… Нормальный бюргерский город, какие-то немцы там живут аккуратные, и вдруг, как только ты бежишь и горшок задеваешь у какой-то торговки, она оказывается ведьма… и твоя жизнь идет в тартарары. История называется «Золотой горшок», кажется. Стоит шаг ступить в сторону – и ты даже не знаешь, когда это сделаешь, – и раз! Они здесь! Гоголь же, собственно, сам был такой. Идет по улице, завернет в переулок и вприсядку пускается… А представляете, как он эти свои шейные платки красил? Сам! Покрасит платок и выйдет с ним на улицу – это же черт! Это же записки сумасшедшего. Есть воспоминания, когда вошел к нему Аксаков с кем-то, его старшие товарищи-покровители, а он писал. Аксаков пишет, что на нем были женские вязаные чулки, какая-то поддевка, на этой поддевке еще что-то, мордовский кокошник женский на голове, и все это перепоясано каким-то поясом. Он так писал. Он удивленно посмотрел на Аксакова, выжидающе: я же пишу, что вы ходите? Тот постоял и ушел, а этот продолжал писать… Черт рядом! Вы как-нибудь зайдите в Музей Гоголя, это в любом случае интересно, если вы Гоголя изучаете… Там, где памятник сидит, там есть музей и выставлены тексты. Это зрелище удивительное, вот как черновик Пушкина надо посмотреть, так и эту страницу, написанную рукой Гоголя. Это очень аккуратно, чуть с возвышением, к правому верхнему углу идут строчки – прямо так, так, так, так – вот так до конца, ни одного свободного места, без полей, абсолютно шизоидное письмо. А на самом деле – перо, чернила, ручка, все как обычно, все рядом.
То, что ты перечислила, мне очень нравится. Смех, страх… Страх – потому что нечистая сила иногда вылезает, иногда крадет месяц, а иногда убивает. Она же убила этого Хому Брута, они же вызвали Вия и доконали его… Но это же в Малороссии, это же не здесь! Это же детские страшилки! Да? Но вот она уже здесь, где-то здесь, вот там они, на Невском проспекте, и уже здесь делишки свои делают, куролесят. И уже Петербург – Чертов город! По-моему, это очень интересно, что ЭТО где-то здесь. Я не знаю, как практически это рассуждение повлияет на пространство, но ЭТО где-то здесь…
Нина. Можно вопрос. Вот у Булгакова тоже дьявол приходит… В чем разница?
Крымов. Поэтому ты и сравниваешь его с Гоголем. Поэтому он оттуда и растет. В этом смысле это то же самое. Берлиоз, заседание Массолита… «А не будет заседания Массолита. – Как это не будет? Вы смеетесь? Оно уже назначено! – Там голову оторвало. – Кто? Нечистая сила? – Нет, комсомолка! – Как это было? – А она масло разлила подсолнечное…» И все совершилось… ЭТО где-то здесь…
Слушайте, Булгаков-то пошел дальше, он на КГБ потянул. Ведь черт у Гоголя на охранку не нападает. А здесь он просто глумится над самым-самым святым советского человека, советской власти, это КГБ – ЧК, их кот бензином поливает из примуса с большим удовольствием, вот вам, как тараканов всех дустом поморю, – волосатая тварь. В данном случае она хорошая. Потому что им взбрело в голову два дня быть хорошими. Хотя когда старушка решила покрестить Азазелло, помнишь, он говорит: «Руку отрежу!», и она руку опустила. Он бы отрезал! Это же черт! Когда на слова Маргариты «Простите, Азазелло, что я голая», Азазелло ее успокоил, говоря, что он видел не только голых женщин, но и женщин с начисто содранной кожей. Сам же и содрал, наверное. Это же вот, они рядом.
Когда во МХАТе ставили «Мастера и Маргариту» несколько лет назад, я подумал: а как бы сделать, чтобы я вдруг что-то почувствовал всерьез? Это было, когда уже Ефремова не было, Евстигнеева, Даля – они уже умерли. Вот представляете, выходят на сцену МХАТа Ефремов, Евстигнеев и Даль. Только нужно точные маски-копии сделать. И вот они смотрят в зал, и один другому говорит: «А москвичи изменились…» Я бы просто осел. А Даль, он бы Коровьева играл, со свойственной ему улыбочкой: «Да нет, что вы, квартирный вопрос только…».
Вот в продолжение… Я пока не доформулирую, мне как-то сложно поставить точку. Ведь карнавал, о котором ты говоришь, – я читал эту замечательную вещь Бахтина – да, жизнь была сложна, чудовищна, церковь сидела вот здесь, никому ни вправо, ни влево, но она давала возможность довольно часто богохульничать, и в церквах богохульничать, и писать картины богохульнические… Она это терпела, потому что из человека должна выходить эта энергия протеста.
В этом его великое предназначение, карнавала, поэтому все имеет смысл. Вот что я хочу сказать: все имеет смысл. И пока этот смысл не вытащишь, Гоголь не будет великим писателем. Он становится великим, когда есть смысл.
У крупного художника во всем должен быть смысл, большой крупный смысл. На мой взгляд, если доискиваться до смысла, то он может быть любой, не обязательно назидательный, совершенно не нужно, чтобы он был назидательный. ЭТО рядом – это смысл. У нас мир такой. Он просто открыл нам наш мир. Это наша страна, там люди живут нормальные, которые пьют, едят, но стоит подождать немножко: О-о-о! Вот что!
«Вечера на хуторе близ Диканьки» – это не просто побасенки, это взаимоотношения человека с другим миром. Это взаимоотношения человека с другим миром, который рядом, вот что это такое.
И последнее.
Там все в деталях, они боги деталей – эти великие. Вот я сейчас читаю Олешу «Ни дня без строчки». Он пишет свои впечатления от «Божественной комедии» Данте. Говорит, это потрясающе. Там Данте спускается в Ад, и Вергилий проводник Данте по Аду. И однажды они заблудились. И Данте в ужасе. Потому что его разорвут в первую очередь, он же единственный живой человек здесь. А у Вергилия ориентир – мост, надо к мосту выйти. И Вергилий спрашивает у духов, у злых: «А где здесь мост?» Они хихикают, подмигивают, говорят: «Вот там, вот там…» И Данте хочет ему сказать, не надо туда ходить, они обманывают, а Вергилий идет. Моста все нет. И Данте пишет: этот мост был разрушен, когда Иисус Христос сюда спускался. А он после распятия, как вы знаете, на минуточку туда спустился, перед тем как воскреснуть. Было землетрясение, и этот мост был разрушен в это время. Вот какая потрясающая деталь! Какая конкретная деталь: мост был разрушен, когда Иисус Христос туда спускался. А у Вергилия, который жил до Иисуса Христа, ориентир – мост! Он ищет этот мост, которого уже нет. Но для него это было после того, как он жил! И у Булгакова, и у Гоголя полно таких конкретных, конкретных вещей. Ведь у Гоголя понятно, как эти черти пахнут, какие у них отношения с Солохой, с кузнецом, вообще друг с другом, как они боятся в общем-то людей, как они прячутся. Но они здесь. Это абсолютно детская страшилка, как вы правильно сказали, расширяющая границы человеческого знания. И правильно, и наступает утро. Их нет. Кто-то умер… Это как игра в мафию – кто-то умер, кого-то убили. В данном случае Хому Брута. Или все обошлось, черевички принесли и – свадьба! Как повезет. Никто не знает, как обернется дело.
Валя. Толстой
Валя, что ты сказала про Толстого? Стыд? Первое, что ты сказала, – это стыд? Грандиозно. Просто грандиозно. Чтобы в Толстом увидеть… Чтобы первое, что увидеть в нем, в Толстом, понимаешь, который описал войну и мир, Наполеона, битвы, всё, я не знаю, девочек, мальчиков, взросление, охоту, наконец, – увидеть стыд? Грандиозно. В офицере, пропахшем конским потом и спавшем на сенниках вместо кровати, проигравшем в карты половину своей Ясной Поляны, к старости отрастившем бороду и ставшем почти Богом Саваофом, за каждым словом которого следил весь мир, и похороненном вот на этой зеленой лужайке, где они в детстве зеленую палочку искали? Если вы видели эту могилу, это, вообще, комедия, а не могила, это просто какой-то холмик даже без креста, без всего. Просто холмик, где он, зеленая трава, холмик и опять трава. Всё. Больше ничего нет.
Я согласен. Ты очень чуткий человек, душевный человек. Я серьезно говорю. Можно поставить точку и разойтись. Если бы мы учились не в театральном институте. Потому что одновременно я думаю: а что я буду делать с этим стыдом? Что бы я сделал с этим стыдом? Не знаю, честно говоря. Не знаю. Ведь наши идеи – это строительный материал для построения спектакля, и я бы подумал: стыд, хорошо, а что я с этого буду иметь?.. Как я превращу его в деревянные балки, железные фермы, в заклепки? Эти наши идеи, они ведь как деньги, которые мы вкладываем в дело… отдаем в рост. Вот ты принесешь в банк: «У меня вот стыд». Валя, Валечка, девочка! Это тебе в церковь рядом надо идти, вот там через улицу, там батюшка хороший, ты ему про стыд и расскажешь. А у нас деньги принимают, векселя, закладные бумаги, в крайнем случае серебряные ложки, понимаешь?
Но тем не менее меня заводит этот «стыд».
Что я хочу сказать? Есть идеи, толкающие делать спектакль, а есть идеи, толкающие перо для написания кандидатской диссертации. Чаще всего то, что я знаю у наших режиссеров, – это второе. «Онегин – лишний человек». Хорошо сказано? Хорошо. А куда ты это пристроишь? Ты из этого дом не построишь. Онегин – лишний человек. Ерунда собачья. Вот просто я не понимаю, что это такое. У меня настолько это замаслено школьными истинами. Но с другой стороны, когда я посмотрел оперу «Евгений Онегин» Мити Чернякова в Большом театре, я кое-что по поводу этой «лишнести» понял. Там в первом действии у всех были платья такие домашние, такие ситцевые, а он приехал, иностранец типа, он приехал в каком-то «блескучем» таком противном костюме… Мне так жалко Татьяну было, как не было жалко, когда я читал роман. Я понял, что она влюбилась в «не своего», он был «иностранец» в этой деревне, среди этих, в общем, хороших людей, он нос задирал, он был лишний, и это было физически видно. А когда во втором действии он пришел в дом генерала, в дом Татьяны, выросшей Татьяны, у него вообще стула не было! И ему долго его не приносили. Его не ждали. Лишний? Лишний. Так что и со стыдом, может быть, можно найти… Надо подумать… Меня кольнуло… Я хочу сделать что-то, чтобы там это было. СТЫД.
Я помню, где-то читал, что Толстой, когда уже стариком был, написал Столыпину, когда тот смертную казнь восстановил. Толстой его на коленях нянчил, потому что он с его отцом в Севастополе воевал. И он Столыпину, премьер-министру, написал, что не надо так делать, не надо, стыдно потом будет. А Столыпин ему сначала не ответил. Он ему второе письмо написал, это уже человек с бородой говорит: «Я же хорошего хочу, что же вы мне не отвечаете? (Я сейчас своими словами пересказываю.) Я сказал вам, что стыдно будет». И тот ему ответил: «Уважаемый Лев Николаевич, я Вас очень люблю и вполне возможно, Вы правы, будет стыдно. Но я не могу по-другому. Я премьер-министр. Извините, Вы там в Ясной Поляне сидите, а у меня столько дел, что сделаешь одно хорошее дело, будет как последствие десять других плохих… Я должен выбирать. Я считаю, и я стою на этом, что я делаю правильно».
Вот с кем бы ты хотела сделать спектакль, кроме меня? Марталер, Кастеллуччи, Станиславский, не знаю… Ну кто? Вахтангов?.. Ты бы принесла – стыд. Потрясающе, да? Но не обижайся, если они спросят: а как? Как, как, как, как? Или придумай, что дальше, или уж не обессудь…
Ребятки, вот послушайте меня, у меня есть такая привычка, может быть дурная, к которой надо вам немножко привыкнуть, – я постепенно раскочегариваюсь… Вы вылавливайте, не уставайте… Где-то выловите для себя что-то важное. Когда устанете, мигните.
Воспринимайте, проецируйте, пожалуйста, все разговоры, которые сейчас происходят, на себя, потому что с каждым пускаться в такую длинную дистанцию будет скучновато. Мы должны как-то набрать эту общую информацию, чтобы она у нас была базовой для разговора с каждым человеком, хорошо?
Так что можно все, только через что-то конкретное. И «стыд», наверное, тоже можно, конечно же. Слово-то хорошее.
Вот, скажем, Достоевский, декорации Боровского к «Преступлению и наказанию». Помните, там угол сцены, лежит тело старухи и дверь в крови. Пустая сцена, только один правый угол таганский занят этой точной реставрацией события. Он работал как судебный медэксперт: Раскольников убил именно здесь, убил именно так. Взял так, повернул так, потом два шага – тяп! – и ушел. И эта дотошность, и то, что люди проходили через сцену мимо этой лежащей старухи… Это даже объяснять ничего не надо было. Это было как бы физически понятно. Достоевский весь из этих мелочей, психологических и географических. Он, Боровский, всю теорию, наверное, хорошо понимал, как любой человек, ну там «или я тварь дрожащая, или право имею», и так далее. Но он взял только лишь географию, точную географию убийства, потому что за этой философией просто забывают, что он человека убил. Он топором ударил ее по голове. И Боровский нам это изначальное событие вернул. Это было так. И эту декорацию не забудешь. Может, правда, время уходит, но в то время это было просто как ожог. Это было выше всех теорий: Наполеон – не Наполеон, право имею – не имею, Сонечка, искупление… Вот, вот что было: он открыл дверь, повернулся и ударил ее топором по голове. Это конкретное место. Не забудешь. Преступление. Достоевский – это преступление.
Как бы «стыд» так материализовать? Чтобы тебе хотелось в столярку бежать, а мне – к актерам? А?
В общем, что я сейчас хочу сказать, что должно осесть в сите, в котором, знаете, промывают породу? Старайтесь находить вещи, которые вас тревожат и из которых можно дом построить, которые тянут к следующему физическому вашему действию, понимаете?
Я пока сумбурно, но пусть это будет пока так, я не знаю, как это более ясно сказать… Фантазия, уловленное свое тревожное чувство, копание в авторе и чувство своего следующего шага, и – набирать, набирать. Как хозяйка идет, она же не покупает все подряд… Вот как Инна. Я говорю: «Дай мне список, я пойду в магазин». – «Нет, ты не купишь». Я говорю: «Почему не куплю, что же тут трудного?» – «Нет, нет, я иду и фантазирую»… Она покупает то, из чего она знает, что она приготовит. Это или это. Она не покупает вообще. Поэтому, когда покупаете, то есть придумываете и фантазируете, думайте, что вы из этого приготовите.
И я бы хотел, чтобы вы ничего не делали, не написав этот лист, лист своих ассоциаций. Только возьмите неровный кусок бумаги, не А4, который годится для заявления в бухгалтерию, а большой и неровный кусок, можно от обоев оторвать, чтобы давал ощущение свободы. И исписать его всем, что в голову придет. А потом отчеркнуть три ассоциации, без которых не сможете обойтись. Три главные. Это и будет ваш компас, по которому вы сами себя сможете проверять: туда ли идете? Этот компас не даст вам уйти от себя.
Вы сами почувствуете, когда в этом списке появится вещь, слово или образ, на которые вы можете опереться, как на ступеньку, из которых захочется сделать театральную игру. Думаю, что вы не ошибетесь, во всяком случае я рядом, я покажу, если вы сами ее пропустите. Не комплексуйте, что вы чего-то не сделали. Это путь, и нужно по нему идти, нужно перевести это в более конкретный вид, это очень практическое дело. В следующий раз продолжим.
Булгаков с Гоголем в четыре руки
Мне кажется, что, когда вы пишете ассоциации и начинаете об этом думать, конечно, нужно писать все, что в голову придет… Как бы. Главное, надо помнить, что вам потом с этим работать. Приносите кирпичи, которые вам понадобятся, из которых вы предполагаете построить ваше здание… Вы же пишете для себя, а не для кого-то. Если для кого-то, то можно дать такие несколько фанерные, абстрактные замечания типа «я такой умный и эмоциональный». Ну как бы замечания вообще… Мне кажется, в этих ассоциациях нужно сразу, именно сразу – вот, не знаю, пришло в голову что-то, любое, ну положим, простое… – нужно сразу думать о следующем шаге, предчувствовать его. Пока вы тянетесь к ручке, пока вы садитесь за стол, вот в эти пять секунд оно должно превратиться в более сложное, готовое к развитию дальше. Есть ассоциации, которые тянут дальше, и их нужно уметь различать. Вот когда ты, начав думать над спектаклем о Булгакове, говоришь «с Гоголем в четыре руки» – уже спектакль готов. Мне кажется, это уже часть какого-то пазла, не просто один такой кирпичик, из которого можно построить все что угодно: и дом, и баню, и общественный туалет. Эта ассоциация двигает мысль: это, во-первых, уже музыка, может быть, джаз, во-вторых, это он не с кем-нибудь, а с Гоголем, в-третьих, черный рояль. Есть Гоголь, Булгаков и рояль. Ну, слушай, это уже спектакль!
Не будьте в этих замечаниях простыми… Нужно воспитывать свой ум, чтобы не быть простым, иначе обычно простота рождает простоту. Вот как Шекспир – «из ничего не будет ничего», простота рождает простоту, а из какой-то сложности можно сварить сложный суп, понимаешь?
Тургенев. Варианты игр
Петя. У меня «Записки охотника», есть несколько вариантов…
Крымов. Давай.
Петя. Игра № 1. Мир глазами собаки, то есть «Записки собаки охотника». Какой бы у нее был язык… Тургенев это делал в книге, а собака бы это делала на… Не знаю где… Если бы собака, например, описала достоинства хорошего охотника: он должен хорошо кормить, не бежать быстро, не наказывать больно. Все это на фоне пейзажа: лес, столбы у дороги или углы дома. Она же их описывает… Только ноги видны на сцене. Что видит собака… Взгляд снизу.
Игра № 2. Про то, что у Тургенева есть тени… В виде вещей, женщин, Родины… Он пытается избавиться от всего, что его гложет. Сначала идет с кучей вещей и за ним тянется много теней, а в конце он избавляется от них и становится чистым и легким. И у него появляется собака. Собака как последняя пристань человека.
Игра № 3. Охота на живопись. Записки художника – картины как дичь. Художник ходит на пленэр, как на охоту. Тургенев – художник, и все его портреты и пейзажи – это картинная галерея.
Игра № 4. Взгляд на охоту со стороны животных, как животные страдают перед смертью, как им тяжело и больно. Если охотник промахивается мимо головы, животное страдает. Тургенев, кажется, понял это перед своей смертью и написал об этом в своем последнем стихотворении, посвященном животным.
Игра № 5. Охота вдвоем с писателем, то есть разные писатели на охоте с Тургеневым: как бы Гоголь охотился с Тургеневым или Пушкин… Как бы Тургенев позвал Дюма на охоту… У них во Франции дачи были рядом.
Крымов. Хорошо. Мне все нравится. Как темы для игр мне нравятся все. Нужны только формы этих игр. Форма игры должна делать игру длящейся, она должна сделать время необходимой частью игры. Иначе: «Давай поиграем в дурачка? – Давай!» А ты показываешь только колоду карт… И все. Ну, поиграли… Игра – это ведь процесс. Процесс надо придумать, надо придумать правила игры, без правил игра не азартна. А неазартная игра не имеет смысла, никто не будет ни играть, ни смотреть. Но, во-первых, нужно понять, ради чего она? На что идет игра – на интерес, на забавность, на деньги, на жизнь? Надо заглянуть в конец игры. Потому что обычно в конце весь секрет. Так что игру надо сконструировать. Давай по очереди. «Забавность» только мы сразу отставим, жалко времени.
Итак, первое: глазами собаки. Первый вопрос: ради чего эта игра существует? Кроме простой забавности, которую мы забыли. Чтобы дать понять что? Скажем, если разбередить эту тему, то, может быть, Тургенев окажется… ну, просто мелким по сравнению с собакой? По сравнению с ее проблемами. Ведь так смотришь, собака и собака, а какой богатейший мир за этим – мир запахов, людей, опасностей и страхов, усталости и благодарности, азарта, одиночества и благородства. Вспомни Каштанку, Муму… Может, она себя плохо чувствует и хочет полежать? Может, она заболевает?.. Или, наоборот, охота – это просто приключение? Передо мной падают с неба птицы! Какая интересная жизнь у собаки! Утка! Фазан! Куропатка! Вальдшнеп! Па-па-па-па! А Тургенева, который плетется за мной, мы не берем, нам не до него! Эту глыбищу русской литературы мы просто не берем… Не замечаем! У нас азарт! Азарт охоты! Это другое… Или, скажем, собака все время говорит про Тургенева… Она ничего не видит больше и рассказывает только про Тургенева. Своего Тургенева! Интересно: с уважением или нет? Она слуга или она друг? Домработница или компаньонка? Презирает или преклоняется? Может быть, и то и то?.. Читала ли она его рассказы? Что думает? Может быть, читала только те места, где про нее? Или она не знает, что он писатель?.. Можно? Можно. Можно все, можно все, что ты хочешь… Я только должен понять твою игру и для чего ты ее затеял. И потом оценить тебя. И не удовлетворяться забавностью.
Петя. Мне кажется, что нельзя разделять Тургенева и собаку… Она не может от него отойти, она даже в баню с ним ходит… А он про нее писал: это же он заметил, что собаки улыбаются. Это про душу. Собаки – это тоже люди своего рода, они просто многого не понимают. Но если мы смотрим глазами собаки, то, наоборот, люди ничего не понимают… Должно быть видно отношение Тургенева к собаке и собаки к Тургеневу… Это про то, что у собаки тоже есть душа и собака выбирает человека.
Крымов. Так. Понятно. Отлично. Теперь интересно, что мы увидим собачьими глазами, чтобы понять то, что ты сейчас сказал? Взгляды Тургенева, когда он идет на охоту, понятны, он это все написал… Это мужики, природа, те же собаки, рассуждения о смерти… А ты заменяешь этот взгляд на собачий взгляд. Чем мы будем богаты от такой замены? Замена интересная очень, но чем мы будем богаты? Мы же должны быть богаты? То есть все это затевается, чтобы показать, что собака не просто бегает за подстреленной дичью. А там просто мироздание, как мир ребенка, это просто космос, да? То есть если мы залезем в шкуру любой собаки, с которой Тургенев ходит, мы увидим что-то почище, чем Дюма, Золя, Полина Виардо и вся русская литература. Во всяком случае такое же… Это так или нет?
Петя. Да, то есть собака знает кое-что лучше Тургенева…
Крымов. Так, ясно. Идем дальше. Значит, твоя игра тогда состоит в том, чтобы показать мир собаки, да? То есть как бы за нее это сделать? Тургенев, для того чтобы я понял его мир, написал множество рассказов, а собака ведь не оставила ничего написанного или рассказанного, она только опи́сала какие-то углы или деревья и ловила зубами дичь… Я сейчас перевожу на русский язык то, что ты говоришь. Вернее, на театральный… Это не моя идея, учти, я просто расшифровываю твою идею для исполнения ее в театре и спрашиваю: так это или не так? Если так, то мы тогда должны придумать в театре перевод с собачьего языка на театральный, правильно? То есть придумать приключения собаки на охоте, открытие ею мира, познание этого мира… События нужны, да? Правильно или нет? Ну и театральным языком, конечно же, мне это все рассказать. Ведь просто так, руками, я гайку не откручу, а ключом откручу. Ключ – это театр. Гайка – собака. Я беру ключ, надеваю на гайку и откручиваю… О-о-о! Так гайка тогда откручивается! Она очень важная! А так – гайка и гайка, что с ней делать, она вот примерзла… То есть из замороженной собаки, которая просто бегает и нюхает, мы театром достаем какое-то богатство. Тогда смысл игры, вернее ее язык, заключается в том, чтобы мир этот открыть через театр. А когда ты все это сделаешь, я пойму твой масштаб. Твой масштаб через масштаб затеянной игры. Я пойму, кто ты такой, и захочу познакомиться.
Пока это заявка на игру. Заявка. Заявка на очень хорошую игру. Она хорошая не только потому, что она юмористическая, и не потому, что сейчас политика такая – животные тоже люди, а потому что… Вот основная идея Инны Натановны Соловьевой, что мир един и мир гармоничен, он целостен, можно войти вот отсюда, через Тургенева, можно через собаку, а можно через какой-то колосок, можно через дерево, а можно через муравья… Мы просто привыкли входить в него через Тургенева… Как сказать… Ты был в Иерусалиме, в храме Гроба Господня? Вот помнишь Гроб Господень? Туда очередь стоит такая, чтобы войти. Это плита, собственно, Гроб Господень… Тут – Гроб Господень, а тут – стена стоит, перерезает эту плиту, делит ее… Часть этой плиты принадлежит коптам. Вот здесь, у главного, так сказать, входа очередь стоит, светильники горят, огромная очередь… А копты без очереди… к той же плите. Собственно, что люди делают, когда подходят к плите? Трогают, целуют. А со стороны коптов можно поцеловать то же самое, но без очереди. Это просто им принадлежит, там все кому-то принадлежит… Если не знаешь – будешь стоять.
То есть это твой взгляд на тот же мир, только глазами собаки. Вход не главный и не парадный, не через Тургенева… А как интересно войти в театр, скажем, со входа, откуда декорации выносят, сразу на сцену, без фойе, без всего, без гардероба… Раз – и ты там, в храме…
Ты представь себе, если у тебя есть мусоропровод и ты через мусоропровод вылезаешь в свою квартиру… Ты свою квартиру увидишь совершенно по-другому.
Собака как проводник другого взгляда на тот же мир. Тургенев его же не весь описал – может, собака его видит как Солженицын… Мы же не знаем, она же, в общем-то, заключенная…
Так, второе. Избавление от всего и одиночество с собакой…
Петя. Убить в себе все: душу, чувство, женщину, Родину, чтобы стать свободным от всего. Такое мучительное избавление. В конце он остается наедине с собакой. Игра в том, что сначала с кучей всего, а потом – пустой, только с собакой…
Крымов. Это тоже хорошая идея, она хорошая, потому что она философская: чтобы быть свободным, надо от всего отказаться. У Хемингуэя есть такой рассказ, не помню, как называется… Как человек не может уснуть, у него есть такой способ засыпать, нужно думать о чем-то хорошем перед сном. Но о чем хорошем? Он перебрал за свою жизнь все, он все перебрал и от всего отказался. Отказался от воспоминания о женщинах, о делах, о работе… Он думает о рыбалке. Он проходит горные реки, как он их проходил, метр за метром, вспоминая изгибы реки, течение, рыбу, берега… Это не подведет. Все остальное вызывает на третьем повороте дикое сердцебиение, и сон уходит… Отказ от всего богатства ради собаки. Это не идиот пишет, не дебил, который кроме собаки ни о чем думать не может. Это пишет Тургенев, у которого была и Полина Виардо, и Дюма, и Золя, и Россия, и Франция… Он думает о собаке, остается собака. Собака не предаст. Есть ради чего придумывать игру, понимаешь, да? Ставка велика. Ты задаешь тему, теперь, если ты ее не разовьешь, у тебя будет чувство, что ты не справился с собственным талантом… Вот когда ты называл темы, я просто вздрагивал, потому что это – темы. Это хорошие темы для спектакля. «Собака – друг человека» – кажется, ой-ой-ой, пионерский такой девиз… А если на втором шаге – «потому что все остальные предадут»? А, вот так? Да, вот так!
Не каждый может доказать эту теорему. У кого-то масса друзей, масса всего, семья, внуки, дети, я не знаю, чего ему еще… Ну, какая-то собака там… Этот теорему доказывать не будет. Ее докажет одиночка, который понимает, что такое терять друзей, что такое ценность дружбы, почему она уходит. Это крутая тема, и сделать ее в игре, оставшись с собакой, – это очень амбициозная задача, очень хорошая, очень крутая. Вообще, почему те игры, которые я вижу, в большинстве случаев меня не удовлетворяют? Если так, не подбирать слова… Дешевые цели. А эта цель не дешевая. Такой одинокий рейнджер Тургенев. Все бросил. Потому что разуверился. Ведь загадка, почему он с собакой столько ходил, когда мог бы говорить, выпивать, есть, курить с Золя… И чего ему уезжать куда-то в глушь и грязь месить?.. С собакой…
Вообще, Тургенев и одиночество – это сильная, крутая тема. Из Тургенева, такого барина… Тургенев хорош тем, что он анти-одинок, а вглядимся… Опять же, при втором взгляде – а в театре, как и в искусстве, важен второй взгляд. Первый видят все, второй видят художники, третий, четвертый, пятый – хорошие художники… Они находят шурф, где много полезных ископаемых, золота, ну, золото не в шурфе, положим, неважно… Они находят место залегания богатства по каким-то признакам, которые видят все – видят и не видят: ну, какая-то трава растет… А они знают, угадывают, что под этой травой богатство. И делают из этого историю. Тургенев и одиночество… Вот Платонова сделать про одиночество немудрено, потому что там этот шурф, это залегание видно. А Пушкина, скажем, сделать про одиночество – интересно. Именно потому, что он на первый взгляд абсолютно неодинокий человек. Но искусство основано на «нет». Вот все – да, а ты – нет. Тогда это искусство, если ты это докажешь. Искусством же. А про Пушкина это можно доказать – он же был поэт. А поэт – это человек одинокий. Господи боже мой… Господи, как же его лучшие друзья не понимали, не понимали, кто с ними рядом, как жена его ни хрена не понимала, царь хотел переделать его роман, какая-то глупость… В последние годы просто он впал в одичание. Вот как человек, принципиально уходящий, ускользающий, умело ускользающий от своей судьбы, приходит к ней…
На базе каких-то крутых людей это можно сделать. Очень хорошая задача. Но только это надо превратить в конкретную игру: как он, то есть Тургенев, отказывается от друзей и что там происходит. Ни в коем случае, конечно, не надо делать так, что на сцену выходит Золя и предает Тургенева, а тот говорит: «Нет, Золя, уходи… Иди сюда, мой Шарик». Погладил. Выходит следующий. Тоже какая-то сцена психологического театра, и Дюма его предает, а он говорит: «Пошел вон, Дюма». И опять Шарика гладит… Это тоже игра, но это игра нудная… Хотя можно – в стиле Хармса… Ну, если ты понял, давай «Охоту на живопись» посмотрим…
Петя. Охота на живопись. Записки художника. Художник приносит свои картины с пленэра как добычу… Когда мы были на пленэре, я почувствовал, что все приносят домой трофеи: какую-то убитую дичь… И хвастаются… Ты подбил утку акварельную… А кто-то нарисовал целое поле маслом. Картинная галерея как галерея трофеев… Вместо ружья кисточка.
Крымов. Вот я тебе скажу. С одной стороны, я подумал, когда ты начал рассказывать, что это как бы слабовато, не то что слабовато, а понятно. А с другой стороны, вот я сейчас думаю… Что такое Тургенев? Вот если у вас есть текст какой-то тургеневский, неважно какой, прочитайте, просто я так не сфантазирую, не смогу сымитировать его… (
Так, «Страдания животных»…
Петя. У нас есть сосед на даче, и он недавно прислал видео, как он пристрелил медведя, не он, а его друг. Он снимает, как медведь выходит на опушку, потом выстрел, и медведь страшно рычит, мечется, он ему не попал в голову, и тот очень мучается. И на это совершенно невозможно смотреть, это дико больно, страшно и противно… Мы ему написали, что это не нужно смотреть, можно бы хотя бы в голову… Он ответил: «Ну, это охота… Он мертв уже». Ну, это скорее про то, какой это ужас – охота…
Крымов. У меня была идея фильма по «Запискам охотника»… Знаешь, как я хотел сделать? Ты когда сказал это, я подумал: Петя! Я хотел начать кадр с того, что кто-то несет птицу за ноги, или она привязана к поясу и болтается, она еще живая. Я вижу землю ее глазами. Должна быть очень красивая птица, не обычная, а какая-то райская. Но поначалу я вижу ноги охотников, грязь, собаку, вот так, как если я бы смотрел глазами болтающейся птицы… Все мерно ходит ходуном. Потом они входят в дом, и ее кладут на стол. Все охотники собрались, начинают чай пить, выпивать… И через затуманенные глаза птицы я смотрю на то, что происходит: как они пьют, какие у них лица… разговоры. Такой Андрей Рублев в сочетании с Босхом. Какое-то мерцающее сознание. Ведь она умирает, какие-то видения… Вдруг там птицы на стене полетели, ожила какая-то фотография… И она с ними улетает, куда-то уходит туда, в туман своих болот… То есть все что угодно можно сделать глазами умирающей птицы. Она может в самоваре отражаться, и я впервые вижу ее, вижу, какая она красивая, но это не только я ее вижу, но она сама себя видит, смотрит, как она умирает. Кто-то начинает петь, у него есть рассказ «Певцы», кто-то из них начинает петь… Они начинают вдруг – то ли мерещится, то ли действительно – какое-то ангельское пение… Один взлетает, куда-то летит… Куда он летит, куда я с ним лечу, хочу ли я с ним лететь?.. Я, в смысле, птица. И кончить вот так: экран сужается, сужается, превращается в полоску и гаснет – и черное. Я вижу последний час жизни птицы. Райской. Выше по статусу созданных Богом тварей, чем эти люди, которые ее убили…
То есть из всего можно сделать игру. Если есть ради чего придумывать, понимаешь? Запомни, запиши где-нибудь эти варианты. Этот список нельзя потерять, оставь место: нужно будет его дополнять. Это все хорошие наблюдения над тем, как нужно строить и из чего можно строить. Потому что игра – это строительство. Хорошо, если понимать, что можно построить дом из дерева, можно из железа, можно из камня, можно из стекла. Это большое понимание на самом деле. Нельзя из снега – он тает, нельзя из воздуха – непрочно, нельзя из табачного дыма… Хорошо, понятно. А дальше, поняв, из чего можно строить, можно начинать строить, можно комбинировать. И твой дом будет стоять.
Игра – это строительство. Это умное, азартное строительство интеллектуального человека, который переживает и про Тургенева, и про его собаку, и если не читал, то знает, чувствует, что такое Золя, и представляет, как они там с Тургеневым обедали, и представляет себе запуск космического корабля с этими собаками, которые не вернулись. Тургенев не успел с ними нагуляться, понимаешь, а их куда-то уже в космос запустили: без собак ведь никуда, а время летит так быстро… И что-то еще представляет себе. И медведь еще…
Почему нужно читать книги, смотреть телевизор, смотреть кино и жить, и все время из того, из другого, из четвертого, пятого, шестого, седьмого набирать себе вещи, на которые твой организм реагирует, твоя нервная система откликается? Тогда это твоя палитра, собственно, это и есть твоя кладовая. И когда ты не знаешь, как делать, можно пойти в сарай и посмотреть, что там у тебя сложено…
О, как интересно! Уже интересно! Уже у тебя что-то поворачивается в голове… Ты входишь в квартиру через мусоропровод, понимаешь? Петя, ты не безнадежен.
Варя. Гоголь. Ругань
Крымов. Ну что, дальше, да? Варя, «Гоголь»? А Гоголь какой?
Варя. Петербургские рассказы.
Крымов. Повести.
Варя. Повести, да.
Крымов. Давай, расскажи. Полетай около него.
Варя. Ну, я не знаю, с чего начать… Я могу начать с ощущений своих. Вот чем больше я читала про него, ну и изучала его биографию… И сами «Повести»… Тем больше у меня это не соединялось в одного человека. И они совершенно разные… И там есть «Шинель», а все остальные повести… Они как смешные анекдоты. Кто-то писал про то, что Гоголь плохо придумывал сюжеты и просил их там у Пушкина. Что он плохо придумывал сюжеты… Ну, вот есть «Невский проспект», например. С очень дурацким сюжетом… Просто описывается два эпизода, которые произошли на Невском проспекте с совершенно разными людьми…
Крымов. Это дурацкий сюжет?
Поделиться книгой: