Знойные ветры юга ч.2

— Я к тебе чего приехал, Тишила, — жупан сыто рыгнул и откинулся на спинку скамьи. — Дело у меня к тебе есть. Если выгорит, то и тебе, и мне, и нашим внукам хватит.

— Что за дело? — насторожился староста.

— У тебя конопля тут растет?

— Само собой, — удивился староста. — А мешки и веревки мы, по-твоему, из чего делаем? Да и рубахи с портами тоже… Лен да конопля…

— Думаю я одну весь целиком на выращивание конопли перевести, — сказал Любим.

— Чего? — неприлично раскрыл рот староста. — А жито как же?

— А жито из других весей им на прокорм давать, — пояснил Любим.

— Тебе, боярин, хватит, пожалуй, — староста решительно убрал выпивку подальше.

— Да погоди ты, — поморщился Любим. — Ты же не знаешь ничего. Государь большие корабли строит. Слышал?

— Ну, так…, - покрутил рукой староста. — Нам тут это дело без надобности.

— Не скажи, — покачал головой Любим. — Я по теплу в Братиславу поеду, чтобы к государю на прием попасть. Хочу веревочную мануфактуру поставить. Ты хоть представляешь, сколько веревок на каждый корабль нужно?

— Нет, — честно признался староста.

— И я нет, — развел руками Любим. — Но люди говорят, что много. Очень много.

— Так это же…, - начал понимать Тишила.

— Батистовые портянки носить будем! — заклинание, приманивающее богатство, само вырвалось из уст жупана.

— Я, боярин, этим делом займусь, — задумался староста. — Тут надо с подходцем все сделать, не то на вилы взденут.

— Потому к тебе и приехал, — Любим требовательно протянул руку к выпивке. Староста не стал противиться и налил по чарке.

— А верно говорят, боярин, — спросил он, — что есть такие земли, где сейчас тепло, как летом? Купцы на торгу говорили, а я рядом стоял и слышал.

— Брешут, — убежденно сказал Любим. — Зима же на улице. Аж нос на улицу высунуть страшно, еще обморозишь ненароком. Не может быть зимой тепло. Брешут эти купцы, я тебе точно говорю!

* * *

В то же самое время. Кесария Палестинская.

Приморские земли Палестины в это время года были истинным раем. Солнышко ласкало кожу, а не жарило с привычной неистовой злостью. Зеленеющие сады и виноградники наслаждались теплом, а тень раскидистых деревьев дарила отдых уставшим путникам. В такие дни Стефан любил эту землю. Он ненавидел испепеляющую жару, что царила тут большую часть года, но делать нечего. Помилование из Константинополя так и не пришло, и видимо, уже никогда не придет. Ему придется коротать свой век в этих землях.

— Кажись, добрались, — обрадовано сказал бывший доместик, когда стены Кесарии показались на горизонте. — Хвала господу нашему! Теперь осталось пошлину заплатить этому кровососу Тиграну, и ждать, когда первый же корабль поплывет в Тергестум.

— А я думал, мы в Константинополь свой груз отправим, — изумленно посмотрел на него Надир. — Почему в Тергестум-то?

— Потому, — вздохнул Стефан. Он многое рассказал брату по дороге, но тот понимал еще далеко не все. — Во-первых, в Словении пряности дороже, а во-вторых, мечи мы будем покупать именно там.

— Ты думаешь, брат Само нам их продаст? — лицо Надира разочарованно вытянулось. — Да у него же денег куры не клюют. Что ему стоит-то мне их просто подарить? В честь долгожданной встречи, так сказать…

— Знаешь, каких людей не любит наш брат? — едва сдерживая гнев, сказал Стефан. — Мелких! Понимаешь ты? Мелких! Таких, как ты, Никша! Он подарит тебе эти несчастные сто мечей, но ты для него навсегда останешься обычным лавочником. Он никогда не примет тебя, как равного! Это ты понимаешь, жадный осел?

— Вон оно чего! — почесал затылок Надир. — Мелкий, говоришь? Я, кажется, понял, о чем ты говоришь… Не вопрос, тогда сыграем по-крупному, брат. Ты еще удивишься, до чего я не мелок.

— Ну, так удиви меня, — поднял бровь Стефан. — Я в предвкушении…

— Не придумал еще, — сквозь зубы ответил Надир. — Поехали быстрее. Жрать охота, просто сил нет. Меня от фиников воротит уже. Пойдем в порт, в нашу харчевню?

— Само собой, — кивнул Стефан. — Я возьму вымя свиньи в острой подливке, сонь в меду и пирог с почками. И еще родосское печенье. Хочется сегодня побаловать себя.

— А я закажу жареного ягненка, — проглотил набежавшую слюну Надир. — Без этих твоих подливок. Вы, ромеи, только портите хорошее мясо. Открой мне тайну, брат! Как вы можете жрать жареных мышей? Меня ведь чуть наизнанку не вывернуло, когда я это в первый раз увидел.

— Вкусно же, — пожал плечами Стефан, — вот и едим. А с хорошим вином так и вовсе песня. А ты, бедолага, даже выпить не можешь.

— Мне нельзя! — поднял перед собой руки Надир. — Вино у нас под запретом! Пьяный человек уподобляется нечистому животному.

— Ладно, пошли уже, — вздохнул Стефан. — Вон! Коммеркиарий уже несется к нам. Видишь, какая радостная рожа. Думает, что ему мы тоже заплатим.

— А мы не заплатим? — поднял бровь Надир.

— Заплатим, — вздохнул бывший доместик. — Только не ему, а самому проконсулу. Этот жадный шакал нипочем не давал железо вывозить.

— Ладно, — махнул рукой Надир. — Мы вроде бы внакладе не остаемся. И даже совсем наоборот. Разберемся с делами, и пойдем в харчевню. Я там своего ягненка съем, а ты вина напьешься. Ты знаешь, что с такими, как ты, происходит после смерти? Ведь сказано: «Если человек умрет пьяницей, то он встретит Аллаха как идолопоклонник!»

— Да что за жизнь! — горестно вздохнул Стефан. — Бедный я, бедный! С собственным братом выпить не могу! Вот Само — это да! Этот точно с собой пару бочек привезет, я его знаю!

— А знаешь, брат, — задумчиво повернулся к нему Надир, — почему этот мытарь сияет, как старая шлюха при виде пьяного матроса?

— Почему? — не понял Стефан.

— Мы тут одни, брат! Караваны нынче боятся идти в те земли. Ромейские купцы еще не договорились с арабами, а арабы — с ромеями. А это значит…

— Это значит, что мы заработаем куда больше, чем рассчитывали, — задумался Стефан. — Как думаешь, успеем еще раз съездить?

— Успеем! — кивнул Надир. — Только выезжать надо сразу, а потом ехать из Мекки в Александрию. Иди к проконсулу, договаривайся про железо. И не забудь его долю занести.

— И не забыть отправить с Ицхаком весть брату, — задумался Стефан. — Три недели по морю до Тергестума и потом почтой до Братиславы. Да, должны успеть… Тогда мечи брат Само привезет с собой. Он, наверное, сейчас в Братиславе своей сидит, и дрыхнет до полудня. Там сейчас такой холод собачий, что из дома не выйти. Кстати! Тебе не кажется, брат, что милосердный господь поразил нас обоих безумием?

* * *

В то же самое время. Гамбург.

Небольшой острог, срубленный на огромном острове, омываемом Лабой со всех сторон, стал новым форпостом княжества в северных землях. Каменный замок строился вокруг него, и его стены поднялись уже на треть. Вышата перевез своих людей сюда, оставив устье Альстера за собой. Как-никак, тридцать три коровы за ту землю заплачено. Люди, которые жили раньше в добротных избах, теперь снова переселились в землянки. Старое жилье осталось на берегу, и сгорело дотла, когда напали франки. Здесь все было временным, потому что, как только встанет замок, острог разберут по бревнышку и построят из него еще один склад. Склады тут как раз были капитальными. Контора Вышаты, она же его дом, позже превратятся в пристанище кладовщиков и писарей, а пока что лучше дома в Гамбурге не было. Именно поэтому герцог Тюрингии Радульф и великий князь Самослав встретились именно здесь.

— Ну, что? — усмехнулся князь, когда все положенные приветствия прошли, а запеченный бараний бок был съеден уже наполовину. Половина осталась и в кувшине, что стоял перед самыми могущественными людьми в этих землях.

— Теперь ты веришь, что я тогда не спятил?

Легкое тепло потекло по жилам собеседников и подарило ту приятную легкость членам, что бывает при употреблении хорошего алкоголя. А тут, на столе алкоголь был первосортным. Небольшое хобби талантливого самоучки Григория превратилось понемногу в серьезный бизнес. Епископское подворье с продажи различных настоек, водок и бренди зарабатывало куда больше, чем бросали в церковную кружку прихожане. Князь не баловал свою епархию, приучая церковь жить на свои. Доля в производстве жаток и книгопечатная мастерская тоже вносили свой вклад в церковную казну. И, как следствие, собор в Братиславе рос понемногу, удивляя своими будущими размерами язычников. Они все еще молились на капищах в священных рощах, почитая княгиню Людмилу за живую ипостась Богини.

Новый герцог Тюрингии от ранения оправился совершенно, голова у него была весьма крепкая. Плечистый мужик лет тридцати с бритым по обычаю франков затылком расслабленно сидел, и вертел в руках кубок. Рубаха из толстого полотна была расстегнута у ворота, обшитого богатой золоченой тесьмой. Он был слегка смущен.

— Словно во сне все, князь, — покаянно сказал Радульф. — Только когда мне твой человек полный ларец золота принес, я и поверил.

— Я слышал, ты уже сербов почти выбил из Тюрингии, — чуть усмехнулся Самослав.

— Совсем немного осталось, — серьезно ответил Радульф. — К лету управлюсь. Мы с Дерваном уже договорились обо всем. Я ему парочку упрямых родов скормлю, пусть разорит их вконец. Там добрые земли, я их потом своими людьми заселю. В отцовских владениях за Маасом тесновато становится.

— Что у франков делается? — спросил Самослав.

— Да ничего нового, — пожал плечами Радульф. — Только вот молодая королева померла в родах. Степнячка которая.

— Это хана Октара дочь? — вскинулся Самослав.

— Она, — кивнул герцог.

— Сама померла или помог кто? — вопросительно посмотрел на него князь.

— Точно не знаю, но ничему не удивлюсь, — шумно хлебнул из кубка Радульф. — У нашего Дагоберта сына два, и королевства тоже два. И эта тоже мальчишкой разродилась. Но померла вот… И мальчишка помер… Так что получается, очень уж вовремя все это случилось.

— Хм, — задумался князь. — А сделай-ка для меня кое-что…

— Что именно? — насторожился герцог.

— Узнай, кто роды принимал, кто рядом был в это время. Вообще все, что можно узнай. Любые подробности, любые имена…

— Узнаю, — кивнул герцог. — Я сейчас в Нейстрии в чести. Королек наш поиздержался изрядно, а тут я ему целое герцогство сохранил, да еще и гору денег отвалил за должность. Непременно узнаю. Да только думаю я, тут и узнавать нечего. Нантильда ее отравила, больше некому.

— Ты все-таки узнай, Радульф, то, что я прошу, — задумчиво сказал князь. — Знать и догадываться — разные вещи. Тут ошибиться нельзя никак. Мне нужны имена…

Позже, когда герцог уже уехал к себе, князь сказал Звонимиру.

— Я ему не особенно доверяю. Нам во Франкию человечка толкового надо послать, разведать там, что к чему. Есть кто-то на примете?

— Есть, государь, — серьезно кивнул Звонимир. — Не человек, а чистое золото. Во всем княжестве лучше него и нет никого. Людей обрабатывает так, как ни один из нас не умеет. Даже ты, княже…

— Почему не знаю? — заинтересованно спросил князь. — Кто такой? Что уже сделал?

Вместо ответа боярин протянул ему свиток. Он был невесел.

— Прости, княже, — покаянно повесил он голову, — что раньше тебя в известность не поставил. Последний материал перед самой поездкой получили. Не хотел отдавать в Братиславе, побоялся, что тогда ты не поедешь никуда. Или вовсе сгоряча глупостей натворишь. А с Радульфом у нас давно уговор о встрече был. Ее сорвать никак нельзя было.

— Твою мать! — выдохнул Самослав, как только прочел свиток до половины. Он утер со лба проступивший пот и продолжил чтение. — Твою мать!

Глава 26

Апрель 634 года. Братислава.

— Как это слово божье толковать по-своему, ваша светлость? — выпучил глаза владыка Григорий. — Это великая ересь! Я на такой грех пойти не могу!

— Грех? А когда франки Новгород осаждали, — сказал Самослав, — ты какими словами воинов благословлял? Забыл? Око за око, зуб за зуб! Что же ты им не советовал простить своих обидчиков? Почему не просил подставить щеку? — Князь задумался. — Забыл, какую подставлять нужно, правую или левую…

— Это совсем другое было, — смутился Григорий.

— А что же ты про единую божественную энергию не проповедуешь? — князь поднял на него тяжелый взгляд. — Сам патриарх Константинопольский тебе грозные письма шлет, а ты его не слушаешься. Или это тоже ересь?

— Ересь, и еще какая, — опустил плечи Григорий. — Я истинного православия придерживаюсь, государь. Я молюсь так, как заповедал нам святой Афанасий Александрийский и Василий Великий. И от установлений Халкидонского собора я не отступлю!

— Как ты думаешь, Григорий, — терпеливо сказал князь, — почему я в море язычников терплю вас, попов? Почему позволяю церкви строить? Почему младшего сына разрешил крестить?

— Да потому что выгодно тебе! — выкрикнул внезапно побагровевший епископ. — Божеского в тебе, великий князь, ни на грош! Одно искушение диавольское, сребролюбие и гордыня превеликая!

— Почему бы это? — Самослав даже немного растерялся от такого напора.

— А поехали на капище, что в запретной роще стоит, — брызгал слюной владыка. — Я тебе истукана тамошнего покажу!

— Так я там был недавно и жертвы приносил, — удивленно посмотрел на него князь. — Я ведь верховный жрец, как-никак. Забыл?

— Куда у истукана борода делась? — обвинительно уставил на него палец. — Нет бороды! Одни усы! И истукан тот весьма на тебя смахивает! Богом живым себя почитаешь? Покарает тебя господь за гордыню твою!

— Да ты, владыка, совсем берега потерял? — на скулах князя заходили желваки. — Ты так и не понял ничего? Ты сначала мой слуга, а потом своего господа. Князья попам служить не будут, даже если они христианство примут. Иди и думай, как твою веру на службу государству поставить! Сделай так, чтобы господу твоему были угодны не бургундские монахи, на которых от жира ряса лопается, а простой крестьянин-труженик, или честный купец! Или воин, который за свою землю кровь проливает!

— Это будет сложно, — глубоко задумался Григорий. — Сказано в Писании: не убий!

Владыка уже успокоился совершенно и занялся решением новой проблемы. Его острый ум заработал на полную мощь. Он не всегда понимал князя, но доверял его чутью полностью. Григорий не был закосневшим догматиком, совсем напротив, он понимал, что вера в Бога — это, прежде всего, источник морали и утешение для истерзанных этой жизнью людей. Ну и власть над этими самыми людьми, как без этого… А еще он любил вызовы, которые ставил перед ним государь, ведь пока все они были только на пользу церкви. Они частенько дискутировали с князем на повышенных тонах, но каждый раз находили компромисс. Да у него и вариантов не было. Уж больно слаба была церковь, и даже триумфальная победа над черной оспой еще не делала ее всесильной.

— А мне плевать, что тебе сложно! — рявкнул князь. Он разошелся не на шутку, и ни на какие компромиссы идти не собирался. — Иди и думай! И если еще раз ко мне какая-нибудь сволочь сунется, и попросит, чтобы я тебе земельки нарезал с крестьянами, я эту сволочь отправлю соль рубить! Пожалей людей, Григорий! Я ведь знаю, кто их ко мне шлет!

— Неужто ересиархом мне стать суждено? — грустно сказал Григорий. — На что ты меня толкаешь, княже!

— На собственную патриаршую кафедру я тебя толкаю! — рявкнул Самослав. — Просто за волосы тебя туда волоку! Или ты до сих пор не понял этого? А может, ты не знаешь, кем епископ становится после смерти, если он целую страну к кресту приведет? Разве не этого ты всей душой желаешь, обуянный своей собственной гордыней? Что, мала цена за одну услугу, Григорий? Так ничего больше я тебе предложить не смогу! Больше ведь ничего и быть не может! Иди!

Князь повелительно уставил палец на дверь, и владыка Григорий ушел, полный достоинства. Задача была архисложная, и от нее до ереси был один шаг. Хотя нет, еще меньше… Сама постановка вопроса была кощунственной. Вера в Бога ставилась ниже, чем служение светской власти. Хотя и это Григорий прекрасно понимал. Он, будучи рядовым монахом в Бургундии, не видел Бога в стенах своего монастыря. А вот жадность, пьянство и прочие пороки били там ключом. Редкие подвижники, такие как святая Радегунда и Григорий Турский, общую картину изменить не могли. На епископские кафедры в Галлии частенько попадали откровенные развратники, садисты и бандиты, не гнушавшиеся пытками отнимать достояние у богатых горожан. Архиепископом Парижа как-то пытались выбрать сирийского купца, не служившего церкви ни дня. А сколько убийств бывало в святых стенах? Покойный папа Григорий Великий попытался навести хоть какой-то порядок, но он давно умер, а нынешний епископ Рима Гонорий не стоил и его мизинца. Он еще и еретиком был, ко всему прочему, поддержав постулат о единой божественной энергии, который разрывал земли Империи на куски. В общем и целом, братиславский владыка был реалистом, и задачу, скрепя сердце, принял к исполнению. Тем более, что собственных земельных угодий у церкви не было, а значит, не было и ресурса противостоять самому князю. Да и богатые прихожане пока еще массово не умирали, завещая свои богатства церкви. Они были не стары и полны сил. Григорий прекрасно понимал, что без поддержки великого князя вся его епархия рухнет в один момент, словно шалаш из веток под напором урагана.

Владыка рассеянно кивнул двум профессорам из университета, которые робко стояли перед дверью, прижимая к груди объемистую кипу листов. Леонтий и Ницетий раскланялись с епископом и, подчиняясь кивку стражника, вошли в покои князя. Вечерний полумрак разгоняла керосиновая лампа на столе государя, немыслимая роскошь пока еще. Уж больно дорого стоила нефть, которую привозили издалека в дубовых бочонках. В углу покоев трещал камин, любимая княжеская забава, пожиравшая впустую кучу дров. Даже местные богатеи, охотно перенимавшие всякие новшества, что шли из дворца, не спешили класть себе такую чудную печь. Потому как баловство и грязь в доме!

— Излагайте! — кивнул князь. — Только быстро и по делу!

Он только что вернулся из Гамбурга, и дел было по горло. День его был расписан по минутам.

— Да…, - замялись ученые. — Мы поручение ваше исполнили со всем тщанием, ваша светлость. Про Тайный приказ которое… Вот!

Леонтий положил на стол стопу листов.

— Вы же не думаете, что я все это читать буду? — поднял бровь князь. Но первый лист взял в руку и пробежал глазами. — Ной? Авраам? Моисей? Вы спятили, почтенные?

— Так положено все научные сочинения начинать, государь, — развели руками ученые. — От сотворения мира господом нашим… Любой труд возьмите. Традиция…