Знойные ветры юга ч.2

— Нет! — побледнел Надир.

— Да! — нажал Стефан. — Без подарка никак нельзя. А у меня ничего подходящего больше нет.

— Да чтоб они все провалились, — прорычал Надир, расстегивая пояс. — На! Задавись! Я же его только наточил! Лезвие до того острое, что блоху побрить можно.

Лагерь мусульман раскинулся на тысячи шагов. Убогие палатки из палок и плаща поверх них сменялись довольно большими шатрами вождей племен и знатных воинов, шедших в поход со своими слугами. Резкий запах тысяч верблюдов ударил в нос Стефану, который даже поморщился. Он привык к этой вони, но здесь этих животных было уж очень много и этот запах, казалось, можно было резать ножом. Лагерь жил обычной жизнью, воины болтали, проверяли оружие и собирали верблюжье дерьмо для костра. Ведь любой ребенок в пустыне знает, что нет ничего лучше, чем это топливо, сухое, словно камень.

— Тут ждите, — бросил всадник, передав их охране самого большого шатра. — Эмир позовет вас, когда освободится.

— А знаешь, почему я на самом деле из бану Тамим бежал? — грустно сказал Надир, когда вечер упал на лагерь арабского войска. У командующего все еще не нашлось времени, чтобы принять их. — Хочешь, расскажу?

— Давай, — кивнул Стефан. — Я думал, тебя сам Пророк благословил. Он любил такие вещи. Мог подойти к незнакомому человеку и коснуться его.

— Если бы…, - грустно ответил Надир. — Я ни разу не поминал его, ты же сам слышал. Солгать о нем, это ведь грех немыслимый. Я только туман напускал для важности. Там все куда проще было. Мой род с соседним родом кровниками были, и резались уже лет пятьдесят. А Посланник, да благословит его Аллах и приветствует, начал кровную вражду запрещать. А как ее закончить, если наши у них на одного мужчину больше убили? Позор ведь великий будет, если замириться. А тут я истинную веру принял, и им меня отпустить пришлось…

— А что дальше было? — заинтересовался Стефан.

— Что-что! — раздраженно ответил Надир. Он опустил плечи, и отчаянный циничный здоровяк даже сам на себя не похож стал. — По старому обычаю поступить решили. Там, в Аравии, до Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, много забавных обычаев было. Например, в голодный год маленьких девочек живьем закапывали. Девочка ведь не человек! Когда девочка рождалась, в семье траур был, словно умер кто. Сейчас за это наказание положено. А еще лет десять назад…, - он махнул рукой. — Никогда не слышал, как девчушка лет пяти-шести плачет, когда ее собственный отец закапывает? Она же понимает все, умоляет пощадить… Я ночами потом не спал, от собственного крика просыпался. А ему хоть бы что, хозяину моему… Похвалялся потом тем, что сделал, когда пьяный был… Ненавижу его… И пьяниц ненавижу с тех пор.

— Так что с тобой сделать хотели? — напомнил ему Стефан, когда брат замолчал, вспоминая что-то. Стефан слышал о некоторых старых обычаях, но брата не перебивал, давая выговориться.

— Когда не хотели больше кровь лить, — продолжил Надир, — то соседнему племени могли такого, как я, на расправу выдать. Я же мавали, вчерашний раб, чужак… По мне не заплачет никто. Я разговор случайно подслушал и понял, что бежать надо. Через пару недель кровники приехать должны были. Это сразу после хаджа было. Ну, я и прожужжал всем уши, что мне великое будущее суждено, украл верблюда, еду и на побережье подался. Сначала с купцом одним в Индию сходил, а потом к ватаге прибился, чтобы таких купцов грабить. Ну, а дальше ты все и сам знаешь…

— Эй, вы! — к ним подошел стражник. — Эмир ждет, пошевеливайтесь!

Амр ибн аль-Ас, сначала один из самых страшных врагов Пророка, а потом вернейший его воин, оказался немолодым уже человеком в грубом халате поверх просторной рубахи ниже колен. Его борода когда-то была черной, как смола, но теперь седых нитей в ней было куда больше. На голове эмира была накручена чалма, незаменимая в адском климате этой земли, а в руке он держал четки из драгоценного здесь янтаря. Ему было пятьдесят семь лет, но он все еще шел в бой, полный сил.

— Говорите, — коротко сказал он, с любопытством разглядывая Стефана. — Кто вы? Вы идете на север. Зачем? Ты не похож на жителя этой земли, и твой спутник тоже.

— Меня зовут Стефан, сиятельный эмир, — поклонился слуга императора. — Я и мой брат занимаемся торговлей. Мы из Кесарии. Я внес пожертвование в казну уммы, и милостивый халиф дал мне охранную грамоту.

— Покажи, — протянул руку Амр.

Стефан протянул ему свиток, и эмир начал читать, едва заметно шевеля губами. Печать халифа успокоила его совершенно, и он отдал грамоту назад.

— Вам не пройти дальше, — сказал Амр. — Впереди армия ромеев, и завтра мы дадим ей бой. Ты правоверный, купец?

— Я христианин, о великий, — ответил Стефан. — Мой брат Надир мусульманин…

— Раз так, Надир, — улыбнулся Амр. — У тебя есть отличная возможность попасть в рай. У меня каждый меч на счету.

— Позволь преподнести тебе подарок, величайший, — попробовал перевести разговор в другое русло Стефан.

— Мы хотели подарить тебе нож из стали вутц, — перебил его Надир. — Но если ты оставишь его мне, то я принесу тебе три головы, отрезанные этим самым ножом.

— Воистину, ты настоящий мусульманин! — Амр расплылся в улыбке. — Твои слова словно мед для моих ушей. Конечно, оставь его себе. Для меня нет лучшего подарка, чем голова врага!

Они вышли из шатра, а разъяренный Стефан повернулся к брату и схватил его за грудки.

— Да ты совсем дурак? — закричал он. — Ты что творишь? Что я маме скажу, если тебя убьют? Ты о ней подумал?

— Да чего ты так разорался? — удивился Надир. — Это мой нож, понял! Ты мне сам его подарил! И если надо разок подраться за такую хорошую штуку, то я подерусь. Я как-то раз бродягу за горсть фиников убил. Есть тогда очень хотелось, а он не отдавал. А уж за этот нож…

— Кольчугу хоть мою возьми, — застонал Стефан. — Должна налезть на тебя, я ее поверх толстого халата надеваю. И шлем тоже возьми. Вот ведь ненормальный!

— Это я-то ненормальный? — захохотал Надир. — Хилый парень без яиц, который пересек полмира, чтобы найти брата, которого потерял в пять лет! Ромейский евнух, который дрался с персами при Казиме! Писарь, который уложил на моих глазах пятерых пиратов с Сокотры! И это я ведь не все о тебе знаю! Нет, брат, из нас двоих ненормальный точно не я!

* * *

4 февраля 634 года. Там же.

Сергий, дукс[5] провинции Палестина Прима носил еще и высокое звание кандидата[6], чем гордился безмерно. Когда арабы вторглись в Палестину, он не мешкал. Вызвал городские отряды, призвал союзных арабов и выдвинулся из Кесарии на юг, к Газе. Ему удалось собрать пять тысяч воинов против трех тысяч у Амра ибн аль-Аса, что было вполне неплохо, если бы не одно но… Императорский евнух, эта сволочь, не выплатил жалование арабам-гассанидам. И если можно было сделать еще большую глупость перед самым сражением, чем эта, то таковая Сергию была не известна. На сердце у него было неспокойно и, как водится в подобных случаях, предчувствие его не обмануло.

— Командир, арабы уходят, — сотник Вардан, с которым Сергий воевал второй десяток лет, был чернее тучи. Дураком старый вояка точно не был, и чем заканчиваются фокусы столичных придурков, осознавал не хуже своего дукса.

— Дерьмо, — сплюнул Сергий. — Поднимай людей. Если я хоть что-то понимаю, наши друзья из пустыни появятся совсем скоро.

— Уже поднимаю, — кивнул сотник.

Опытные воины угадали. Армия арабов появилась через пару часов, и было их теперь в два раза больше, чем римлян. Плохой расклад. Очень плохой.

— Прощай, что ли, — сказал Сергий Вардану. — Если погибну, скажи моей, пусть молебен закажет побогаче. Вдруг поможет на том свете моей грешной душе.

— Конницу на фланги? — вместо ответа спросил сотник.

— На левый поставим всех оставшихся, — оценил поле боя Сергий. — Вдруг их командующий полнейший осел и позволит мне их фланг смять.

— Хорошая шутка, командир, — с серьезным лицом кивнул Вардану. — Пойду парням расскажу. Они обхохочутся.

Худшие опасения Сергия оправдались и в этот раз. Он сам поражался открывшемуся дару предвидения, да только это не радовало его совсем. Левый фланг с жидкой цепочкой бездоспешной пехоты оказался ловушкой, созданной специально для него. Как только он увяз в бою, увлекшись рубкой полуголых босяков с копьями, в тыл ему ударила арабская конница.

— Ну, хоть погибну, как воин, — подумал Сергий, дотянувшись ударом меча до рослого голубоглазого воина в странной железной шляпе и в нарядном халате, который резко выделялся на фоне бедных одежд остальных воинов. К его удивлению, меч скользнул о металл доспеха, а воин, который ловко орудовал длинным широким ножом, заорал:

— Это был почти новый халат, сволочь! У меня же другого нет! Н-на!

И он широким взмахом отсек переднюю ногу коня дукса. Несчастный жеребец завизжал от боли и начал заваливаться на бок.

— Ножом? Как он это сделал? — промелькнула быстрая мысль в голове Сергия и тут же погасла вместе с сознанием. Огромный кулак мусульманина опустился на его лицо.

Очнулся Сергий от того, что на голову ему кто-то вылил ведро воды. Голубоглазый громила стоял рядом с пожилым арабом с властным лицом и показывал на него грязным пальцем. Оружие и доспех громила любезно снял и аккуратно положил рядом с собой. Сергий неплохо понимал язык людей пустыни. Еще бы! Он служил на пограничье уже двадцать лет.

— Вот этот самый нарядный был, эмир, — сказал голубоглазый. — Я подумал, он тебе пригодится.

— Да-а! — растянул губы в людоедской улыбке пожилой араб. — Он-то мне и нужен! Сам Аллах послал тебя сюда, Надир! Ты получишь вознаграждение как лучший из воинов.

— Мы спешим! — Сергий увидел худого безбородого мужчину, который стоял рядом с тем, кого называли Надир. И, без сомнения, это был евнух. Откуда он здесь?

— Да ладно тебе, брат, — примирительно сказал громила. — Пара дней погоды не сделает. Мы успеем! Хорошие деньги на дороге не валяются! Тем более, он мне почти новый халат испортил.

Брат? — изумился Сергий, и тут его пронзила молния понимания. Он же слышал эту историю. Ее все на Востоке слышали. Тигран, жадная сволочь, хвалился, когда был пьян, что заработал кучу золота на этом деле, ставшем легендой.

— Ты же Стефан, слуга императора! — крикнул Сергий в отчаянии. — Помоги мне!

— Боюсь, это не в моих силах, дукс, — грустно покачал головой евнух. — Ты изрядно насолил этим людям, и они жаждут твоей крови[7].

— Скоро освежуют больного верблюда, — Амр ибн аль-Ас ласково посмотрел на Сергия. — Тебя казнят по старому обычаю, ромей. А вам, странные братья, я советую пойти с войском до Газы. На дорогах сейчас неспокойно.

Эмир развернулся и ушел, а Стефан толкнул брата в бок.

— А это еще что за обычай? Ты мне про него ничего не рассказывал.

— Это когда виновного зашивают в сырую шкуру верблюда и оставляют на солнце.

— И что? — недоуменно посмотрел на него Стефан.

— Как что? — еще более удивленно посмотрел на него громила. — Если очень сильно повезет, то он задохнется. А если нет, то сохнущая кожа начнет сжиматься, и сломает ему хребет, руки, ноги и вообще все кости, какие есть теле. Не приведи Аллах умереть такой смертью!

— Мило, — коротко прокомментировал Стефан. — Надо записать, а то забуду.

Сергий глухо завыл, у него ведь даже ножа не было, чтобы перерезать себе горло.

* * *

— Наш повелитель приказал начать с вами войну, если вы не согласитесь принять нашего закона. Присоединяйтесь к нам, будьте нам братьями, и мы не сделаем вам зла. Если не захотите этого, платите нам дань, а мы будем защищать вас от тех, кто будет вредить вам. Если же и на это не согласны, то знайте, что мы будем вести с вами войну до тех пор, пока не исполнится воля Божия![8] — прокричал всадник, гарцующий у ворот Газы.

— Они сдадутся, — Стефан, приложив ладонь ко лбу, смотрел на стены города, где было откровенно пустовато. Воины императора разбежались кто куда, и арабы, к собственному изумлению, обнаружили, что Палестина практически беззащитна.

— И я так думаю, — кивнул Надир. — Надо домой мчать. Я свою долю получил, а значит, дальше священная война пойдет без меня.

— Круто арабы дела ведут, — поморщился Стефан.

За несколько дней в окрестностях Газы армия Амра перебила больше четырех тысяч человек, и еще многие тысячи погнала в Аравию в виде рабов. Такого зверства в этих землях не видели со времен персов, да и тогда было полегче. И вот теперь перед жителями Газы встал простой выбор, сдаться и пойти под власть дикарей из пустыни, или повторить участь жителей из окрестных селений. Город этот был населен иудеями на две трети, а ее синагога была самой большой и красивой на Востоке. Ее мозаики вызывали восхищение всех, кто видел их. У иудеев не было ни одной причины умирать за интересы константинопольского императора, ведь он только что издал указ об их насильственном крещении. Указ был проигнорирован почти повсеместно, но градус взаимной ненависти поднялся до совсем уже невиданных высот. Итак, выбор был очевиден, ведь гарнизон Газы откровенно слаб, а город переполнен беженцами. Ему не выдержать осады.

— И так будет везде, — горестно вздохнул Стефан. — Несчастная Империя, управляемая жадными тупоумными дураками! Несчастные ее люди, которые страдают из-за тех сволочей, что прячутся за неприступными стенами Константинополя! Поехали домой, брат. До Кесарии еще неделя пути.

— Если пойдем быстро, уложимся в пять дней, — прикинул Надир. — Не будем терять времени.

Глава 25

Февраль 634 года. Третье жупанство Префектуры Норик. Бывшее жупанство Моимира. Бывшие дулебские земли. Граница с Баварским королевством.

Любим надел тяжелую соболью шапку, что почти упиралась в потолок избы, и гордо подбоченился. Жена Цветана, младшая дочь жупана Святоплука, одобрительно смотрела на него, обхватив объемистый живот. Она была непраздна. После казни Моимира князь на это место Любима поставил. Очень уж государь доволен остался, как его рота франков в лесах резала. Да и бабы с детьми все это время сыты были, пока в лесах прятались. Отличился, в общем, староста Любим, а тут такой счастливый случай подвернулся! Жупана за измену казнили! Повезло, что еще можно сказать! Бывший десятник Моимирову дочку, за которой чуть не год бегал, тут же очень быстро разлюбил. На кой ему поганую кровь предателя своей геройской кровью разбавлять? Зато у жупана Святоплука как раз младшая дочь, что от третьей жены, заневестилась. Тут-то Любим уже не растерялся. Жупан Святоплук у государя в большой чести и в доверии был. Он как раз после его болезни в гору пошел. Святоплук теперь не абы кем, а целым префектом стал, и в Новгород переехал. Все дулебские земли под ним, чехи, часть хорутан и всякая мелочь вроде лучан, гбанов, седличей и лемузов. Государь недавно страну на префектуры разделил, уж больно большой она стала.

— Ух, какая ты у меня пышная! — Любим потрепал жену по объемистой заднице. Любил он это дело, жену по заднице шлепать. Такая красота досталась, аж сердце от восторга заходится. Фунтов двести пятьдесят той красоты, никак не меньше. Дочки у знати были откормлены на зависть простым родовичам. У тех полнеть не получалось никак, слишком уж много забот было.

Жили они богато. Здоровенная Моимирова усадьба, огороженная частоколом, досталась Любиму со всеми службами, и он нарадоваться не мог своей новой жизни. Большая изба с печью, что топилась по белому, хлев, конюшня, погреба, дома дворни, которая тоже досталась ему. Челяди гнали много, особенно из германских земель. Рабство в княжестве под запретом было, да только дворовый человек, у которого ни кола, ни двора, от раба немногим отличается. Он ведь и еду, и одежду от хозяйских милостей имеет. Вот так вот!

— Я в объезд! — важно сказал Любим, надевая тяжелую шубу.

— Холодно же, — недоуменно посмотрела на него Цветана. — Зима ведь. Неровен час, на волков напорешься.

— Я пару ребят возьму, и самострел, — отмахнулся Любим. — Что мне те волки!

— Да зачем тебе ехать-то? — не унималась жена. — Добрые люди по избам сидят, и в шахматы с шашками играют. В лесу варнаки одни бродят, да изгои безродные. Чего ты там забыл?

— С личным составом надо работать! — важно поднял палец жупан. Любимая присказка князя, которую он слышал неоднократно, поразила его в свое время своей точностью и простотой.

— Обними хоть на прощание, пень ты бесчувственный! — пустила слезу жена. — Я тут сколько дней одна буду.

— Чего это я бесчувственный? — Любим обнял жену, не забыв на прощание как следует облапить пышные телеса. — Все! Бывай! За ключницей пригляди покрепче. Что-то уж слишком довольная ходит, стерва. Не иначе, харчи из погреба таскает.

— Пригляжу! — поджала губы жена и опустилась на лавку, потирая низ живота. — Тянет что-то сегодня сильно. Вернись поскорее, Любим, ведь мне рожать скоро.

— Вернусь! — Любим вышел из избы и плотно притворил дверь. — И не волнуйся так. Я тебе повитуху с лицензией из самого Новгорода выписал. От нее точно толку будет больше, чем от меня.

Колючий ветер, словно глумясь, бросил ему в лицо горсть сухой ледяной крупы, и Любим поморщился. Погода дрянь, но делать нечего. Он свои земли объезжал регулярно, и за порядком следил тщательно. Не приведи боги, ревизор из Братиславы чего непотребное увидит, и самому боярину Люту доложит. Так ведь можно и боярской шапки лишиться. Случаи бывали… А ему, Любиму, шапка эта очень к лицу. Так ему жена сказала.

Дворовые парни были уже готовы, чай не в первый раз едут. Они запрягли коней, уложили в сани копья, сабли, луки и хозяйский арбалет. И на волка нарваться можно, и на залетную банду германцев. И бавары, бывает, балуют, и тюринги, и словене с севера набегают. Это же самая граница. Правда, сейчас балуют куда меньше, чем раньше. Герцог Теодон рубежи строго блюдет, а особенно лихих графов и вовсе волкам на корм пустил. Но бывает всякое…

Дворовые были в толстых тулупах, которые охотничья стрела не возьмет, в меховых шапках и коротких валенках, обшитых по низу кожей. Ох, и хороша обувка! Лучше нет по такой погоде! Говорят, в Драгомирове шерсть валяют на государевой мануфактуре. Туда ее обры каждую весну и осень возами везут, а назад эту вот обувку забирают и торгуют ей потом в Братиславе и Новгороде на торге. Чудные дела творятся! Ведь едва десять лет прошло, как всадники тот городок вчистую разорили, а теперь не разлей вода с тамошними мастерами. Вон чего княжье серебро с людьми делает, раз людишки вековую ненависть позабыли.

Сани были запряжены тройкой. Такое только знатные люди могли себе позволить. И быстро, и красиво и по богатому. Пристяжные кони, перевитые затейливой упряжью, картинно выгибают шеи в стороны, вгоняя в оторопь лесную деревенщину.

— У-ух! — Любим предвкушал то удовольствие, что получит и от гонки по едва припорошенному снежком льду, и от завистливых взглядов родовичей.

— Н-но! — скомандовал кучер. — Пошла, родимая!

Кони тронулись не спеша, понемногу набирая ход. Они шли ровно, не тряско, и Любим укрылся медвежьей шкурой, что спасала от лютой стужи. Ехать недалеко. Первый староста жил в часе пути. По дороге жупан пару весей посетит, поболтает с родовичами, примечая все вокруг. Добрый хозяин знает, когда и что посмотреть нужно. А потом он поговорит со старостой, удивляя его своей осведомленностью в мелких, казалось бы, делах. А почему нет! Пусть не расслабляется!

У старосты Любим оказался как раз к обеду. Крепкая изба с печной трубой сразу выдавала его жилище. Тут его не ждали, и по двору забегали заполошные бабы, отпирая погреба, откуда понесли провесные окорока, сало, грибы и квашеную капусту. Сам жупан в гости прибыл, как-никак.

— По добру ли доехал, боярин? — коротко поклонился староста.

— Да слава богам, Тишила, — ответил Любим, кивая своим людям. Они тут заночуют.

— Откушай с нами, — сказал староста. — Ты по делу какому или с обычным объездом?

— И по делу тоже, — ответил Любим. — Сооруди пока чего покрепче.

— Сделаю, боярин, — понятливо кивнул староста. — Может с дорожки настойки? У меня есть! Из самой Братиславы! Как знал, берег для такого случая.

— Можно, — довольно кивнул Любим.

Он осушил чарку одним глотком и довольно крякнул.

— Хороша!

Они сели за стол, который две жены старосты забросали едой и закусками в мгновение ока. Любим навернул на вилку копченый свиной окорок, порезанный тонко, словно бумажный лист. Тут, в лесу, тоже знали городское вежество, и руками не ели. Только если темные селяне, особенно из тех, кого сюда княжьи люди на поселение пригнали. Окорок был хорош! Вторая чарка пошла под соленый груздь и кашу, а третья — под белужий пласт с черной икоркой. Солью местный староста обижен не был.