Знойные ветры юга ч.2

Владимир и Кий поколотили друг друга не на шутку. Их растащили в стороны, и теперь они ревели в голос, протягивая в сторону обидчика сжатые кулачки. Радегунда скромно спряталась в гуще маминых юбок, и смотрела на дерущихся мальчишек с жадным любопытством. Ей было жутко весело. Она явно начинала понимать всю жестокую правду жизни, преподанную ей многоопытной матерью.

Святослав что-то показывал в своей новой книге невесте, в которой теперь сложно было узнать диковатую степную замарашку. Напротив, Юлдуз нарядили не хуже княгинь, а ее черно-смоляные непокорные волосы были тщательно расчесаны и убраны под расшитую мелким жемчугом повязку. Чистая нежная кожа девушки словно светилась изнутри, вызывая завистливые вздохи обеих княгинь. Калым за юную ханшу уже был отправлен в степь, а приданое получено, пересчитано и положено в ее личную казну. Теперь расторжение будущего брака могло закончиться только войной, ибо позор необычайный.

— Ненавижу все эти тряпки, — шепнула она едва слышно. — Так неудобно в них.

— Потерпи, так нужно, — выдохнул Святослав. — Это семейный вечер. Ты же княжна.

— Это что такое? — ткнула она пальцем в очередную картинку. — Почему конь в железе весь. Я такого не видела никогда.

— Это персидские катафракты, — пояснил Святослав. — Их легкая конница великого Александра в пух и прах расколотила. Я, правда, так и не понял, как они это сделали.

— Твой дядя пишет, — отозвался князь, который по своей привычке смотрел на огонь с кубком в руке, — что арабы без доспехов и сейчас персов колотят. Вот тебе и тяжелая конница, сын.

— Да как же так? — удивился Святослав. — Нас учат, что сильнее мораванского всадника и нет воина на свете. А тут какие-то арабы полуголые.

— Вас учат правильно, — кивнул князь. — Но, видишь ли, араб не станет ждать, когда клибанарий разгон возьмет и проткнет его копьем на всем скаку. Он в сторонку уйдет, и тяжелого всадника измотает постоянными наскоками. Арабские лошади очень подходят для такой войны, они выносливы просто невероятно. А конь в тяжелом железе устает быстро, ему отдых нужен.

— Так что же делать? — растерялся княжич.

— Головой все время думать, — постучал себе по лбу Самослав. — Военное дело не стоит на месте. Оно все время меняется, а ты должен меняться вслед за ним, иначе непременно проиграешь. Вот лет через пять-десять у франков неплохая конница появится. Не как у нас, конечно, но очень даже ничего себе. Как думаешь, кто с ней биться будет?

— Другая конница, — непонимающе посмотрел на отца Святослав.

— Этак мы совсем без конницы останемся, сын, — хмыкнул князь. — Два-три сражения, и все. Война — это не дурацкий подвиг, как у тебя тогда, в Тергестуме… Война — это, прежде всего, логистика.

— Чего? — растерялся княжич. — Я и слова такого не знаю.

— Еда в достатке, чистая вода, госпитали, здоровый личный состав, место для ночлега, — пояснил князь. — Походные кузни, запас стрел и даже хорошая обувь. Ну что, догадался, наконец, кто с конницей франков биться будет?

— Пехота? — осенило вдруг княжича. — Против обычной конницы мы фулкон учимся ставить. А если таранный удар готовится, то нужны копья длинные, вагенбурги и рогатки. А за ними — рота арбалетчиков. Залп в упор не каждый доспех выдержит.

— Молодец, — кивнул довольный князь. — Вот теперь ты понял, что такое война. Твой враг еще только свою конницу учит, а ты уж придумал, как ее бить будешь. Война еще не началась, а ты уже на шаг впереди врага идешь.

— А кто наш самый опасный враг, отец? — спросил Святослав.

— Тебе дадут прочесть записки твоего дяди Ратко, — повернул к нему голову князь. — Он много времени провел с арабами. Прочти то, что он написал, и все поймешь. Его работе цены нет. Он участвовал в двух сражениях вместе с ними, и даже как-то умудрился остаться в живых. Отчаянный он все-таки малый. Никогда бы не подумал.

— Я увижу его когда-нибудь? — спросил Святослав.

— Увидишь, — кивнул князь. — И второго своего дядю увидишь тоже. Я возьму тебя с собой. И не смотри на меня, как побитая собака. Твоих дружков я возьму тоже, куда деваться.

— Отец! — Берислав оторвался от книги. — А можно я не пойду в Сотню? Я не люблю войну.

— Что же ты любишь? — спросил Самослав в наступившей оглушительной тишине. Вопрос был глупым, он и так знал ответ. Князь в этот момент просто растерялся.

— Я люблю узнавать новое, — смущенно ответил мальчишка. — Я люблю читать. Я люблю беседовать с владыкой Григорием. Я хочу стать таким, как он. Ведь твой наследник Святослав, а не я. Мне не обязательно становиться воином.

— И речи быть не может, — насупился князь, сжав серебряный кубок так, что побелели пальцы. — Ты пойдешь в Сотню, и будешь учиться там достойно. Как твой брат.

Вечер был безнадежно испорчен. Испорчен для всех, кроме одного человека. Посеянные им семена начали, наконец, давать свои всходы.

* * *

В то же самое время. Константинополь.

Зимние шторма задержали Косту в столице до весны, но он был только рад этому. Товар для Александрии был подготовлен, а груз соды и изысканного стекла, привезенного из Египта, уже отправился в словенские земли. С ними же поехали папирусы, изрисованные какими-то картинками, и безделушки, извлеченные из разграбленных могил. Даже пара статуй с бородами, похожими на кошачьи хвосты, были тщательно упакованы в деревянные ящики.

Коста так и не понял, кому могло понадобиться все это барахло. Впрочем, его это не касалось. Заплатят, он гору такого дерьма на продажу привезет. Коста тронется в обратный путь через пару месяцев, а пока что парень наслаждался вкусной едой, привычным гомоном толпы и изобилием товаров на рынках.

Город еще не чувствовал приближающейся беды, хотя купцы из Дамаска рассказывали, что арабские отряды уже не раз подходили к окрестностям города. Жители столицы легкомысленно отмахивались от них. Подумаешь, дикари из пустыни. Непобедимый император прихлопнет их, как муху. Он сокрушил могучую Персию, что уж говорить о каких-то полунищих наемниках, воюющих на облезлых верблюдах. Это же просто смешно.

Коста, будучи воином Тайного Приказа, относился ко всему происходящему крайне серьезно. Ведь и знал он куда больше, чем обычный лавочник, который годами не покидал городских стен. Он был дельцом до мозга костей, и там, где люди видели только беду, он искал возможность подзаработать немного деньжат. Или много, как получится.

Он сидел в своей любимой таверне, вдыхая ароматы готовящейся еды. Здесь было тепло, и даже жарко от множества людей, набившихся сюда. Время-то было обеденное. Огромный очаг ласкал теплом иззябшие тела, а три раба носились по залу, разнося заказы. Грубо сколоченные деревянные столы принимали тарелки, горшки и кувшины, содержимое которых проваливалось в бездонные глотки завсегдатаев. Повара стучали ножами, кроша мясо и зелень, шкворчали сковородки, где на сале пережаривалось мясо и овощи, а огромная печь выдала из своей утробы несколько пышных хлебов, сразу же наполнивших харчевню умопомрачительным запахом.

Миха сидел рядом, а его промокший от снега плащ сушился у очага, капая на стертые плиты пола талой водицей. Зима пришла и сюда. Было до того холодно, что на улице то и дело находили замерзших насмерть бродяг. И даже Золотой Рог подернулся синевато-прозрачной коркой льда, что случалось далеко не каждый год.

— Хозяин, тут неплохое дельце наклевывается…, - Миха заговорщицки понизил голос. — Получка от государя — дело, конечно хорошее, да только на хорошую жизнь в столице ее никак не хватает. Ты как, в деле?

— Никаких дел, — отрезал Коста. — Меня крокодилам скормят, если узнают. И мне это такой человек обещал, что свое слово железно держит. Ему врать вера не позволяет.

— Что? Вообще никогда не врет? — раскрыл рот Миха.

— Когда для дела нужно, то врет только так, — успокоил друга Коста. — Это для них даже грехом не считается. А так ни-ни, особенно со своими. Так что не могу я ни в какие новые дела влезать, только-только из старых выпутался.

— Жа-а-аль, — разочарованно протянул Миха. — Дело верное. Там пару сотен можно поднять, не меньше. Но мне без тебя боязно. Уж больно хорошо у тебя получается продумать все мелочи. Я не умею так.

Коста для себя уже давно все решил. Он не будет ввязываться в новые авантюры. Слишком уж страшно просыпаться, когда в комнате сидит и терпеливо ждет твоего пробуждения штатный княжеский душегуб, приносящий жертвы богине смерти.

— Что на улице слышно? — спросил Коста, с шумом прихлебывая подогретое вино с медом и корицей.

— Да ничего не слышно, — пожал плечами Михаил. — Мелочь всякая забилась в норы и не высовывается. Холодно очень. Пара сявок замерзла насмерть, теперь все тепла ждут.

— Что же они делают? — заинтересовался Коста. — Неужели опять в кости режутся?

— Конечно, — кивнул Миха. — Кто потолковей, тот в словенские куклы играет. Как их называют? Забыл… Шахматы, вот! А остальные в кости, как обычно.

— А Фока еще играет? — на лице Косты мелькнула застарелая боль.

— Само собой, — кивнул Миха. — Новичков опускает до земли. Они ему потом как собаки служат, чтобы тот долг отработать. Да только он как-то очень уж хитро договаривается с ними. Сколько ни трудись, а долг только больше становится. Он раньше по тавернам играл, да его теперь уже хорошо знают и гонят отовсюду. На одних несчастных и держится, которые недавно бродягами стали.

— Он все так же вторые кости в рукав прячет, когда жульничает? — спросил молодой купец.

— Конечно, — кивнул Миха. — Он же ничего не умеет больше.

— Руки бы сломать этой мрази, — простонал Коста, которого захлестнули давно забытые воспоминания. — Он бы у меня поиграл…

— Так я с тобой насчет него и хотел поговорить, — обрадовался Миха. — Мне верный человек шепнут, что он хорошие деньги скопил, хозяин. Его опустить — благое дело. Таким можно даже святому отцу на исповеди похвалиться. Он же сволочь, каких поискать!

— Я в деле, — решительно сказал Коста. — Рассказывай все, что знаешь!

— О как! — удивился Миха. — Чего это ты передумал? А крокодилы как же? Или Фока тебе тоже задолжал?

— Еще как задолжал! — криво усмехнулся Коста. — Видишь ли, мой отец не сразу попал в кабалу к ростовщику. Сначала он крупно проигрался в кости. И догадайся, кому?

* * *

В то же самое время. Мекка.

— Клац! — удар в челюсть был таким, что зубы Надира остались во рту лишь каким-то немыслимым чудом. За первым ударом последовал второй, потом третий, а за ним удары посыпались и вовсе без счета.

— Вот ведь упрямая скотина! Я чуть руку об него не сломал, а он еще и улыбается! — Аль-Каака посмотрел на Надира с немалым уважением и поморщился, глядя на разбитые в кровь кулаки. — Немногие устояли бы после такого на ногах. Ладно, живи, сволочь. Брат выкупил твою службу, и я отпускаю тебя с миром. Ты больше ничего не должен бану Тамим.

— Я слышал, что вы воюете в Персии. Почему вы здесь? — спросил Стефан у Халида ибн аль-Валида, который с веселым задором смотрел, как его друг выплеснул свой гнев на беглого слугу.

— Хадж, — коротко сказал Халид. — Разве ты не видишь, что наши головы обриты? Мы взяли самых резвых верблюдов и приехали сюда. Клянусь Аллахом, я вернусь так быстро, что в войске даже не заметят моего отсутствия[2].

— Видимо, это судьба, — философски произнес Стефан, глядя, как Надир сплевывает кровавую слюну. Под обоими его глазами наливались феерических размеров кровоподтеки. — В бескрайней Аравии полно места, но мой брат приехал сюда именно в тот день, когда ему суждено было получить в морду за то, что он сделал.

— Он это заслужил, — пожал плечами Халид. — Разве это не есть высшая справедливость?

— Воистину, — согласился Стефан. — Это даже удивительно.

— Ничего удивительного, — махнул рукой Халид. — Такова воля Аллаха! Он всегда воздает по заслугам. У твоего брата тоже обрита голова, именно поэтому Аль-Каака не убил его совсем.

— А куда подевалась шапка Хормуза? — вспомнил вдруг Стефан. — Я такое чудо видел только при дворе шахиншаха. Там каждый второй в такой шапке. Она же стоит немыслимых денег.

— Я подарил ее халифу, — усмехнулся Халид, — а он вернул ее мне назад. Сказал, что это не по обычаю. Одежда убитого воина принадлежит тому, кто его сразил. А шапка, как ни крути, это тоже одежда.

— И куда же ты ее дел? — жадно спросил Стефан.

— Продал, — пожал плечами Халид. — Сто тысяч персидских драхм на дороге не валяются. Кстати, а зачем вы здесь? Ты же нашел своего брата, так почему не вернулся в свои земли?

— Мы здесь по торговым делам, — ответил Стефан. — Мы везем груз железных прутов, думаем добраться до Йемена и обменять на пряности. Там они дешевле.

— Я заберу всё, — Халид развернул его к себе и схватил за грудки. — Даже не думай продать кому-нибудь хотя бы ритл[3]. Я сведу тебя с моим дядей. Он даст тебе хорошую цену. Понял?

— Конечно, — кивнул Стефан. — У него есть перец, корица и гвоздика?

— Мой род торгует в этих землях уже триста лет, — уверил его Халид. — У моего дяди есть все, что захочешь.

— Может быть, о Меч Аллаха, тебя заинтересует не железо, а мечи и копья? — Надир горделиво выпрямился и посмотрел на полководца с необыкновенно важным видом. Ну, насколько это было возможно, когда твои глаза превратились в две щелки, а губы напоминают размером две лепешки.

— Ты спятил? — простонал Стефан. — Я едва договорился с проконсулом, чтобы воины пропустили груз железа! Нам же головы отрубят, если мы повезем оружие!

— Я не ромей, а добрый мусульманин, — пожал плечами Надир. — Мне плевать на твоего проконсула. И на императора тоже плевать.

— Если ты привезешь мне сотню мечей с клеймом мастера Лотара, — пристально посмотрел на него Халид, — я куплю у тебя их все и заплачу перцем, серебром или золотом. Как пожелаешь. Я видел такой меч, его взяли с тела Мусайлимы-лжеца. Доброе оружие.

— Через год встретимся на этом же месте, — с достоинством ответил Надир. — Ты получишь свои мечи!

— Ты сказал свое слово, купец, и ты услышан, — недобро усмехнулся Халид, — Если не привезешь, тебе лучше не появляться в землях Ислама. Сегодняшняя взбучка покажется тебе нежной лаской. Я не люблю хвастливых рабов, даже бывших. Тебе придется отрастить вторую шкуру, мавали, потому что из первой я сделаю себе даф[4].

Халид повернулся на пятках и ушел, а Стефан повернулся к брату.

— Что же ты наделал, проклятый дурак? — простонал он. — А если Само не даст нам сотню мечей? Ноги нашей не будет больше в этих землях.

— Пошли поскорее к его дяде, — ответил Надир. — Меняем железо на перец и мчим назад, в Кесарию. Если все сделаем быстро, то через полтора месяца будем дома. Я чувствую, у старшего братца найдется сотня лишних мечей для нас с тобой. Милосердный Аллах не оставит мою шкуру без своей защиты, я это точно знаю.

— Милосердный Аллах? — задумчиво спросил Стефан. — Я бы не переоценивал его любовь. Ты видел, сколько отрядов пришло в Мекку только за эту неделю? Будет большая война, Никша. Такая большая, какой до сих пор не бывало. Нам бы донести свои задницы до Кесарии. Я, пожалуй, зайду к халифу и сделаю еще одно пожертвование. Охранная грамота нам не помешает.

— Лучше я попаду на небо, прожив богатую жизнь, чем нищим праведником, — легкомысленно махнул рукой Надир. — Выкрутимся как-нибудь!

Глава 24

3 февраля 634 года. Окрестности Газы. Деревушка Датин.

Идея немного заработать оказалась крайне неудачной. А ведь они почти добрались…

Небольшой караван, который шел на север, то и дело обгоняли всадники и пехота на верблюдах. Тут не было другой дороги, а этот путь был известен тысячи лет. Раньше по нему везли пряности и благовония, а теперь вот шли войска. На призыв халифа откликнулись тысячи арабов. Поток серебра, который пролился на нищие еще недавно земли был таков, что разум помутился даже у самых стойких и благоразумных. Целые племена снимались с места и шли в поход вместе с женами и детьми так, как всегда идут воевать кочевники. Невозможно было ударить им в тыл, потому что у них не было тыла. Невозможно было перерезать пути снабжения, потому не было никаких путей снабжения. Не было вообще ничего, кроме оружия, горсти фиников и всесильной веры, поселившейся в их сердцах. Да и как тут не уверовать, когда Аллах посылает войскам правоверных одну победу за другой.

— Похоже, мы крепко влипли, брат, — сказал Надир, когда десяток всадников устремился к ним с самыми дружелюбными лицами. Хурджуны, верблюды и добыча были для этих людей единым понятием. Ведь именно для этого они и пошли на войну.

— У меня есть грамота халифа, — негромко ответил Стефан. — Ты говоришь с ними. У меня уж очень говор приметный.

— Заметано, брат, — кивнул Надир, на всякий случай проверяя ход ножа, который он все-таки выпросил у своего брата. Он, бывало, целыми вечерами натирал его тряпочкой, удаляя малейшие пятнышки ржавчины. Впрочем, здесь было куда суше, чем в Кесарии, и его драгоценному ножу ничего не угрожало.

Всадники были из Йемена, о чем свидетельствовали смуглые, почти черные лица. Те земли имели тесные связи с эфиопами, а когда-то и вовсе входили в состав их царства Аксум. Римский император Юстин попросил эфиопов навести порядок в тех землях, когда царь Зу Навас, ревностный иудей, устроил там резню христианского населения.

— Я разберусь, — сказал Надир и рявкнул на всадника, который схватил под уздцы его верблюда. — Читать умеешь?

— Нет! — растерялся всадник, который сделал правильный вывод, что если жертва орет повелительным голосом, то все это может оказаться для него лично трагической ошибкой, несовместимой с жизнью.

— Тогда чего лезешь? — еще громче заорал Надир. — Главный кто?

— Я главный, — ответил тот, но руку убрал.

— Ты? — презрительно посмотрел на него Надир. — Войском кто командует?

— Амр ибн аль-Ас, — ответили ему.

— Веди, — милостиво кивнул Надир, делая повелительный жест. — И пошевеливайся, это дело самого халифа.

Всадники стушевались и потрусили в сторону лагеря, негромко переговариваясь между собой, и поглядывая на необычных купцов с любопытством.

— Уф-ф, — шепнул Надир брату. — Кажись, получилось. Дальше ты сам.

— Угу, — ответил Стефан. — Нож давай сюда!