Диалоги. Извините, если кого обидел.

— Пересказ?! Репортаж! Целый разворот! Всё ли вы пропили, плотники? Раздвиньте пролеты лестниц! Сотрите печаль с лица Марьи Алексевны! Хорошо ли ловится рыбка Лиза? Или кто задрал стропила Анне Павловне Шерер? 100 сюжетов мировой литературы в одном томе с кратким изложением, вариантами сочинений. На первом форзаце таблица умножения, на втором — Менделеева. Вложен транспортир и калькулятор! А так же набор ручек и одноразовые плащи — всё по ценам ниже рыночных. Да.

Диалог VIII

— Это мой секрет.

— Какой вы, однако, загадошный. Секретник. Мы в детстве тоже секретики делали: выроешь ямку в земле под деревом, положишь туда цветочек, камушек красивый, листик, веточку, бутылочным стеклышком сверху накроешь, придавишь и закопаешь.

— Да, жизнь была знатная. Это всякий подтвердит. Вот и глядите — как всё хорошо тогда начиналось, и что с вами теперь стало.

— Да, начиналось ярко, свежо, остро, прекрасно… Только у меня на этот счет мысль такая. Говорят: дитя невинно, безгрешно, если умрет — попадает в рай. Но дитя так же грешит и страдает, хвастает, злится, жадничает, только все это в малом масштабе. Разница между ним и взрослым в размере и количестве грехов. Но суть-то человеческого характера одна. Значит, ничего не стало, ничего не изменилось.

— Так-то вы Блаженного Августина трактуете?! Так-то?! Хорошо, я это Кранаху-саксонцу расскажу. Так и передам.

— Да, ёлкин хвост! Чтобы Августина трактовать — сначала его прочитать надо! А я не читала, к стыду своему. Кранах — это Лукас, что ли? А он что там на этот счёт думает? Я его, вообще-то, пока мало знаю…

Диалог IX

— В этой местности знают технологию нерассыпающихся куличиков из песка. Да и разве рабби Лёв делал Голема для себя? Он его делал для людей — защищать своих евреев. Ну и иногда советы давать бен Бецалелю — наверное, в области пересыпания песчинок в часах.

— Вот это-то повсеместный и понятный список желаний, что есть у каждого. Дать кому в глаз и смотреть на циферблат песочных часов. Кстати, что дальше с ним было — непонятно. Может, Голем просто попал под танк?

— Наверняка, под танк — хотя Жижка и считается изобретателем «бронетранспортера», то бишь, укрытия в виде плетеной повозки для таборитов, но Голема прикончил его же создатель, как и положено всем создателям.

— Я думаю, что всё было так. Голем испугался и проглотил табличку. В летаргическом сне он проспал долгое время в подвале и видел только сапоги в окошке — сначала марширующие австрийские, потом разбитые сапоги пленных чехословаков, вернувшихся на родину, потом немецкие хромовые сапоги, потом пробежку власовцев, затем грохот советских кирзовых. Он погружался в забытьё, и вот в подвале прорвало трубу. Голем вылез на августовское солнце, щурясь и почёсываясь. И тут на него наехал танк т-62 гвардии старшего сержанта Нигматулина, и жизнь Голема прекратилась окончательно.

Диалог X

— Если бы я был настоящим глобалистом, то носил бы в кармане глобус на цепочке. Небольшой, но увесистый. И если бы кто из антиглобалистов только руку занёс, только яйца свои шелудивые для метания откуда-то начал доставать, то того глобусом-кистенём в лоб. И молодые люди меня бы опасались, и шушукались перед пресс-конференциями: «Вы, робя, этого дядьку бойтесь, как шмякнет в лоб, сразу прибегут японские городовые, Киотский протокол составят».

— Эти, которые «анти», они хитрые. Они яйца издалека кидают. А такая длинная цепочка в карман не влезет.

— Да, упадок честных поединков, да.

— Так и до товарища-маузера можно дойти.

— Нет, Маузер — не наш метод. Если достанешь Маузер, то не в глобалисты запишут, а в сионисты… Маузер! Фамилия какая-то не Православная.

— За Маузера ответить придётся. Впрочем, да — Глобус тоже неважное прозвище.

— Брызгалка — тоже чех какой-то. Не говоря о Сметане.

— В общем, есть над чем поработать.

Диалог XI

— Что вы кричите, как Завулон в лифте. Может, с вами всё обойдётся.

— Завулон в лифте ещё курил и находился с собакою. Премерзейший пример подрастающему, извините за выражение, поколению.

— Это просто у нас жизнь тяжёлая. Мы не всегда хорошо питаемся и мало спим.

— Я всегда хорошо питаюсь, но сплю, да, омерзительно недостаточно.

Диалог XII

— Отчего ж нам не оценить теперь разницы между Gusano Rojo и Miguel de la Mezcal? Поскольку мы с тобой всё время пьём Monte Alban, кажется, что должно быть разнообразие — а глянешь в лабазы, только его и найдёшь. Впрочем, в моём районе лабазы известно какие. Дикий народ.

— Зачем тебе разнообразие? Вот так в вечных поисках лучшего мы теряем хорошее. Монте-Альбан — отличный мескаль, чего же боле?

— Это ведь как с девками — попробовав одну и уверившись в её совершенной прелести, не оставляет интерес: как там? Что там? И как ещё?

— По секрету скажу тебе как эксперт: там практически всё то же самое. Разница в неуловимых тонкостях.

Диалог XIII

— Станиславский пиздобол. Я всегда больше Немировича-Данченко любил.

— Зато у него система была. Не каждый может похвастаться, да.

— Ну и что. Вон у Менделеева тоже была система, несмотря на то, что еврей.

— Ну, Менделеев чемоданы делал — после этого ему всё позволено. Мы ж про нормальных людей говорим.

Диалог XIV

— Ответят ли они все вместе за то, к чему приучили? Или за тех, кого проучили?

— Нет, за то, как научили.

— Это, кажется, очень печальная история.

— Но такие истории не учат ничему хорошему. Они учат только как не надо поступать, и то эффект обычно ненадежный.

— Ну, всё равно, они — свет, а всё остальное — тьма. А если век жить, так и учиться не надо. Это такой резкий дальнобойный свет, как у вынырнувшего из-за угла ночного автобуса. От него долго слепит глаза, и можно свалиться в кювет. И он мешает видеть другой свет — невечерний и тихий, которого на самом деле вокруг много. Но если достаточно долго просидеть в кювете, то можно увидеть многое. То, как труп водителя несут мимо тебя дорожные полицейские и медики из амбуланс. Как пастух гонит стадо на поле и смотреть, как чередуется рассвет с закатом. В кювете хорошо. Я бы там до пенсии сидел.

— Ну, если Вы один выходите на дорогу, то можно себе это позволить. Потому что одно дело смотреть, как несут на носилках вчерашнее солнце, а другое — видеть, как у живых и близких дымятся раны.

— Мне-то, собственно, ничего не нужно. Это проблемы сродни тем, что бывают со здоровьем у человека. Сначала говорят «до свадьбы заживёт», и действительно заживает. А потом свадьбы давно уже кончились, на руках — старческая гречка, и говорить нечего.

Диалог XV

— Кто убил Лору Палмер?

— Как кто убил? Вы и убили-с…

Диалог XVI

— Как сами-то? Живы?

— Жив. Починил всё, с Божей помощью. Оказалось, ещё перегорела лампочка в ванной. Начал менять — вывалился плафон. Привернул плафон, вставил лампочку. Начал в сливе ковыряться — тут и засор с чистящей щёлочью соединился — вода течёт, загляденье. Главное, чтобы щёлочь не проела дырку вниз к соседям. А то, может, вся эта радостная вода к ним с потолка хлещет. А вы говорите — ветер, ветер!

— Зловеще звучит. Надеюсь, у соседей всё в порядке. А у меня тут, знаете, какая музыка? И ветер, и вода льётся на карнизы. А вот сейчас собаки завыли во дворе.

Диалог XVII

— Я ж не спрашиваю, синий ли у неё паспорт. Я так интересовался, фотография говорит, что она несказанно хороша. Но дело ведь не в этом. Есть характеристики, состоящие из двух слов, а о человеке много узнаёшь — например: «Она держит восемнадцать такс» или «Она принялась уже за шестого мужа», и проч., и проч.

— Хм… Она принялась уже за выборы шестого премьер-министра.

— Я в это сразу верю. Одно печально — отчего я не премьер-министр? Непонятно.

— Ай, оно вам надо? Лучше айда в «Гадюшник» гжелку пить.

— Мужчина! Да вы и мёртвого уговорите. В то же, примерно, время?

Диалог XVIII

— Это неполное описание. Надо было упомянуть — не торчал ли из кармана окровавленный нож, не волочил ли проверяемый шлюху за волосы по асфальту, и не было ли на шее таблички «Куплю золото, продам фальшивые деньги». А то всяк норовит, ничего не укравши ещё, да в мошенники. Да.

— Она не шлюха, она вполне приличная девушка, когда трезвая. А нож этот я купил. Это нож филейный. Он для того, чтоб филе с селёдки срезать.

Диалог XIX

— Перестаньте, наконец, продавать фальшивые доллары. Это немодно.

— Я не продавал фальшивые доллары, я покупал, я бык, я играл на повышение. Я за твердый рубль, я патриот.

— Врёте. Если бы вы были патриот, вы бы ратовали за девальвацию рубля. Твёрдый рубль никому не выгоден, твердый рубль — хуже твердого шанкра.

— А я не настоящий патриот. Я квасной.

— Квасной — это хорошо. А рубль не надо крепить, наоборот, лучше уж патриотически налегайте на квас с черносливом.

Диалог XX

— Знаете ведь — каков у меня приход?..

— А вы разве поп?

— Сам себе поп, сам и приход. У меня самообслуживание. Оттого и селёдки в винном соусе, как оказалось, у меня больше нет.

— Фу, в винном… Надо в горчичном. Берёте столовую ложку горчицы, уксус, сахар, раст. масло и заливаете. И будете сам себе индульгатор. Или индульгенщик? Или индульгенионист?

Диалог XXI

— Вы продолжаете говорить загадками и глумиться надо мной своей учёностью.

— Если бы я говорил загадками, то был бы сфинксом. Будь я сфинксом, у меня был бы отбит нос. Нос на месте (я справился), значит, я не говорю загадками.

— Ну… Все эти пункты — дело поправимое.

Диалог XXII

— У толстого есть потенциал, у худого его нет. Толстяк изначально в более выгодном положении — ему похудеть куда легче, нежели худому потолстеть. В русле поста толстяк — плут-неудачник, в отличие от локиобразного вёрткого худого. В силу того, что толстяк визуально — типичный square, худой на его фоне — как минимум esquaire.

— Ex-square.

— Так и то — хлеб. Извините, баранки. Переехал бы Достоевский в Москву, подружился с Островским — всё пошло бы иначе. Стали бы они писать, как Ильф и Петров, Маркс и Энгельс, Болик и Лёлик.

— И не читали бы его экзальтированные журналистки из девятнадцатого века, не делали бы таких металлосодержащих выводов, и не над чем нам было бы стебаться.

— Нет, просто Достоевский не догадывался, что баранки можно есть не только утром, но и вечером. Или экономил. А был бы мудрее, то ел бы баранки три раза в день, стал бы каким-нибудь зеркалом — не обязательно революции. Прожил бы дольше. В Астапово съездил бы — и вернулся жив-здоров.

— Тогда он писал бы про баранки и радости купечества, а не тяготы разночинцев.

— А вы их знаете, да?

Диалог XXIII

— Мне не жалко. Мне вообще жизнь не мила. Сварю борщ напоследок — и в путь.

— Это есть наш последний и решительный борщ. Потом расскажете, как он.

— Так вот, значит? И слезы не пророните. Ладно.

— Роняю! Роняю! Ещё две!

— Поздно. Тем более, я тут прокатился по улице, полетел вверх тормашками, а потом ударил в грязь лицом. Решил пока отложить поход за свёклой.

— «Поход за свёклой» — это Вы так невежливо о светских львицах, к которым отправляетесь?

Диалог XXIV

— Во-первых, попросите гуру вынуть всё из чакры. Чакра должна проветриваться правильным образом, в сочетании Четырёх ветров, а посторонние предметы этому мешают.

Во-вторых, всмотритесь в коней, а потом всмотритесь в лошадей — почувствуйте, к кому вас влечёт больше. Если первое преобладает — в вас говорит императорская царственность, если второе — у вас комплекс наездницы. И прислушайтесь к животу, умоляю вас!

— Следую вашим советам, дорогой доктор Березин! Проветриваю чакры, всматриваюсь в коней. У меня уже прошли: туляремия, профессиональная тугоухость, периартрит плечелопаточный, нанофиетоз, надпочечниковая недостаточность, хордома и ревматизм. В стадии ремиссии холера, бешенство и амёбиоз.

— Скажите, чувствуете ли вы тепло внизу живота? Тепло внизу живота? Это очень важно!

— Дорогой доктор Березин! Коней я тоже не боюсь! Совсем! А тепла внизу живота я не чувствую, потому что чакра муладхара у меня намертво запечатана моим гуру.

— Кстати, у меня ещё комплекс Электры есть!

— В острых формах? Может, его лучше обсудим, а? (с надеждой)

— Электры?.. Помню-помню. Вас всюду бьёт электричеством — орест и окрест. Точно-точно. А перед грозой на плечах и голове у вас вспыхивают Огни Святого Теслы? Так это всё от статичности зарядов!