Диалоги. Извините, если кого обидел.

— Доктор, вы все правильно говорите про электричество! И про Огни (они, правда, вспыхивают не на голове, а в голове). Только ещё я хотела бы знать, почему я совершенно не боюсь лошадей?

— Вы имеете в виду коней или лошадей?

Диалог XXV

— Я бы так до пенсии стригся. Каждый день.

— Волосьев не хватит каждый день стричься.

— Можно экономить. Потом — бриться. Много чего можно придумать.

Диалог XXVI

— Гражданин! Вы — кто? Оживший лирический герой?

— Я твой ночной кошмар, девочка!

Диалог XXVII

— Для вас найден пряник.

— Неужели печатный? И без кнута в нагрузку?

— Печатный-печатный. Выдержанный. С рекомендациями лучших собаководов.

— Ну вот, начинается с собаководов, а кончается не кнутом, так строгим ошейником. У меня и так вполне здоровый вид, блестящий и шелковистый.

Диалог XXVIII

— Сегодня, по контрасту со вчерашним, я собираюсь устроить праздник плотских увеселений. Потому что по невинности и асексуальности вчерашнее мероприятие опережало детский утренник, и даже — сбор одноклассников на пятидесятилетие со дня окончания школы.

— Я вообще считаю, что после вчерашнего вечера откровений мы все так много узнали друг о друге, что более органичным было бы его завершение какой-нибудь групповухой вшестером, чем такое, какое случилось.

— А несогласных мы бы связывали и хлестали плёткой.

— Откуда могут взяться в такой ситуации несогласные?

Диалог XXIX

— Нам надо снять кино. Чур, я буду Хемингуэем. Я чудесно подойду на роль Хемингуэя. Ну, на худой конец — Эренбурга. Или Зельды Фицжеральд, если уж всё занято.

— А-а! Я первый хотел быть Хемингуэем! Я на него такой похожий — и ростом вышел, и плечами, и бородой. То есть, ничего из этого у меня нет, а тут, я так понимаю, оно-то и нужно. В крайнем случае, согласен на Гертруду Стайн. Буду бить по морде Ванону Райдер, будучи в образе Хемингуэя, и приговаривать «Все вы, блин, потерянное поколение!»

— Нетушки. Это я — толстый, всё время думаю о женщинах, практически алкоголик, люблю побряцать боевыми подвигами, которых не совершал. Моего героя должны лупить по морде и кричать: «Где наше поколение, где?!»… А он — смиренно стоять и бурчать, ковыряясь в полу ботинком: «Проебал-с!».

— Ну ладно. Но я буду ёбнутым Фицжеральдом на автомобиле! Тем более что я водить не умею.

— Хорошо. Только автомобиль должен быть с открытым верхом. А Хемингуэя, чёрт с ним, пускай Брюс Уиллис играет. Он в нужный момент вывернет руль куда надо, и всех нас спасёт.

— Само собой, с открытым. А на капоте будет сидеть Ева Херцигова в главной роли — железной бабы с крыльями.

— Точно. Только её обработают фотошопом, и она будет десятисантиметрового роста. Бориса Моисеева возьмём на роль Сартра, а под ноги ему накидать девок из «Фабрики» в позах кошек со свернутыми головами. На заднем плане Фил Киркоров в обличьи Джона Уэйна сворачивает голову последней девке, чтобы было ясно, откуда остальные.

— Он ещё должен материться — но мы ему впишем вместо матерной ругани цитаты из «Заводного апельсина». А на вопрос — куда дели Модильяни — мы ответим, что снимаем трилогию. Эта серия была «Братство кольца», и в ней мы только ехали к Модильяни. Следующая серия будет называться «Две твердыни: Модильяни и Пикассо». Третья серия «Возвращение Рафаэля» уже в запуске. Нам ещё не хватает больной СПИДом одноногой лесбиянки и батальных сцен с участием троллей — и Оскар наш.

— Точно. Я так и представляю, как мы выкатимся со всей этой оравой на сцену.

Диалог XXX

— В серпе и молоте есть что-то улыбающееся, смешливое.

— Именно — с одним зубом… Он похож грудничка.

Диалог XXXI

— Мне родители очень мало рассказывали про это. Подписку давали, видимо.

— У нас все давали подписку. Я тоже давал подписку. И моя матушка давала подписку. И её друзья давали подписку. И мой горячо любимый дедушка, Царство ему небесное, давал подписку. И батюшка мой давал подписку. И друзья мои давали подписку. Поэтому мы говорили обо всём совершенно свободно — кроме как о женщинах, разумеется.

— Я не давал подписки, в этом, видимо, проблема. И уже никогда не дам её, как она ни дерись.

— Нет, дать-то можно. Но непонятно — возьмут ли они.

Диалог XXXII

— Славная меннипея. Или мениппея? Всегда их путаю.

— А от этого слова у меня судороги — у меня был такой вопрос в билетах, ещё при слепой Таходище.

— Да, похоже на неприличную болезнь. От которой и слепнут.

— Вообще, Бахтин писал «мениппея», и буржуи вслед за ним «menippaea». Хотя к такому термину лучше подходит Manny Penny. Ага.

— Что, кстати, для меня загадка, так это этимология Manny Penny, говорят, что Manny — это лесбиянка, что всю флеминговскую стройность запутывает.

— Она вообще Miss Moneypenny. А если искать на Manny Pеnny, то Сеть выдает занятные результаты.

Диалог XXXIII

— А спите — тоже с трубкой?

— Если нет курительной трубки в зубах — то это не я.

— Нет! Я просто её в другую часть рта перекатываю. Точно так же поступаю, когда чищу зубы.

— А пить как же?.. А, вы через трубку эту и пьете! Два в одном! И никотин, и C2H5OH.

Диалог XXXIV

— Вы меня не торопитесь записывать в союзники. Я вообще плохой союзник. Я сам по себе — потому что мне не нужно вспоминать нормы выработки, я их помню.

— В принципе, в союзники я и не набивался. Я позволил себе сказать только о схожести предположений и прогнозов на ближайший исторический период. Я норм выработки не помню — это не заслуга и не вина — это их недоработка и мой возраст. Так что я себе никого не записываю… А ощущение некоего повтора времени — есть. Так уже было.

Диалог XXXV

— А при чём тут эстетика? Радоваться репрессиям — последнее дело. Вот при мне Масяню начнут пиздить, ножки ей тонкие связывать — мне всё одно будет больно, душа станет неспокойна.

— Эстетику, мне кажется, надо исключить. То есть, типа, сожрал младенца на завтрак — пиздить. Не сожрал — не пиздить. Но и то, и другое со слезами на глазах.

Диалог XXXVI

— Ну, всегда непонятно, кто ошибистей — Буджум или Снарк.

— Буджум, адназначна. Да.

— А мне кажется, наоборот. Потому что Снарк однажды обернулся Буджумом. Это описано в литературе, а случаев обратного превращения не зарегистрировано.

— Вот именно поэтому. В этом и заключается ошибка Буджума. Вертеться надо.

— Мы не знаем залога в этом случае. Да-с.

— Значит, истина где-то посередине. Ещё не выпита. Вот.

— Её знают только пьяницы с глазами кроликов. Нам ещё идти и идти по этому пути.

Диалог XXXVII

— Вы потом мне не расскажете по секрету, что вам такое ужасное нужно было читать — а то я, кажется, читаю то же самое.

— У меня, как и у Вас, очень тяжелая работа. Расскажу как-нибудь, мы с Вами часто оказываемся за соседними столиками, но нас всё никак не могут представить друг другу. Или в одних и тех же гостях, но с разницей в несколько дней. Вот как только совпадём…

— Это у вас. У меня-то, можно сказать, и вовсе работы нет никакой.

— И это в ней самое тяжелое.

Диалог XXXVIII

— Человек в одной сандалии — это вообще очень давняя история.

— По сюжету, предположил бы отсылку к аргонавтам о Язоне и Пелии, которому предсказали смерть от пришедшего в одной сандалии. Но подозреваю, что может быть и из первых книг братьев Стругацких, про пещеру с отпечатком одной ноги. «Стажеры», думается. Возможна также аллюзия на бродячий сюжет о скороходе (вариант — одна нога, вторая пристегивается)

— Одноногие путешественники — это особая статья. Или путешественники с деревянной ногой.

— Да, мотив разнообразный. А кого Ясон переносил, когда сандальку упустил — Геру или Афину? Я забыл что-то.

— Геру. Собственно, Гера ненавидела Пелия — с этого всё и началось. Собственно, есть разные трактовки: сапог (сандалий) и увяз в тине (унесло течением)

— Вот чего я в толк не возьму — почему Гера во всех мифах такая злюка? Добрую Геру видел лишь в диснеевском «Геркулесе». Но она ж богиня семьи и дома, стало быть, должна быть добрее… В чем её проблема?

Диалог XXXIX

— По-моему, только Набоков этот приём художественно развил. По сути, авторство не его. Он был только первым учеником.

— Он его возвёл в ранг неизбежного для всякой «красивой литературы» оборота. Я читал много псеводнабоковской прозы. Там каждое второе предложение построено по этой конструкции.

— Понятно, что не он придумал. Конструкция-то невинная, если ею не злоупотреблять. Но вот этот бесконечный перевод сравнений в метафоры — его работа.

— Тут (мне, по крайней мере) интересна динамика такого заимствования. То есть, есть определённый эстетический яд, нет — вирус, распространяющийся наподобие эпидемии — точно так же, как в начале девяностых огромное количество молодых и средних лет поэтов начали писать под Бродского. Раньше был сакраментальный Хемингуэй, и проч., и проч. Я вот не могу понять, когда Набоков начал портить писателей. Меня он начал портить в первой половине восьмидесятых, но потом я как-то выработал антитела.

— Мне кажется, где-то в середине-конце восьмидесятых, когда его стали массово издавать. Во всяком случае, именно тогда я читал всякие альманахи молодых поэтов-прозаиков, постоянно натыкаясь на такие конструкции и это отвратительное слово «фасеточный».

— Ну, слово «фасеточный» я знал и раньше, поскольку ухаживал за одной девушкой с биологического факультета. А конец восьмидесятых — это уже совсем массовая порча. Началось это, я думаю, когда начали ввозить и ксерить. Вон — Битов, поди, тоже им был испорчен.

— Мы же и говорим о массовой порче. А так — ксерокс «Лолиты» у меня в доме чуть ли не с начала семидесятых лежал. Как его «Анн-Арбор» издал, так и лежал.

— Да, но тут как раз ситуация вирусная. Я прочитал «Дар» на очень странной копии — маленьком томике, где внутренности толстых сложенных страниц были чистыми — это был каторжный труд народного умельца. Прочитал и сразу принялся заражать этим стилем других — заражённые персонажи распространяют болезнь не очень быстро, а потом, наконец, превышается эпидемический порог. И — как с горы на санках. Это именно первые открыватели, не современники Набокова, а те кто открыли его для себя, как остров с папуасами, возникли во время Детанта, я полагаю.

— А! У меня такой Мандельштам был. В общем, видимо, стоит отмерить планку где-то в шестидесятых. Когда самиздат распространился широко и диссидентство окончательно наладилось как стиль.

— Отож.

Диалог XL

— Газданов — очень нудный писатель. И в этом его проблема. То есть, всё у него есть — и аутентичность, и какой-то стиль, и складно вроде пишет, но — не цепляет. Не мня себя литературоведом (и только поэтому), отмечу, что от неизвестно почему добросовестно прочитанной мною книжки осталась только мятая и странная ассоциация с первыми тактами «Трех товарищей» Ремарка и смазанная картинка плохо освещённого далекими рекламами грязного переулка капиталистической столицы. Ну не Бунин. Не Набоков. И даже не ренегат А. Н. Толстой.

— Тут дело вот может быть в чём — Газданов это такая попытка (в частности) посадить на грядке русской литературы французский тип экзистенциализма. Представляете, насколько был бы зануден Камю, переписанный Тургеневым?

— До тошноты. Впрочем, он и так хорош. Ненавижу его недомужиков, по традиции взыскующих сочувствия в школьных сочинениях.

— А вот, кстати, случай Набокова. Я имею в виду не прижизненное признание, а посмертный зачёт. Есть огромное количество писателей, что стали просто темами для литературоведческих разговоров. То есть, они перестали быть писателями (в обычном значении этого слова) — потому как они не предполагают читателя. Их не читают. Те самые литераторы XX века умерли навсегда. Набокова читали и пока читают. Газданов пролез под планку со скрипом — его читателя я не вижу, хотя интересуюсь Газдановым лет семь. То есть, при выборе Набоков/Газданов я однозначно выбрал бы Бунина.

Феномен перепроизводства русских писателей в XX веке — вот что интересно. Именно это.

— Набокова эта ситуация удовлетворила вряд ли — говоря об одном читателе, он сильно и некрасиво кокетничал. Тут ещё в чём дело — буковки дают работы воображению, образ получается отчасти читательским, индивидуальным. А видеобраз одинаков для всех — зато лёгок и понятен. Оттого и популярен.

— Причин популярности (впрочем, это слово надо употреблять здесь с опаской) этого писателя, мне кажется, две — во-первых, романтическая биография (биография делала многих русских писателей, и часто только её знает потомок): белый Гайдар, ночной шофёр, голос поверх барьеров, etc. Во-вторых, Газданов — очень уверенный беллетрист. Почти Ремарк в «Ночных дорогах», практически любовные романы массовой культуры послевоенного периода. То есть, это особого рода компромисс, позволяющий признаться в любви к беллетристике.

— Да, я согласна, вообще маска одинокого волка, плюс невероятно успешная фигура Набокова, с которой по инерции Газданова продолжают сверять. Про массовую культуру и высокую любовь к беллетристике — я думала именно вот в этих словах примерно. Но, Володя, — вот лично Вам Газданов нравится? Вас задевает?

— Вы же знаете, что со мной особая статья. Я испорчен чтением, и нахожу интерес в самых дурных книгах. И к тому же я отношусь к этим книгам ровно, как к Штирлиц, чемпион Берлина по теннису — к товарищам по работе. Вместе с тем, очень мало заставляет мои волосы шевелиться. (Это были извинительные замечания).

В Газданове мне были интересны «Ночные дороги» — тем, что это был почти non-fiction, и этот текст давал возможность разных ощущений от литературного и прочего Парижа. Потом в нём было настроение, схожее с моим — я читал его в 1991, кажется. Время было такое — наблюдательное.

Правда, я не знаю, что подразумевалось под словами «задевает ли Вас Газданов».

— Вот ровно это и подразумевалось. Спасибо

— А, вот ещё добавочные аргументы на лестнице. Они объединяют биографическое и интонацию, собственно, «Ночных дорог». Симулякр (не к ночи будь упомянут) «Газданов» был оппозицией к симулякру «Поплавский» — то есть, угрюмое протестантское упорство против самоуничтожения Обломова. Особенно это пришлось ко двору в начале девяностых, когда рушилось всё, правила нового мира были необычны, и огромное количество людей оказались как бы в эмиграции на Родине. Да.