Помоги проекту - поделись книгой:
Извините, если кого обидел
Эхо своего голоса
Отчего же не издать книгу? Хотя бы и книгу, составленную из диалогов — именно потому, что это способ сохранения голосов.
Книга живого голоса может быть прекрасна.
Её иногда начинают превращать в роман, выламывая руки дневнику и письмам.
Мне это кажется неверным.
Единицей издательской деятельности сейчас является роман. И, действительно, обществу нужен роман как времяпрепровождение.
Общество вынуждает пишущего стремиться к роману, это насилие омерзительно и ужасно. Кстати, Чехову намекали, что нужно, нужно писать роман.
Это может помешать говорить своим голосом.
Стремление к «роману», увы, поддерживается человеческой психологией — потому что за несколько веков роман стал синонимом чего-то значимого, весомого.
Но потерю тональности не заменит никакая долгота звука.
Но только кажется, что разговор из жизни или из Сети можно безболезненно перенести на бумагу. Сразу обнаруживается, что это дрянь, спитой чай. Диктофонная запись разговора — экание, мекание, странный порядок слов. Всё это надо переписывать, править.
Механически записанный, голос становится безобразен и скучен, как высохшая на прибрежной гальке медуза.
Его нужно переписать.
А потом переписать ещё раз.
И вот постепенно слова теряют отпечатки губ, оборачиваются бумагой, и вот они уже совершенно другие — как диалоги в пьесе.
Актёры ушли куда-то, острое словцо повисло в воздухе, потеряв своего автора. Идеи, прозвучавшие в разговоре, изменились, выросли как дети в чужих семьях. Нет, фотографическое изображение разговора невозможно — оно всё равно превращается в живопись передержками, муаром, особой техникой печати.
Всё изменено, и никакое устное слово невозможно удержать на бумаге. Слова расползаются как насекомые из-под шляпы Волшебника.
Потому то, что перед вами — только отзвук голосов, только эхо. Слово изречённое бежит по воде, ползёт белкой по стволу, а как схватишь его рукой — обращается в прах.
Это решает и вопрос авторского права, а так же особый вопрос анонимности. Кто-то рассказывал мне, что долго искали девушку, родившую на поле Вудстока — да так и не нашли. И то верно — каково признаваться в этом повороте биографии, если жизнь устоялась и уже вполне буржуазна. Случайный разговор, сохранённый Сетью может, если не поломать жизнь, то испортить настроение. Кому нужна выплывшая много лет спустя невинная ложь, и даже невинный флирт? Включается боязнь кого-то обидеть, потому что люди меняются стремительно, и вот уже твой собеседник стыдится ночного застолья, а пригожая вакханка превратилась в мать семейства.
Настоящий драматический диалог не получается, если его механически перенести из настоящей беседы. Это как выведи на сцену настоящего сантехника — человек он хороший, но сантехника в спектакле вряд ли сыграет.
Уже кажется невероятным, что в конце восьмидесятых годов прошлого века до хрипоты спорили о постмодернизме. Слово это перестало быть модным, и спорить перестали — несмотря на то, что так и не придумали доходчивого определения.
Слово «Сетелитература» точно так же перестаёт быть модным — затухают сотни дискуссий, превратившихся в сеансы психотерапевтического выговаривания.
Но всё равно непонятно, чем Сетелитература отличается от обычной. Один мой товарищ с гневом, топая ногами, отказался участвовать в дискуссии о Сетелитературе, с присловьем «Добро или зло?»
— Буквы на бумаге — добро или зло? — кричал он. — Стеклянные бутылки вместимостью 1,25 литра — добро или зло? И закончил напоминанием, о том, как режиссер и писатель Гринуэй как-то завершил интервью журналисту из русского сетевого издания словами: «Вы — слабый мыслитель», имея в виду, что дискуссии не выйдет.
Словосочетание «литературный процесс» мне чрезвычайно не нравится. Потому что под ним все понимают что-то своё. Надо придумать какое-нибудь другое, строгое определение, а пока приходится пользоваться этим. Чем-то мне это напоминает слово «мейнстрим» — его люди в корпоративном кругу писателей-фантастов часто используют, при этом не удосуживаясь дать ему чёткое определение. «Мейнстримом» оборачивается любая успешная литературная конструкция вне фантастической литературы — и, тем самым, оппозиционная ей. Произносится это слово не без некоторой доли зависти, смешанной с презрением.
Сетелитература была сперва придумкой, метафорой, вроде Внутренней Монголии. Кстати, я присутствовал на одной сетевой премии, что вручали в кинотеатре с символическим названием «Улан-Батор». В результате лауреатами оказались и люди больше известные с внешней стороны Рунета, и люди абсолютно внутренние. От Солоуха и Отрошенко до Шермана aka Боба Иисусович, вполне срежиссированно упавшего со сцены вместе со своими бумагами и грамотами. Вот какие древности я помню.
Тут главное не сбиться на тему гибели литературы, театра и прочего искусства. Отчего театр умер? Вовсе нет. Наоборот. Не умерла и опера. И, хоть оперетта почти умерла, но живы мюзиклы. Так и с литературой. Собственно, ничто не умирает по-настоящему — умерла ли гусеница? Нет, всякий наблюдатель видит, как отросли крылья, и причудливое существо уже порхает. Умрёт ли потом бабочка или будет жить внутри птицы — зависит от точки зрения.
Сейчас Старая литература классического образца превращается в дневниковую, личную литературу. Знаменитость пишет роман — он и не роман вовсе, но текст написан или подписан знаменитостью. Или человек, что поехал в Африку и был там изнасилован обезьянами, пишет дневник. И нам интересна не композиция, стиль-слог, а то, как ты выжил — каждый лез и приставал.
Всё же существуют «профессиональные литераторы». Они много пишут, причём пишут романы, и, во-вторых, могут более менее (чаще менее) связно говорить. Это даже не мифическая «Большая Литература», которой нет, а именно та, истончившаяся уже, Старая Литература». И если не скандалить в этой среде, то рано или поздно ты станешь писать про себя «лауреат многочисленных литературных премий». Главное, не вдаваться в вопрос — каких? А то прозвучит в ответ неловкое — «трижды номинировался», восемь раз не включён в длинный список… Премии ведь только часть огромного аппарата, очень бюрократического, но до сих пор живого, правда как-то странно функционирующего — я сразу вспоминаю механический дом из рассказа Брэдбери, в котором звонит будильник, готовится завтрак, убирается со стола — меж тем в доме уже никого нет.
Я вовсе не противник этих благ, потому что застал и вполне советские писательские совещания, которые были ничуть не хуже корпоративного выезда в пансионат, где все сразу же выбирают себе пару, и, закусив шампур зубами, волокут найденное в койку. Так что жизнь Старой литературы не хороша и не плоха. Это «так есть» — будет жить, пока живёт структура и Общественный договор о дотациях.
Ведь проверить талант общественным спросом невозможно.
Тут есть ещё одно обстоятельство — сейчас в коммуникацию включено много грамотных и начитанных людей. Даже в те времена, когда писали Булгаков и Алексей Толстой, жила на свете масса неграмотных. А теперь грамотность почти поголовная — и в Сеть выплеснулась масса драматических историй и реально состоявшихся разговоров. Если число соглядатаев приближается к количеству использующих Сеть людей, то в их собственные сети попадает всё. Они начинают спорить с придуманными историями за интерес читателя. И именно это убивает литературу старого типа.
Способ канализировать народную графоманию изобретён довольно давно — а теперь письма читателей вышли с последних страниц журналов и оккупировали всю их площадь.
И, наконец, главное — со временем ты понимаешь, что главное это не чужой голос, а именно свой. Твой голос из прошлого, его эхо.
Мы уникальное поколение, которое может услышать свои разговоры за много лет — они записаны и учтены. И каждое утро я повторяю чью-то фразу, что на Страшном Суде нам держать ответ согласно кэшу Яндекса.
Несколько диалогов с пониманием о жизни и прочих важных вещах
Диалог I
….. …….. ….. …
……
….
Диалог II
— Мой счастливый аквариум находится в столице Непала, городе-герое Катманду.
— Вонюч ваш город Катманду, однако.
— Да ты там давно не был. Город полностью преобразился после визита генерального секретаря ООН в апреле этого года.
— Как же! Преобразился! Что, скажешь, ещё и какашки на стадионе не лежат?
— А стадиона у нас отродясь не было.
— Не было, видите ли, там стадиона. Был. Весь край поля в какашках. Со стороны проспекта Kanti Path. И Государя императора у вас убили.
— Э… То есть как, Государя императора убили?!
— Ясен перец. Именно у вас. Он несколько десятков лет скрывался от большевиков, но они его выследили в Катманду и убили. Со всей семьёй. В 1918 году Государя императора спас Николай Рерих, пожертвовав собой. Рерих переоделся Государем, а Елена Блаватская императрицей. Вот их-то и убили большевики, а спасённая императорская чета выехала в Индию, а оттуда — в Непал.
Собственно, тут очень интересна история детей-наследников. К несчастью, они воссоединились как раз перед этими событиями. И большевик Юровский, переодевшись Гурджиевым, совершил своё чёрное дело. Полетели стреляные гильзы из М-16, и погибла императорская семья.
— А чем промышляли дети-наследники? А мальчик Алёшенька?
— Известно, чем промышляли. Анастасия вышла замуж за американца, а мальчонка гемофилийный прятался в Сибири, попав в семью потомков боярыни Морозовой и приняв при крещении в Старую веру имя Павла. Наследник даже стал пионером-героем, впрочем, после этого ему пришлось бежать от приёмных родителей, которых идущие по следу чекисты зарубили топорами. А теперь, спустя столько лет, плывут они в сыпучем виде по речке-вонючке Багмати, и никто не знает об их Тайне.
Диалог III
— Эко у вас интересно жизнь идёт!
— Она уже практически прошла.
Диалог IV
— А зачем вы это храните?
— Я затрудняюсь ответить на этот вопрос.
— Не подумайте чего плохого — просто, прочитав Ваш пост, я моментально вспомнил наш с вами диалог, полез его искать и нашел, что он состоялся в 2005 году. Неужели Вы действительно храните все свои разговоры из социальных сетей? Не наизусть же Вы их помните. Наверное, для писателя это незаменимая лаборатория, такой бормотограф.
— Какое там… У меня есть такой специальный файл, в который валятся обрывки фраз, цитаты, вообще всякое bon mot. Внутри файла происходит гибель автора: я как-то вытащил оттуда ловкую фразу, а, оказалось, что это не я, а мой собеседник. Человек ужасно обиделся. Так что даже источник определить нельзя — разве кто, как вы. честно отзовётся.
Сначала я думал, что эти вещи пригодятся в какой-нибудь прозе. Ан нет, они никуда не годны, как экспериментальные платья популярного кутюрье. И бормотограф оказывается работающим, но никуда не годным в хозяйстве. Вот у меня там написано: «Женщина по прозвищу Чехословакия». Что с этим делать? В общем, такой чемодан без ручки: и выкинуть жалко, и нести тяжело.
Вот именно поэтому ваш вопрос сложный, и он меня озадачил.
Диалог V
— На хорошем топоре и мясо пожарить можно.
— Лучше на плохом… Иначе потом хороший от хорошего не отличишь.
— Да ладно. В прежнее время такие топоры были, что держись. Те топоры можно было в космос запускать.
— Вот с тех пор такие кулинары их все и поперекалили! И что мы сейчас видим? Стыд. В космос запустить толком нечего! Эх… Вот так и просрали Россию-то…
— Ну, зачем так-то? Есть ещё в отдалённых селеньях…
— Понимаю. Как всегда, спаситель — простой русский мужик! Ну что, зовём Россию к топору? Космическую эру вернуть?
— Надо позвать Русь.
— Или передарить Тому, у Кого был День Рождения.
— Дарёное — не дарят.
— Понял.
— Зовёт Русь к топору, как велели мудрые.
— Стоп-стоп. Звать-то надо во сне.
— Поздно. Поднялась Русь.
— Что же теперь делать?
— Зовите её к «Трём топорам». Так в русской истории многие делали.
— Не могу против истины. Топор был один.
Диалог VI
— Взглянешь ли на себя высоты птичьего полета? Или прибегнешь к помощи товарища Бодони?
— У, Миклош Дьярфаш! Ах, товарищ Бодони… О, ностальгия! Я заплакал, да.
— Тоже уважали тетю Тони? Но она была скромна, как и вы, хотя и ограничилась однозначным числом партнеров…
— Я смотрел на неё всю жизнь. Хорошо, что давно не видел, а то начал бы смотреть — и сердце моё разорвалось бы.
— Милый Пишта, ты не заболел?
— Я заболел, заболел. Сердце моё останавливается, жизнь прожита. Любовь юной секретарши из Будапешта мне не светит, как не светит мне правильная жизнь в Сомбатхее. Нет, я не заболел, нет. Ich sterbe.
— А любовь буфетчицы Мари? Она-то напоследок светит вам? Может, крылья ваши за спиной высохнут и расправятся?
— Хрен. Ничего не будет. Крылья давно высохли — они хрусткие и ломкие. Не годны ни к чему.
— Надо смазать солидолом — а то не получится сыграть окрыленных Молчалина и Софью.
— Да. О двух спинах. До и после — печальных.
— Вы думаете? Обычно печальных — после, да? А до того — оживлённых.
Диалог VII
— Когда Молчалины блаженствуют на свете?
— Молчалины блаженствуют под лестницей. Когда они с Лизой. Но не с «Марьей Алексевной».
— Это только оттого, что у Марьи Алексеевны прострел — и она не может пролезть под лестницу. Впрочем, можно написать для неё пересказ событий.
Поделиться книгой: