Помоги проекту - поделись книгой:
Живу я в избе с очень толстыми стенами крохотными окошками — это национальная архитектура полабов. Собственно, к настоящим полабам это не имеет отношения — внутри сна это давно изменившиеся протославяне.
Собираясь, я слышу ощутимый удар в стену. Это в узкий проход между домами выносят гроб. А у полабов давняя похоронная традиция стучать гробом в стены и двери соседей.
Потом гроб ставят на специальную телегу, высокую и расписную, на которую позади гроба садится мальчик-служка. И все это я вижу сквозь маленькое слюдяное окошко.
— Не поехать ли мне до Варшавы на троллейбусе, думаю я.
История про спам внутри Живого Журнала
Ну, надо сказать, что и эта тема вполне необъятная.
Спам мне стал приходить давно — и первый спам отчего-то прицепился к совершенно нейтральному тексту про Пальмиро Тольятти — это были анонимные комментарии, среди которых был один с примечательным названием: "Редакторский постинг в форумах". О, как.
Потом ко мне стали ходить очень странные боты. Дело в том, что я иногда пишу о дохлых писателях. И вот эти боты сообщали мне в комментариях "А вот Григорович тоже неплохой писатель". Какого хуя они это делали — непонятно. Потому как они не всегда оставляли ссылку. Иногда в их комментарии был линк на какую-нибудь сетевую библиотеку, а иногда просто самодостаточно говорили: "А вот Викентий Вересаев — неплохой писатель". Дык ёпта, ктобы спорил. Молодец, электронная голова.
Потом ко мне начали приходить загадочные юзеры без единого поста в собственном журнале — но они мычали, будто жевали кашу за разговором. Му да му, что хотели сказать, ничего непонятно.
Но вот сегодня ко мнее пришёл чудесный спамщик — я сначала думал, что proffesor_007 — очередной бот. Но нет, он ещё и разговаривает. Это такой бот Тьюринга.
Там всё чудесно, и название — и "проффесор", и что 007, и что внутри он считает себя доцентом. И то, что бурчит что-то обиженно. Чудесный собеседник, вот и сейчас ходит по комментариям и повоторяет: "Купислонакупислона, купислона". Я, благодаря нему, переделал любимое стихотворение 1932 года из "Неблагодарный пайщик" в "Неблагодарный спамщик".
Да это еще что. Гораздо интересней, когда вдруг приходит коммент на постинг где-нибудь двух-трехлетней давности. Коммент не старый, а свежий, сегодняшний, т. е. какой-то человек какими-то путями нашел эту запись, да решил откомментировать…
И вот приходит к тебе такой коммент удивительный, а в нем написано: "Мудак". Или "Хуйня".
Ссылки тоже не прилагается.
История про сны Березина № 266
Очень странный сон. В нём я попал внутрь комикса, сделанного по мотивам романа «Мастер и Маргарита». Нормальный комикс, со всеми присущими деталями, но, путешествуя со станицы на страницу, я обнаруживаю, что часть комикса анимирована. Герои взмахивают руками, бегают, прячутся друг от друга. Дальше — больше: комикс превращается в компьютерную игру, причём Иваном Бездомным, бегущем по московским улицам, нужно управлять с помощью трек-бола.
История про сны Березина № 262
Как часто случается в моих снах — как-бы-не-я сидит дома, и к нему приносят набросок пьесы.
Он, этот не-я, начинает его читать, и понимает, что в пьесе описана жизнь писателя, который живёт с пятью женщинами. При этом он понимает, что это намёк не на известный французский фильм, а к тому эпизоду в жизни Андрея Белого, когда он привёз каких-то неразличимых антропософок в Коктебель, и изрядно удивившиеся обитатели дачи Макса Волошина всех их звали «Николавна» — кажется, у них было такое, одно на всех отчество.
При этом писателя все ненавидят — там жена его и множество родственниц и каких-то приживалок. В пьесе их так много только для того, чтобы труппа не дремала. Три или четыре из пяти вовсе вписаны для того, чтобы сказать "кушать подано". Главное, чтобы были все возрасты заняты — так рассудил драматург.
Действие нагнетается к концу и вдруг, читающий всё это писатель, отождествляет себя с актёром и начинает играть внутри этой пьесы. Читая пьесу, он понемногу начинает понимать, что она — про него.
Причём женщины, которые его ненавидят вполне такой ненавистью коммунальной квартиры, очень странные. Там есть одна, обозначенная только ремаркой "своячница".
И писатель сам, потихоньку наливаясь злобой от унылой и безрадостной своей жизни в пьесе, втайне желает им смерти, а пьеса эта ему всё это просто объясняет. Там оборвано повествование, но он на ходу начинает сочинять, и выходит так, что он должен в конце сорваться и всех перерезать. И действительно, он вдруг обнаруживает в своей руке ножницы, и осознаёт себя взбесившимся дядей Ваней. Он заваливает свою жену (которая давно с ним не живёт) на диван и заносит ножницы.
— Позволь, но ведь это всё очень не естественно, — раздраженно говорит она. — Чтобы была драматургия, чтобы было сценично, надо, чтобы у тебя, когда ты повернёшься к публике, было лицо в крови — в таких мелких брызгах.
И тут он ударяет её ножницами в живот.
История про сны Березина № 261
Живу в странном дачном, но барском доме — так проецировалась идея барского дома в советских дачах тридцатых-сороковых годов. Живу я в комнате, за которой остеклённая веранда и выход на непарадную сторону дома, к забору лесу. Люди довольно странные в этом доме — целое семейство заслуженных людей.
Но потом я вдруг перемещаюсь в пространстве. Я не то во Франции, не то в Югославии 1945 года — разговариваю с русскими партизанами и угнанными рабочими, которых человек десять. Статус у меня странный — я из Москвы, но Москвы-2007. Поэтому я пытаюсь рассказать о всех гранях этого выбора, предупредить об опасностях, чтобы они сами решили — возвращаться или нет. Сначала кажется, что это именно Франция — потому что часть деталей из воспоминаний Бунина о бывших русских пленных, что ходят по Парижу в самостоятельно пошитой советской форме. Да и сама обстановка довольно специфичная, с ощущением «мы — дети великой страны»
Югославия возникает оттого, что вижу среди своих сына Льва Толстого. Мы с ним сидим в каком-то кабинет, где он читает мне свою, только что написанную эпиграмму:
Потом я возвращаюсь к этим перемещённым лицам, что произойдёт дальше — отчего-то упираю на то, что знаю, когда умрёт Сталин, но понимаю, что они мне не поверят. Всё же рассказываю, но им уже пора, в новую жизнь.
История про сны Березина № 260
Приснилось странное помещение — не то башня, не то полая опора моста. Там собирается небогатый народ, старые приятели, может быть — однокашники.
Каждый приносит немного еды — и я тоже захожу в какой-то лабаз неподалёку. Продавщицей там оказывается моя знакомая — красивая яркой красотой в девяностые, но как-то поблекшая сейчас.
Я расплачиваюсь не глядя, и мы уже вдвоём попадаем за стол. Потёртые, траченные жизнь мужики сидят в жёлтом кругу переносной лампочки, но они довольно весёлый, не опустившиеся. Такие сержанты разбитой армии.
Тут не еда, а хавчик, не питьё, а бухло.
И я, выкладывая на стол, вдруг обнаруживаю, что моя знакомая насчитала мне втрое, а то и впятеро.
— Э, — говорю я, — ты чё? Зачем уж так-то? Ну, жизнь тяжела, но зачем уж так, в наглую?
Она мнётся, и начинает меня обвинять в том, что у меня-то дескать всё хорошо, а её жизнь не баловала. Тогда-то все у неё в ногах валялись, а теперь хоть бы кто из тех кавалеров позвонил, а квартира съёмная, а хозяин её так вообще…
Мужики смотрят и качают головами — да, говорят с пониманием. Но, сестра, откричи своё, и угомонись.
История про разговоры CMXCIV*
— Фалафели очень просто сейчас готовить: берёте зелёный горошек из банки, пропускаете его через мясорубку, формируете крокеты и выпекаете их на термостате с уровнем «7». Угадал?
— Нет. Всё-таки надо взять и замочить. Но есть и другой рецепт: "Возьмите пакетик "Фалафельной смести" ёмкостью 400 грамм, и…". А можно и ещё лучше: "Спуститесь вниз в ливанскую забегаловку, купите там дюжину фалафелей, грамм триста хумуса, подайте на стол".
— Вы невнимательно читаете: там написано "немного вкуснейшей тхины", а строчкой ниже, глядите: "Израильтяне много сделали для популяризации этого вегетарианского бургера…" Меня, возвращаясь к теме, интересовал вопрос — что считать блюдом еврейской кулинарии. Потому как в упомянутой книге есть кус-кус. И что? Где критерий-то?
А критериев здесь, наверное, нет. Это как с вином. Вино считается кошерным если а)его делали евреи или б)его выварили. Слава Всевышнему, что некошерным из крепких напитков может быть только изготовленный из винограда. Например, что до пингвина, так он без чешуи, и жвачку не жуёт. Хотя лапы — с перепонками. Это в его пользу говорит.
— Насчёт пингвинов — спорное дело. Жвачка тут не при чём В Левит же перечислены отдельно скот и отдельно птицы. В списке птиц пингвин не значится, живёт на суше, а не в море. Жалко пингвина, но есть можно. Мне так кажется.
— Тут всё просто. У меня есть друг — хабадник. Он всегда смотрит на упаковку. Если там написано, что кошер, значит кошер. С пингвинами, думаю, так же нужно. Пингвин ведь тоже всякий бывает. Так вот мой друг и не ест ничего, если без упаковки. А другой мой друг рассказывал, что его дедушка, из нюрнбергских евреев, служил в рейхсвере и за всю Первую Мировую войну ни разу не оскоромился. Это у них сила веры такая. Хотя в Антарктиде с овощами туго, впрочем и синагог там нету. Ну и Бог с ними, с пингвинами.
— С другой стороны, с упаковкой сложно. Не везде же есть печать раввината, а кушать хочется. Есть специальные справочники по кошерности — типа "Кока-кола" кошерна. Ну, и там справочники по компаниям — с тем же самым. И вот в таких странах печать раввината ставится не на еду, а на справочник. Нам вот тут, кстати, сообщают: что некошерными Е-добавками являются: Е120, Е422, 432, 433, Е483, 491, 492, 434, 435, 436, Е470, 493, 494, 495, Е471 Е472а Е472b Е472с 542, 570, 572, Е472е, Е473, Е474, Е475, 476, Е477, 481, Е482. Для кошерности много что нужно ведь. Если выгнать самогон в шаббат — он превратится известно во что. Но я отвлёкся.
— Вернёмся: считается ли написанное евреем на русском языке произведение частью русской культуры?
— Думаю, что да. При этом оно же будет являться и предметом еврейской национальной гордости. То же и с кус-кусом. Главное — чтоб кошерно.
— Да нет, это кто бы спорил. Но это же не цимес, приговленный евреем, отношение которого к русской кухне мы определяем. Как не крути, цимес не стал "блюдом русской кухни" и "блюдом украинской кухни" он не стал. И белорусской. (Здесь параллель со стихотворением, созданным евреем на идише, скажем). Но, допустим, еврей сделал замечательный плов. Это нормальный повод для гордости всего города Хайфы, но от этого он не становится блюдом еврейской кухни, а остаётся таджикским (скажем) пловом.
— Это ведь ещё как в литературе — и в том, и в другом всё определяется в основном языком. Мне кажется, что было бы интересно выявить эту связь. Ведь может статься, что всякому праязыку соответствовала пракухня. В каждом очаге цивилизации. Вот бы выявить исторические закономерности, проследить, как острота пищи воздействует на остроту языка, как пряности, привезённые в средние века с Востока, изменили стилистику европейской литературы, и так далее.
— Тут перевод очень важен. Вот Септуагинту перевели так, что ни один грек её понять не смог. Отсюда всё и покатилось между прочим.
— Язык — да! Язык — такая штука, которую надо бы поставить в центр кулинарии. Понятно, что свойства пупырышков языка — явление расовое. И особенности кухни должны быть этнически не передаваемы.
Язык, да.
— Расовое, Вы полагаете? И почему должны быть не передаваемы этнически?
— Мне как-то рассказывали, что у китайцев глаз устроен иначе, чем у европейцев. Не разрез глаз, а именно устройство глазного яблока. И врачи европейцы ещё полгода стажируются, чтобы прооперировать китайский глаз. А что чувствуют китайцы, которые кладут на язык китайский кисло-сладкий соус — мы не узнаем, и никакой перевод не поможет. Это как с алкогольдегидрогиназой — химизм в организме чукчи другой, нежели чем у русского, и совсем не похож на испанца.
История про Татьянин день
Каждый год в этот день я пишу одно и то же — с праздником, да-да, с праздником.
Это всегда был, после новогоднего оливье, конечно, самый частный праздник, не казённый юбилей, не обременительное послушание дня рождения, не страшные и странные поздравления любимых с годовщиной мук пресвитера Валентина, которому не то отрезали голову, не то задавили в жуткой и кромешной давке бунта. Это был и есть праздник равных, тех поколений, что рядами валятся в былое, в лыжных курточках щенята — смерти ни одной. То, что ты уже летишь, роднит с тем, что только на гребне, за партой, у доски. И вот ты как пёс облезлый, смотришь в окно — неизвестно кто, на манер светлейшего князя, останется среди нас последним лицеистом, мы толсты и лысы, могилы друзей по всему миру, включая антиподов, Миша, Володя, Серёжа, метель и ветер, время заносит нас песком, рты наши набиты ватой ненужных слов, глаза залиты, увы, не водкой, а солёной водой, мы как римляне после Одоакра, что видели два мира — до и после и ни один из них не лучше. Голос классика шепчет, что в Москве один Университет, и мы готовы согласиться с неприятным персонажем — один ведь, один, другому не быть, всё самое главное записано в огромной книге мёртвой девушки у входа, что страдала дальнозоркостью, там, в каменной зачётке на девичьем колене всё — наши отметки и судьбы, но быть или не быть, решает не она, и её приятель, стоящий поодаль, потому что на всякое центростремительное находится центробежное. Чётвёртый Рим уже приютил весь выпуск а век железный вколотил свои сваи в нашу жизнь, проколол время стальными скрепками, а мы пытаемся нарастить на них своё слабое мясо, а они в ответ лишь ржавеют. Только навсегда над нами гудит в промозглом ветру жестяная звезда Ленинских гор, спрятана она в лавровых кустах, кусты — среди облаков, а облака так высоко, что звезду не снять, листву не сорвать, прошлого не забыть, холодит наше прошлое мрамор цокольных этажей, стоит в ушах грохот дубовых парт, рябят ярусы аудиторий, и в прошлое не вернуться.
С праздником.
История про благородное собрание
Поверь мне, брат Мидянин, все они тут оскотинели, разве за волосья друг друга не таскают. Впрочем, селедку они уже достали из банок и начали ейными мордами друг другу в харю тыкать. Или вот позвали меня в баню — говорят, там голые девки будут. Я оживился: радость-то какая мне старичку подвалила.
Но не было там никаких девок, а был лишь голый писатель Пронин. Писатель Пронин обернулся ко мне и говорит:
— А давайте я вам на каменку нассу?
Поделиться книгой: