Клыки Доброй Матери

— Как могут люди сделать бога? — смеялась Нуру. — Это же глупо! И верят, что он настоящий. Вот ты — ты настоящий, хоть и каменный.

Она плела мне волосы из травы, а когда трава сохла и рассыпалась, плела новые. Стебли кололи макушку и щекотали мне уши, а она говорила, я красив, и радовалась, и я терпел. Я носил ожерелья из цветов, подаренные ею.

Она пела песни и мечтала, что увидит поля с золотыми колосьями и белых зверей, четырёхногих птиц. Она смахивала рисунки старой щёткой и рисовала новые: короткие тела с выгнутыми спинами, птичьи головы на длинных шеях, голенастые ноги. Она думала, те белые диковинные птицы похожи на ходунков, что живут у моря и бегут то за волной, то от волны, подбирая всё, что она приносит. Только лап рисовала три.

Когда стена чернела от угля и щётка больше не помогала, Нуру приносила воду и отмывала камень, как могла.

Она мечтала, что увидит белый лес с живыми деревьями, но близко не подойдёт: те забирают душу. Мечтала прокатиться на косматой антилопе, у которой рога как ветви, а грива, как у порождения песков, зверя, опасного для путников, о котором выжившие почти ничего не могут рассказать. И в мечтах Нуру всегда находилось место для меня.

— Ты скучал? — спрашивала она, приходя, и однажды я понял, что действительно к ней привык и теперь, если бы Нуру пропала, мне недоставало бы чего-то.

Я знал, что жизнь её тяжела. Видел по изношенной одежде, по натруженным рукам, по тонким исцарапанным ногам, всегда босым. И всё-таки Нуру несла мне радость, а прочее оставляла там, по другую сторону ущелья. Глаза её светились, и с губ не сходила улыбка. Когда я смотрел на неё, мне хотелось улыбнуться в ответ. Иногда казалось, я действительно улыбался, и казалось, она замечала это.

Однажды Нуру пришла с горем, таким тяжёлым, что было ей одной не по силам. Опустив голову на мои колени, она плакала и плакала, а я молчал.

— Ящик упал! — воскликнула она с болью. — Ящик упал…

Она долго ничего не могла сказать, а я не мог понять. Было так: груз, плохо закреплённый, сорвался, а под ним стоял человек, отец Нуру. И она, зоркая, видела с холма суету на палубе, и слышала крики, и отослала Поно за матерью, а сама слетела вниз, никто не погнал.

Она видела кровь на тёмных досках, тоже тёмную, и прочее, что осталось.

— Только ноги, — плакала Нуру. — Ноги его, а дальше — дальше не он… А ноги его…

К кораблю набежали люди, и всем было не до неё, и из всех, кого знала, Нуру пришла ко мне, от меня ждала утешения. Я поднял руку, чтобы погладить её по голове, но когда опускал ладонь, понял, что рука осталась на месте. Я сделал усилие, и опять показалось, поднял, и опять рука не двинулась.

Нуру плакала, и слёзы её жгли мне колени, а сердце жёг страх. Я думал, что могу подняться, стоит лишь захотеть, много времён я думал так, но вот захотел — и не смог.

Мы молчали, поглощённые горем, каждый своим, и всё изменилось между нами с того дня.

Нуру ещё приходила, но реже и как будто по привычке. Она больше не пела и не рисовала для меня, уходила не прощаясь, а приходя, едва склоняла голову. Она клала мне на колени руки, исцарапанные жёсткими листьями, и засыпала. Раньше с нею я чувствовал себя живым, теперь же я был не более чем куском камня. Мои волосы из травы засохли, и их разнесли птицы и ветер. Цветочные ожерелья увяли.

Было время, я хотел тишины и с досадой пережидал её песни и болтовню. Я не просил, чтобы меня тёрли щёткой и поливали водой, и сердился на это. Теперь осталась лишь боль.

Поговори со мной, думал я. Я живой, всё ещё живой тут, внутри.

Но похоже, Нуру в это больше не верила.

Она росла, и чтобы взглянуть мне в глаза, ей больше не приходилось карабкаться на мои колени. Я не заметил, когда её волосы, похожие на очёски шерсти, стали гладкими тёмными косами. На лице её, чистом, всегда теперь умытом, не сверкали больше синие камни глаз. Они потускнели и выцвели.

Но прошло время, и к ней вернулись песни, уже не грубые морские, а другие, печальные. А я до боли тосковал о прежней Нуру, как если бы она умерла. Я знал, что больше никогда её не увижу.

— Другие берега, — горько усмехалась она, заговаривая со мной изредка. — Если бы мог, ты бы смеялся над моей глупостью. Какие ещё берега, если и выспаться некогда! Не хочешь умереть с голоду — работай, вот и всё. Может, есть у меня красивые платья или бусы? Ничего нет… Тружусь, тружусь, а всё уходит на еду и на целителя для мамы. Мне и медного ногтя не отложить…

Если бы я мог, то сказал ей, что тело красиво и так, как создано Великим Гончаром. К чему оборачивать в ткани? Что же до украшений, я никогда не любил эти попытки подражать моему народу.

По нашим телам, по щиколоткам и запястьям текли золотые жилы, сплетаясь в узоры, причудливые и тонкие. Нити золота обвивали шею, у женщин спускаясь на грудь, и проступали камни — зелёные, красные, синие, они сверкали в мочках ушей и на лбу, одно целое с кожей из красной глины. Никакие поделки, даже самые искусные, не могли сравниться с тем, чем одарил нас по праву Великий Гончар.

Золото и камни чужеродны телам людей. Их ожерелья, браслеты, кольца и бусы странны и дики. Ведь никто не крепит к себе руку или ногу из камня и металла, зачем же так поступать с кожей?

Однажды Нуру, поднявшись с земли — она по обыкновению лежала на моих коленях, молчаливая и тихая, — окинула меня долгим взглядом.

— Ты хоть знаешь, как трудно сюда добираться? — спросила она, и голос её показался мне чужим. — Я протискиваюсь меж камней, а они шатаются, и другие грозят упасть на голову. Однажды меня завалит. Разве ты придёшь на помощь?

Она смотрела на меня с горькой усмешкой.

— Я была мала, не понимала. Ещё и полные вёдра таскала. Вот дура… А теперь я не так свободна, как в детстве, и не знаю, зачем вообще сюда хожу!

И Нуру ушла, не поклонившись.

Я ждал столько же, сколько всегда, но она не вернулась. Я ждал вдвое и втрое дольше и, наконец, понял, что жду напрасно.

Живущие много времён не тоскуют о малом. Цветы пустыни живут до первого зноя, уходят к Великому Гончару звери и птицы, даже земля меняет свои очертания. Я знал, что и это дитя будет забавлять меня недолго, ведь короток век людской, но Нуру ушла слишком рано. Обида жгла мне сердце. Обида не на это дитя — в чём её вина? — а на что-то иное, чего я не мог осознать.

И вот, я сидел, тщетно пытаясь уснуть. Молил о покое, а сам слушал, что несёт ветер.

И он принёс звук её шагов.

Нуру пришла с ведром. Сжав губы в линию и раздувая ноздри, она осмотрела меня от пальцев ног до подбородка, но выше её взгляд не поднялся. Взяв щётку под каменным выступом, Нуру смочила её и принялась усердно тереть моё тело, но совсем не так, как раньше. Она работала упорно и зло, опираясь коленом на мои пальцы и не прося за это прощения.

— Дура я была, — пробормотала она с горькой усмешкой. — Нашла друга, который и слова доброго не скажет. Трудилась с рассвета до ночи, а выдавалось время, бежала сюда. Боялась, тебе скучно. Да лучше бы я спала! Разве ты слышишь меня, ты, кусок камня? Слышал, о чём я тебе говорила? Потешался надо мной, должно быть, и над моими глупыми мечтами.

Мечты не глупы, хотел сказать я. Не глупы, если они зажигают огни в глазах и делают сердце лёгким.

— Конечно, мне не бывать за морем! — воскликнула Нуру. — Мореходы не берут в команду женщин, даже чтобы драить полы или варить обед. Они сказали, возьмут меня для утех, и смеялись. Смеялись! Я ненавижу корабли, и пусть они все потонут!

Она умолкла, натирая мои плечи, и молчала, пока не дошла до локтей.

— Ты не так уж красив, — сказала она, всё ещё избегая смотреть мне в глаза. — Ни узоров, ни цветных камней. И всё же за тебя заплатят золотом, и дура я была, что не решилась на это раньше. Я устала, слышишь ты, устала, только работа, работа за медяк, у братьев свои семьи, а у меня Поно и больная мать — я устала! Устала выгадывать, чтобы хватило еды. Плачу целителю, а долг только растёт. Я не знаю, что будет завтра, я устала бояться, я устала!

Голос Нуру дрожал, но она не плакала. Я ощущал её боль, как свою, и сделал бы всё, чтобы её унять. Если бы я только мог.

— Ты отправишься в Дом Песка и Золота, — сказала Нуру, глядя в сторону. — Светлоликий Фарух щедро заплатит мне. Я смогу не бояться, не нужно будет унижаться перед целителем, и я уеду отсюда. Туда, где маму вылечат, где нет моря, проклятых мореходов и их кораблей! А ты… а тебе там будет хорошо. Там красиво, должно быть, в Доме Песка и Золота. Так даже лучше, а здесь — здесь может упасть камень, и тебя разобьёт…

Голос её под конец совсем сел. Не выдержав, Нуру расплакалась и, отбросив щётку, припала к моей груди.

— Прости меня! — воскликнула она. — Хороший мой, прости, но что мне делать, что? Я больше не могу, не могу больше! Я видела цветы в пустыне и верила в счастье, так верила, а оно не пришло. Может, я уснула тогда, и вай-вай пригрезились мне во сне?

Нуру прижималась ко мне, всхлипывая и дрожа всем телом. Она пыталась зажать себе рот, чтобы голос её не летел по ущелью эхом, и плач, горький и слабый — крик о помощи, на который некому откликнуться, — рвал мне сердце. Дрожащие мокрые пальцы её нащупывали мои в тщетной попытке пожать, и как бы я хотел пожать их в ответ!

— Нет, нет, — вскричала Нуру, — я не могу так! Не отдам тебя им! Прости меня, прости… Видишь, до чего я дошла — хотела продать друга! Нет, повернётся гончарный круг, и будет ещё день, и может, он принесёт нам счастье. Я ещё могу держаться! Нужно верить, каменный человек, да? Нужно верить?

Нуру подняла глаза и застыла. Медленно, осторожно подняла руку, провела пальцами по моей щеке.

— Это вода не высохла? — пробормотала она и уже двумя ладонями утёрла мои глаза, а потом зашептала потрясённо:

— Ты плачешь!.. Бедный мой, ты плачешь, ты живой, а я перестала верить в это! Ты живой, ты всё слышишь, всегда слышал!

Она плакала и смеялась, и гладила меня по щекам, и в сумерках ушла счастливой, будто я дал ей знак, что всё наладится. Лучше бы это дитя обменяло меня на золото, или что ей обещали за такого, как я. Но кому и зачем платить за людей моего народа?

Дети Великого Гончара, мы выше вождей людских. Сотворённые из красной глины с берегов полноводной Вануи, первыми мы явились на эти земли, и возвели город, и жили — как долго, ничем не измерить. Тогда не было смерти, и не было времён.

Прочие дети явились позже и всегда почитали нас как первых. В любом поселении мы находили приют, и услужить нам было за честь. Что изменилось, пока я спал?

Я ждал и ждал, но Нуру опять пропала.

Она пришла в ночь, когда над ущельем ревела буря. Ветер летел — казалось, он смёл бы меня, будь я не так тяжёл. Камни трещали. Великий Гончар сердился. Он топал ногой и склонялся ниже, пытаясь отыскать глину, чтобы исправить свою работу. Пальцы его тревожили землю. Стены ущелья стонали и пели.

Нуру — листок, подхваченный ветром — прибило к моим ногам. Растрёпанная, тёмная в этой тьме, она обняла меня за шею. Руки её дрожали, тело дрожало, голос дрожал.

— Проснись! — взмолилась она. — Проснись, каменный человек! Прошу тебя, прошу, мне не на что больше надеяться! Слышишь, братья решили: Нгуву возьмёт к себе мать, Ндани заберёт Поно, а меня — меня отдадут Хепури, торговцу, в жёны. Они уже сговорились, он принёс дары… Все рады, они меня продали. Все знают про Хепури: когда Великий Гончар обжигал его в печи, пережёг сердце, и теперь нет в нём милости ни для кого. Он уже брал жену, и она умерла. Я не хочу!

Нуру отстранилась, пытаясь заглянуть мне в лицо, но в этой тьме ничего было не разглядеть. Ветер трепал её волосы, и они, как живые, оплетали меня. Нуру плакала, гладя меня по щекам.

— Прошу, мне больше некуда идти! Меня били, чтобы я согласилась, а теперь не знаю, что сделают. Что, скажи, что нужно, чтобы ты встал?

Там, наверху, тяжёлый кулак ударил по гончарному кругу, и камни посыпались недалеко от нас. Я напряг все силы, но не смог шевельнуть и пальцем.

— Говорят, вас поднимает кровь, — пробормотала Нуру. — Я готова. Даже если умру, лучше так, с тобой…

Я должен сам. Не нужно, Нуру. Не нужно! Что держит меня, отчего я не в силах двинуться? Каменные стены трещат, и я сам вот-вот разобьюсь на куски, я рвусь, я пытаюсь, Нуру! Подожди!

У неё был нож. Я не увидел блеска, но ощутил холод лезвия, безвредного для каменного тела. Жар, текучий и влажный, опалил кожу. Нуру обвила меня руками и приникла к моим губам.

Ущелье завыло десятками голосов, загрохотало, осыпая нас каменной крошкой. Стена передо мной затряслась и поехала вниз, рассыпаясь на части — та стена, где Нуру рисовала свою жизнь и свои мечты. Это место опять менялось. Я видел такое прежде, но для Нуру это опасно.

Я вскинул руку, защищая её. Боль пронзила моё тело, но я двинулся. Я сумел.

Ущелье ожило вместе со мной, превратилось в море, каменная волна захлестнула ноги. Я встал, удерживая Нуру. Я должен был идти.

Глава 2. Наккива

Холмы молчали, безмятежные, как серо-синяя вода. Их вершины алели, и лёгкая розовая дымка, как тончайшая ткань, текла над ними. Песок дышал зноем, и не верилось, что этой ночью Великий Гончар размачивал глину водой, недовольный своей работой.

Редкие пучки сухой травы, будто косматые зверьки, сбились в стайки, окружили бурый валун, вросший в землю. Здесь, в тени у дороги, сидел мужчина с кожей красной, как макушки холмов, безволосый и нагой. У ног его, не двигаясь, лежала смуглая девушка.

Но вот она пошевелилась, дёрнула пряди волос, застрявшие в траве, приподнялась и огляделась.

— Я не сплю? — спросила она хрипло и закашлялась. — Не сплю, и мне не кажется, и я не умерла?

— Ты пришла в ущелье в бурю. Ты и правда едва не умерла, Нуру, и не стоило тебе поступать так.

Она улыбнулась, и светло-синие глаза её засверкали, такие чистые на смуглом лице, испачканном каменной пылью и кровью. Отведя со лба спутанную прядь, тоже серую от пыли, Нуру протянула руку.

— Зато ты ожил! Посмотри, разве не хорошо — вот полосатые холмы, о которых я столько раз говорила тебе, и синее небо над ними — ни пятнышка на гончарном круге! В ущелье ты был серым и бледным весь, даже губы и глаза, а теперь ты такой красивый. Знала бы, раньше дала своей крови. Скажи, ты рад?

— Я и был живым. Ты напрасно сделала это, Нуру.

— Ну что ж, а я рада! — сказала она, тряхнув головой. — Та часть ущелья, где ты был, обрушилась, и я навсегда потеряла бы тебя. Теперь ты жив — даже у Светлоликого Фаруха нет живого каменного человека, а у меня есть! Мы вернёмся домой, и они не посмеют отдать меня Хепури. К нам будут ходить, чтобы смотреть на тебя… Какую плату с них брать?

— Нуру…

— Я думаю, двадцать медных ногтей, не меньше. Но только чтобы смотреть! А если кто захочет расспросить тебя о давних временах, пусть даёт серебряную фалангу за один рассказ. Мы хорошо заживём, каменный человек! Построим новый дом из глины, высокий, с острой крышей — лучше, чем у всех!

— Я не вещь, дитя, не то, что выставляют напоказ. Я не принадлежу никому, и у меня есть имя: Сафир. Идём.

Он поднялся, и Нуру поднялась тоже, глядя растерянно. Она едва доставала ему до груди, и ей пришлось вскинуть голову.

— Но ведь ты спал много времён и ничего не знаешь о мире. Конечно, ты останешься со мной. Тебе некуда идти, и тебе нужна одежда, а значит, нужно работать. Ты мог бы собирать скарп и молотить листья, а я бы плела верёвки, но это глупо, так глупо, если можно просто показывать тебя за медь и серебро!

— К чему мне одежда, разве не знаешь ты, что мой народ её не носит? Мне не нужно серебро, Нуру, и не нужно золото.

Он стоял, тёмный против ясного неба, сложив руки на груди, и говорил устало.

— Я уйду к своему народу, но перед тем отведу тебя в Наккиву, город у реки. Ты хочешь домой, и, может, братья не тронут тебя, пока я рядом, но я уйду, и тебя забьют камнями. Даже если я возьму слово, его не сдержат. Идём в Наккиву, идём к реке Мау. Я попрошу, и тебе дадут приют.

— К какой ещё реке? — воскликнула Нуру, хмурясь. — И города я такого не знаю. К нам наезжают торговцы из Куты и Таоны, из Макавы, но я не слышала о Наккиве! А камнями бьют тех, кто отнял чужую жизнь, но ведь я никого не убила.

— Ты ослушалась братьев. Идём. Город, должно быть, поменял имя, так бывает, но я помню путь. Там, за рощей, мы выйдем к берегу извилистой Мау, а к поре, когда Великий Гончар завершит работу, будем в Наккиве.

Он пошёл, а Нуру осталась стоять.

— Каменный человек! — окликнула она, но, видя, что он не слушает, побежала. Она нагнала его на дороге, жёлтой и пылящей. — Стой же, каменный человек! В той стороне нет рощи, и нет реки, и мама тревожится, а братья хоть и сердиты, но никогда — слышишь, никогда! — не побьют меня камнями. Мне нужно домой, и тебе нужно со мной. Идём же!

Она взяла его за локоть двумя руками, пытаясь удержать, но он шёл, и Нуру волей-неволей бежала следом.

— Мне тяжко, Нуру, — сказал он и вздохнул. Тёмные глаза его в тёмных ресницах, обведённые чёрным, глядели грустно. — Я давно не ходил, и каждый шаг теперь даётся мне с трудом. Боюсь, если остановлюсь, не найду сил идти дальше. Мне нужно успеть отвести тебя в Наккиву. Скоро Великий Гончар раскалит свою печь и примется за работу, но нам придётся идти. Если поторопимся, к жаркой поре доберёмся до рощи, там будет легче.

— Но там нет рощи! — воскликнула она. — Нет и не было, сколько я живу.

— Должно быть, засохла. Жаль, но идти нужно. Отдохнём у реки.

— И реки там нет!

— Разве ты бывала в той стороне, Нуру? Я думал, ты не ходила дальше ущелья.

— Даже если не ходила, что с того? Торговцы ездят туда и назад, а их послушал — всё равно что сам побывал. Они говорят, то долгий путь через пустынные земли, и нужно идти с запасом воды. Ближайшие поселения в двух днях отсюда, если ехать на повозке, запряжённой быками. А мы идём, и идём без воды — мы не дойдём!

— Не тревожься, — сказал он. — Я знаю путь.

Двое шли по дороге. Пыль клубилась, и жёлтое марево дрожало над холмами — казалось, их макушки тают от зноя. Там, наверху, Великий Гончар ставил фигурки в печь, и жар её раскалял землю.

Ветер гнал песчаные волны. С лёгким шумом летели они над дорогой, прозрачные, и захлёстывали ноги, но не дарили свежести, а лишь сушили и кололи кожу. Песчинки набивались в глаза, в рот, хрустели на зубах.

Нуру шла, прикрываясь рукой и держась за локоть спутника. Она почти не раскрывала глаз и то и дело спотыкалась.

— Раньше ты нравился мне больше, — жалобно сказала она. — Ты упрям, ты делаешь всё не так, как нужно. Даже голос твой не такой, как я думала!

— Мы склонны выдумывать, дитя, оттого и страдаем. Ты ведь знаешь притчу о юноше и птице?