Клыки Доброй Матери

Олли Бонс

Клыки Доброй Матери

Глава 1. Ущелье

Когда мы впервые встретились, она была едва ли выше моих коленей.

Я не слышал, как она пришла. Не потому, что не мог, а потому, что ветер пел в ущелье, и свет сменялся тьмой, а холодная пора теплом быстрее, чем я успевал сделать вдох. Или я тогда не дышал?

Время кружилось и летело, заносило песком и проливалось дождями. Вход моей пещеры завалило, и осыпались своды, и склоны поросли травой. Я знал, что всё равно могу встать и уйти, нужно только подняться…

Но я не хотел.

Однажды земля дрогнула. Стон раздался в глубине, и могучие камни затрещали, ломаясь. А после — впервые за долгие годы ветер коснулся моего лица, и для меня настало утро. Теперь я мог бы увидеть небо, если бы только наклонился вперёд.

Но я не хотел.

Сюда заглядывали птицы, и, помнится, дождь мочил мои стопы, и ветер рассказывал о жизни по обе стороны ущелья, о пустыне и о море. Меня ничего не держало, ничего не мешало уйти.

Но я не хотел.

Наверное, кровь была на её руках, покрытых серой пылью и царапинами, расчерченных тонкими белыми нитями старых шрамов. А может, она ободрала бок, протискиваясь мимо моих коленей. Но я помню, как она застыла, глядя снизу вверх, протянула пальцы и прошептала с восторгом:

— Каменный человек!

Её руки были тогда слишком коротки, чтобы достать до моих щёк, хоть я и сидел.

— Выступ — как нос, а вот и рот! — указала она, приглядываясь. Вся запылённая, от тёмных волос, похожих на птичье гнездо, до босых израненных ног. Только глаза чистые, как вода бассейнов Паи-Ардхи, моего города, как его синие камни. Слишком ценные глаза для такого лица, грязного и тёмного от солнца.

— Каменный человек, а я Нуру! Здесь короткий путь, правда? Говорят, сюда нельзя, плохое место, но обычной дорогой не успеть. Прошёл дождь! Я иду к пустыне, туда, где живут длиннорогие вай-вай, красные антилопы. Ты слышал о них? Такие быстрые, как ветер, и не показываются людям, а рога изогнуты вот так…

Взмахнув руками, она показала, как.

— После дождя у них на рогах распускаются цветы! Ты можешь представить? Я могу. Никто не видел, никто, никогда… нет, наверное, кто-то видел, иначе откуда все знают. Если найдёшь стадо вай-вай после дождя, будешь счастлив всю жизнь! А добудешь такой цветок, исполнится любое желание. Каменный человек, я пойду. Как вернусь, расскажу, что видела!

Протиснувшись мимо моих ног, она заспешила дальше, прихрамывая на камнях. Я тотчас забыл о ней. Я не удивился бы, осознав себя в другой раз тогда, когда мир опять изменится, когда и кости выросшей и состарившейся Нуру истлеют в земле, и никто, кроме меня, не будет помнить о ней. Но она вернулась.

— Видела! — воскликнула она, карабкаясь мне на колени. Лицо её осунулось ещё больше, а глаза горели. — Каменный человек, я видела цветы, я буду счастлива всю жизнь! Слушай…

Она коснулась меня ладонями, нахмурила брови.

— Бедный, наверное, ты давно ничего не видишь. Я почищу тебе глаза, можно? Тебе не больно? Вдруг больно, хоть ты и каменный. Но тогда тебе и от земли больно. Потерпи немножко, я её уберу. Вот так…

Она скребла пальцами и сосредоточенно дула. Мне было всё равно. Я мог видеть и без того.

— Почти как настоящий, — сказала она и прижалась к моей груди, но тут же запрокинула голову. — Ты знаешь, какая пустыня? Вся белая, а трава жёлтая, бледная, как расколоченное яйцо, и вот такие холмы!

Она изобразила рукой волнистую линию.

— Внизу синие и серые полосы, а макушки красные, как закат над морем. Я смотрела сверху. Прибежала, и нет никаких антилоп. Я думала, что заплачу, каменный человек. Знаешь, я почти никогда не плачу, но стало так обидно. Всё же я не ушла, а стала смотреть.

Она поёрзала на моих коленях, поджимая ноги, и, глядя в глаза, продолжила горячим шёпотом, как будто здесь нас могли подслушать:

— И представляешь? Вдруг песок шевельнулся. Это был не песок, а цветы, просто антилопы так тихонько лежали, что я и не разглядела их! Вай-вай красные, как полосы на холмах, рога тёмные, а цветы белые, и ещё листья, представляешь? Только они почти сразу убежали. Я спустилась, вдруг нашла бы цветок, но цветов не осталось. Я всё равно буду счастливой, раз такое увидела! Всю жизнь буду счастливой! А теперь мне пора, каменный человек.

Наверное, мои глаза, протёртые ею, и впрямь видели лучше. Я видел, как она морщится, неловко спускаясь и становясь на израненные ноги. Видел, что свет льётся сверху, а значит, прошла ночь.

Она помахала мне и ушла, эта Нуру, которая почти никогда не плачет. Убежала в свою жизнь, наивно веря, что всё тут же изменится из-за каких-то цветов, что там, по ту сторону ущелья, её уже ждёт счастье.

Тогда я и стал отмерять время вдохами.

Может, это не продлилось бы долго. Может, время, притихшее, как ветер, взметнулось бы опять, вихрясь у моих ног, наметая и снося поселения, меняя русла рек и осушая их, сдвигая горы. Я слишком устал, чтобы за чем-то следить. Чтобы ждать. Но как только ночи и дни начали сливаться в одно, она вернулась.

Я опять не заметил, как. Не знаю, долго ли она плакала, уткнувшись в мои колени. Но когда подняла лицо, глаза были уже сухими и злыми.

— Я видела цветы, — сказала она, — и ничего не поменялось. Только зря ходила. Меня били за то, что надолго ушла. Хорошо тебе, каменный человек: сидишь себе, не трудишься, и нет у тебя забот, где достать еду!

Нуру встала у стены рядом со мной и притихла. Я успел забыть, что она здесь.

— Нет, совсем нехорошо, — раздался тихий голос. — Ты видишь только этот тёмный камень, а слышишь только ветер. Бедный, ты не можешь уйти!

Я мог, только не хотел. Как не хотел и объяснять ей, почему это так. Мне было всё равно, где сидеть, всё равно, что я вижу. Моя грудь была слишком тяжела, чтобы дышать, и ноги слишком тяжелы, чтобы сделать шаг. Однажды я пришёл сюда, чтобы отдохнуть, и усталость никуда не делась.

Весь день она разбирала завал у моих ног, надеясь, что тогда я встану, и огорчилась, что это не помогло.

В следующий раз Нуру явилась с ведром морской воды.

— Посмотри! — сказала она, с трудом удерживая свою ношу двумя руками. — Видишь, небо отражается. Посмотри хоть так! Оно такое синее. Увидел?

И, опустив ведро, она поклонилась.

— Каменный человек, можно я тебя умою? Ты весь зарос землёй. Я осторожно, ладно?

Даже мысли в моей голове были тяжелы, как камни. Я истратил все силы, чтобы подумать: мне всё равно, и лучше умойся сама. Она не услышала.

Теперь мне нужно было отдохнуть, но она не отставала.

— Нюхай! — потребовала Нуру, возясь на моих коленях. В ладонях, сложенных лодочкой, поблёскивала вода. — Слышишь, как пахнет морем?

Пахло свободной водой, нагретой солнцем, и пылью. Нуру тёрла меня щёткой, старой щёткой с остатками волокон, съеденных работой и временем. Тёрла и ни на миг не замолкала.

— У скарпа длинные листья, — говорила она, держась за моё плечо. — Такие зелёные, что прямо синие, даже лиловые. Жёсткие, с острыми концами, почти как отцовский нож. Отец режет эти листья. Поно везёт их в большой двор — мы возили вместе, но теперь я большая и помогаю маме. Мы бьём листья сильно-сильно, промываем, и остаются волокна. Их нужно разложить, чтобы сохли, а потом чесать, убирать лишнее.

Нуру умолкла на мгновение, чтобы утереть пот со лба, размазав по лицу пыль и грязь, и опять заработала руками и языком.

— Из волокон братья делают верёвки и щётки — вот как эта, только новые, красивые, понимаешь? Эта — старая. Новые на продажу, их нельзя брать. Верёвки увозят за море. Ты знаешь, каменный человек, что в море плавают другие острова? Самый большой — Равдур, Разделённые земли. Говорят, там есть птицы на четырёх ногах, размером с антилопу, и белый лес. Если в него зайдёшь, то умрёшь. Там дома из дерева, а не из глины и тростника, и боги там другие, братья Великого Гончара. Наши верёвки и щётки там побывали, а мы — нет. Смешно, да? Однажды я тоже поплыву через море, вот увидишь.

Она стояла на моих бёдрах, покачиваясь, и то и дело привставала на носки. Её весёлое лицо то появлялось у моего подбородка, то исчезало, когда Нуру мочила щётку в ведре, зажатом между ног.

Обхватив меня за шею, она перешла к ушам и тёрла их старательно и долго. Я охотно ссадил бы её. Моё негодование поднималось волной, но волна слишком быстро теряла силу, и уже только пена щекотала мне пальцы, неспособная сдвинуть их с места. Тогда я смирился, как смиряются с ветром и водой с неба.

— Теперь и ты пахнешь, как море, — сказала Нуру, принюхавшись. — Почти как море. А раньше вонял, как плесневелый камень!

Я не поверил ей, но спорить не стал. Она спустилась и отошла, любуясь делом своих рук.

— Море — вон там, видишь, куда я показываю? Если бы только я могла тебя передвинуть! Всего три десятка шагов в ту сторону, и ты видел бы море. И корабли!

Нуру стояла, вытянув руку, тонконогая и серая, будто её валяли в пыли, а под пылью тёмная от солнца. Её лицо с потёками и следами размазанной грязи вдруг совсем изменилось: она улыбнулась, как улыбаются мечте. Маленькая, нелепая поделка из плохо обожжённой, растрескавшейся глины и спутанного комка волокон, подобранных Великим Гончаром из всякого сора — и светло-синие, чистые камни глаз.

— Корабли! — повторила она вдохновенно. — Ох, сколько всего знают мореходы! Я очень люблю их слушать, больше всего на свете. И почему не бывает женщин-мореходов? Я вырасту и уплыву, клянусь! Как можно сидеть на одном месте, когда в мире столько всего?

Тут глаза её наполнились слезами, и она, подбежав, обхватила мои колени.

— Я не оставлю тебя, не бойся! Бедный мой, ты столько сидел здесь один, ну как я тебя брошу? Я найму людей, чтобы подняли тебя на корабль, и мы увидим море, и Равдур, и острова, и Неведомое, где ещё никто не бывал. Мы сойдём на землю, сядем в крепкую повозку и поедем, и увидим всё, что только может быть на свете. А когда состаримся, будем сидеть в доме забав и рассказывать, что видели. Любой мореход умрёт от зависти, да?

Она заглянула мне в глаза и добавила убеждённо:

— Всё так и будет, потому что я видела, как у вай-вай цветут рога, и буду счастлива. Может, не сразу, но буду, и я никогда тебя не оставлю. Клянусь, никогда! Мы друзья теперь.

День был жаркий, и моё тело уже просохло, лишь у ступней осталась влага. Нуру вскарабкалась мне на колени, потёрла ногу о ногу, чтобы стряхнуть налипшую землю, и прижалась щекой к груди.

— Только я никому о тебе не расскажу. Вдруг они захотят тебя отнять? Сперва я вырасту… А что у тебя в руке, каменный человек?

Она вздохнула, трогая мою ладонь, сжатую в кулак, помолчала ещё немного и уснула, тёплая, лёгкая и хрупкая, как птица. И что-то тяжело, пугающе шевельнулось у меня внутри: то сердце подало голос. Оно уже забыло, как биться, и я о нём забыл.

Мы сидели так до сумерек. Потом, видно, тело моё остыло, и Нуру проснулась. Ойкнув, она сползла на землю, подхватила ведро, поклонилась мне и бросилась прочь.

Мои уши теперь, должно быть, разбирали звуки лучше, и когда она пришла в другой раз, я издалека слышал её торопливые, лёгкие шаги.

— Скучал? — улыбнулась она. — Я тоже, очень-очень! Но я не могу приходить каждый день. Вот, смотри.

Она без стеснения задрала край лохмотьев, служивших ей платьем, и показала ссадины на боку и ногах.

— Мы катались на верёвках, а столб упал. Хорошо, что Поно не задело. Мама так кричала, и отец кричал, и всем досталось: нельзя брать верёвки без спроса, они на продажу. Ты знаешь, как катаются на верёвках, каменный человек? Смотри.

Нуру подняла палец.

— Это столб. Его нужно хорошо вкопать, а к макушке привязать три верёвки с петлями из ткани, чтобы не давили. Надеваешь петлю на пояс, разбегаешься, — она расставила руки, — поднимаешь ноги и летишь! Тебе бы понравилось. Не знаю только, что за столб тебя выдержит. Может быть, мачта? Ты мог бы кружиться, пока мы плывём.

Я в жизни не слышал ничего глупее, а ведь я жил долго.

Сегодня она принесла уголь и принялась рисовать на скале, там, где я мог увидеть. На неровной каменной стене, растрескавшейся и серой, под тонкой рукой возникали холмы и линии.

— Это наше поселение, — объяснила Нуру. — Вот мой дом, видишь? У него круглые стены и крыша из соломы. Вот двор, где мы плетём верёвки, а это поле. Вот скарп, такие длинные зелёные ряды, они на самом деле ровные, это камень кривой. Тут ущелье: хорошая дорога, где можно ходить, и плохая, где камни падают на голову. Мы как раз там. Посмотри, это мы.

Она отошла на шаг, показывая мне узкие тела, руки-линии и круглые лица. На каждом — лишь один глаз.

— А вот море. Сейчас покажу тебе корабль.

И она вновь принялась за работу, напевая под нос:

— От баб одно лишь горе,

не верь им, мореход.

Едва уходишь в море,

она дружка зовёт…

Дальше говорилось, что это не беда, и в любой таверне найдётся утешение. Эта песня, плохо сложенная, была груба и годилась только для уст бродяги, перебравшего вина. Должно быть, Нуру в своей наивности не понимала половины слов.

Её корабль походил на растрёпанную вязанку хвороста. Частые полосы дощатого борта, выбившиеся прутья вёсел и снастей.

— Вот мореходы, — сказала Нуру, старательно выводя тонкие фигуры с мачту ростом. — А вот мы с тобой.

Корабли, как я и думал, были просто длинными лодками. Люди делали такие раньше, делают и теперь. Значит, они научились переплывать море. Нуру что-то говорила о том прежде, но я не прислушивался.

— Неужели ты правда не сходишь с места, каменный человек? — спросила она. — Никогда-никогда? Даже если никто не видит? А если я закрою глаза, шевельнёшься?

И она закрыла лицо руками, но сквозь растопыренные пальцы я видел блеск её глаз. Нуру устала ждать, притопнула ногой и отвела ладони.

— Ну чего боишься? Я и так знаю, что ты живой! — сказала она, надув губы. На лбу её теперь чернели угольные следы пальцев.

Она ещё рисовала, пока не извела уголь: всё больше корабли, и море, и шилоносов с острыми мордами. Один такой, сказала Нуру, может проткнуть борта, как игла — рыхлую ткань, и все пойдут ко дну, но мореходы не боятся.

— Когда они причаливают, наши мужчины спускают груз на берег. За это хорошо платят. И отец ходит, смотри, вот он, а вот мои братья: это Нгуву, а это Ндани. Женщинам и детям туда нельзя, но вот, видишь, это кустарник на холме у дороги, а это я и Поно.

Нуру провела рукой под носом, оставив след, и показала выше.

— А тут груз уже достали и уложили на телеги, и мужчины пошли в дом забав. Вот мама: она сердится, потому что отец всё, что выручил, сменяет на вино, ещё и братьев с собой потащил. Она не может войти в мужскую половину, потому стоит у двери и громко кричит.

Нуру потёрла чёрный кружок рта, чтобы он стал ещё шире.

— Наконец, она пошлёт Поно, но он маленький и никого не уведёт. Поно дадут вина, и ему будет плохо всю ночь. Вот, смотри, я приглядываю за ним. Мы всё равно не могли бы спать, ведь мама кричит на отца и братьев. Наутро они возьмут заготовленные щётки и верёвки и понесут мореходам. В этот раз мы с Поно обязательно пойдём. Мама будет кричать и торговаться: «У меня дети малые в обносках ходят, кормить нечем», а пока она кричит, мы можем смотреть на корабли. Мореходы усмехаются — ты бы их видел!

Нуру вскинула подбородок, расправила плечи и продолжила, сверкая глазами:

— Великий Гончар слепил их крепкими, хорошо обжёг, а потом над ними работали ветер и море. Они сильные, ловкие, ничего не боятся! За щётки и верёвки дают много зерна, а потом, смотри, опять сманивают отца в дом забав. И мама опять кричит — зерно она забрала, но он наделает долгов, и много придётся отдать. Она винит отца, а я его понимаю. Мореходы приносят море с собой — не то жёлтое море, что у нашего берега, а другое, тёмное и суровое. И песни у них особенные, а истории звучат как небыль, и хочется слушать снова и снова. Я тебе спою.

И она негромко запела.

Её чистый голос летел меж серых стен ущелья, и я слушал его, а слов замечать не хотел. То были песни о неверных женщинах, и о резне в прибрежных тавернах, о том, как убивали за бутыль вина. Нуру пела, сидя у моих ног и прикрыв глаза, пока не охрипла.

— Мне пора, каменный человек, — наконец, сказала она, поднимаясь, и поклонилась. — Я ещё приду.

Она ушла, и со мной остались её рисунки на стене напротив, кривые линии, пятна и случайные отпечатки рук. Я смотрел — и видел бескрайнее море, и корабли, тихо спящие у берега, поселение и огни в доме забав. Я смотрел — и слышал голоса, грубые и хриплые, и пьяный смех, и стук кружек. Я видел, как Нуру пробирается к дороге, чтобы с холма посмотреть на причал и мореходов, как она прячется в кустарнике, будто птица. И так же, будто птице, хотелось ей за море.

Свобода, мир! У меня было время, и были силы, но хотел ли я когда-то увидеть мир? Я не помнил. Может быть, давно. Нет, я не помнил.

Нуру пришла опять, и пришла ещё, и ещё. Она приносила мне сказки о далёких чужих берегах, где у дорог стояли каменные боги, сделанные людьми.