Русские сказки в ранних записях и публикациях (XVI—XVIII века)

Царь весьма осердился, услыша о таком дурном его ремесле, и говорил потом к своим боярам и думным дьякам: «Господа мои! Чем присоветуете мне наказать сего вора Семиона, и скажите, какою казнию казнить его должно?» — «Ваше величество! — сказали ему все они, — на что его казнить? Может быть, он вор с именем, и такой, который в случае будет вам надобен». — «Да почему это?» — спросил царь. «А вот потому, что ваше величество уже десятый год как достаете себе в супруги царевну Елену Прекрасную, а достать не можете, и притом много силы и войска потеряли и множество казны и прочего издержали, а этот Семион-вор, может быть, царевну Елену Прекрасную вашему величеству как-нибудь украдет». Царь на то им сказал: «Друзья мои, вы правду мне говорите». Потом обернулся он к Семиону-вору и ему сказал: «Что, Семион, можешь ли ты съездить за тридевять земель в тридесятое государство и украсть мне царевну Елену Прекрасную, а я в нее весьма крепко влюблен, и ежели ты мне ее украдешь, то я тебе сделаю великое награждение». — «Это наше дело, ваше величество, — отвечал седьмой Семион, — и я вам ее, ежели только прикажете, украду». — «Не только чтобы тебе приказывать, — сказал ему царь, — но я еще о том и прошу; и теперь не медли больше при дворе моем и бери себе силы войска и золотой казны, сколько тебе надобно». — «Мне ни силы твоей, ни войска, ни золотой казны не надобно. Отпусти нас всех братьев вместе, а я тебе царевну Елену Прекрасную достану, без того ж нельзя». Царю не хотелось со всеми Семионами расстаться, однако хотя то и жалко ему было, но принужден был отпустить их всех вместе.

Между тем кузница на царском дворе была состроена, и большой Семион сковал железный столб до самого неба, а другой Семион взлез по тому столбу на самый верх и смотрел в ту сторону, где было государство отца царевны Елены Прекрасной, и после закричал он с вершины столба царю Адору: «Ваше величество! Как за тридевять земель в тридесятом государстве царевна Елена Прекрасная сидит под окошечком, и у ней из косточки в косточку мозжечок переливается». Тогда царь еще больше красотою ее прельстился и потом вскрикнул к Семионам громким голосом: «Друзья мои! Отправьтесь в путь как можно скорее, ибо я не могу жить без царевны Елены Прекрасной!» Почему большой Семион сковал третьему Семиону топор, а пятому — ружье; и после того взяли с собою несколько хлеба на дорогу, а Семион-вор взял с собою кошку, и потом пошли в путь свой. Кошку же ту Семион-вор так к себе приручил, что она везде за ним бегала, как собака, и ежели когда он останавливался на дороге или в ином каком месте, то та кошка становилась на задние лапы, а потом терлась около его и мурныкала.

И так, шли они путем-дорогою несколько времени и, наконец пришли к морю, чрез которое надобно было им переехать, а не на чем. Они ходили долго по морскому берегу и искали какого-нибудь дерева, чтоб сделать себе судно, и после нашли один дуб превеликий. Третий Семион взял свой топор и срубил тот дуб по самый корень, а потом по нем же тяп да ляп — тотчас сделал корабль, который стал быть оснащен, а в корабле очутились разные драгие и драгоценные товары. Все Семионы сели на тот корабль и поплыли в путь, и чрез несколько месяцев прибыли благополучно в то место, в которое им надобно было. Как скоро въехали они в корабельную пристань, тотчас бросили якорь.

На другой день Семион-вор взял свою кошку и пошел в город и, пришедши к царскому дворцу, остановился против окон царевны Елены Прекрасной; в то же самое время кошка села на задние лапы, а потом начала около его тереться и мурныкать. Надобно ж знать, что в том государстве совсем не знали и не слыхивали, что есть за зверь кошка. Царевна Елена Прекрасная в то самое время сидела под окошечком и, увидя кошку, тотчас послала своих нянюшек и мамушек, чтоб спросить у Семиона, что то был за зверек, что не продаст ли он его и что ежели продаст, то какую за него просить цену? Нянюшки и мамушки тотчас выбежали на улицу и спрашивали Семиона именем царевны Елены Прекрасной: «Какой это у тебя зверек, и не продашь ли ты его?» Семион на то им отвечал: «Государыни мои! Извольте доложить ее величеству Елене Прекрасной, что этот зверек называется кошкою и что я его не продаю, а ежели ее высочество пожелает этого зверька иметь у себя, то я оного ей дарую без всякой платы». Нянюшки и мамушки тотчас побежали в палаты и донесли о том ей, что от Семиона слышали. Царевна же Елена Прекрасная обрадовалась чрезвычайно, то услыша, и выбежала сама из палат и спрашивала Семиона, не продаст ли он кошки? Семион и ей сказал: «Ваше высочество! Я сию кошку не продаю, а если она вам угодна, то я ее вам дарую». Царевна, взяв кошку к себе на руки, пошла в палаты, а Семиону приказала идти за собою. Когда они пришли в палаты, царевна пошла к своему батюшке царю Саргу, и показала ему кошку, и сказала, что ей подарил некакой чужестранец. Царь, увидя такого чудного зверька, весьма обрадовался и приказал призвать к себе Семиона-вора. Когда же он к нему пришел, то царь хотел его наградить казною за кошку, но как Семион не хотел принять от него ничего, то царь ему сказал: «Друг мой! Живи покуда в моем доме, и между тем временем кошка при тебе лучше может привыкнуть к моей дочери». На сие Семион также не согласился и сказал царю: «Ваше величество! Я бы с радостию великою мог жить в вашем доме, когда бы не было у меня корабля, на котором я в ваше государство приехал и который препоручить мне некому, а ежели прикажете мне, то я буду ходить к вашему величеству всякий день и стану кошку приучать к вашей любезной дочери».

Итак, царь приказал Семиону, чтоб ходил он к нему всякий день. Семион начал ходить к царевне Елене Прекрасной, и в некоторый день он ей сказал: «Милостивая государыня, ваше высочество! Я уже давно к вам хожу, а вижу, что вы никуда прогуливаться ходить не изволите; хотя бы ко мне на корабль пожаловать изволили, а я бы показал вам такие дорогие парчи и прочие товары, которых вы никогда еще не видывали». Царевна тотчас пошла к своему батюшке и начала проситься погулять на корабельную пристань. Царь ее отпустил и сказал, чтоб она взяла с собою нянюшек и мамушек. Царевна тотчас взяла нянюшек и мамушек и пошла с Семионом. Как скоро пришли они на корабельную пристань, то тотчас Семион просил царевну на свой корабль, а когда она на оный вошла, то Семион-вор и прочие его братья начали царевне показывать разные товары. После того Семион-вор сказал Елене Прекрасной: «Ваше высочество! Теперь извольте приказать своим нянюшкам и мамушкам сойти с моего корабля, потому что я хочу вам показать такие дорогие товары, которых не должны они видеть». Царевна тотчас приказала своим нянюшкам и мамушкам сойти с корабля, а как скоро сошли, то в то же самое время Семион-вор велел тихонько своим братьям отрубить якорь и пуститься в море на всех парусах, а сам между тем начал царевне развертывать некоторые товары, из которых и подарил ее некоторыми.

Времени прошло уже часа с два, как он показывал царевне свои товары, и наконец она ему сказала, что ей время уже и домой идти потому, что царь, ее отец, дожидаться ее будет обедать. Потом вышла она из каюты и видит, что корабль на ходу и что берегов уже совсем почти не было видно. Тогда она, ударив себя в грудь, вдруг оборотилась лебедем и полетела. Пятый Семион взял тотчас свое ружье и подстрелил лебедя, а шестой Семион и до воды ее не допустил и принес ее опять на корабль, где царевна стала по-прежнему девицею. Нянюшки же и мамушки, которые стояли на корабельной пристани, увидя, что корабль отвалил от берега и с царевною, тотчас бросились все к царю и пересказали ему о том Семионовом обмане. Царь тогда ж нарядил целый флот за ними в погоню, и когда тот флот начал нагонять Семионов корабль гораздо близко, тогда четвертый Семион взял свой корабль за нос и увел его в подземное государство. Когда же корабля совсем не стало видно, то флот, увидя, как оный ушел на дно, думал, что корабль потонул и с царевною Еленою Прекрасною, почему и возвратился назад и донес царю Саргу, что Семионов корабль и с Еленою Прекрасною потонул. Семионы же, прибыв благополучно в свое государство, вручили царевну Елену Прекрасную царю Адору, который за такую великую Семионов услугу отпустил их всех на волю и дал им довольно злата и серебра и драгоценного каменья, а сам женился на прекрасной Елене и жил с нею многие лета благополучно и мирно.

26

Сказка о Игнатье-царевиче и о Суворе-невидимке мужичке

В некотором государстве был царь, по имени Сунбул, у него был один только сын Игнатий-царевич. У Игнатия-царевича был дядька, который за ним ходил и разуму учил, и у того дядьки был сын, который с Игнатием-царевичем всегда вместе игрывал, потому что оба они были во младенчестве.

В один день, когда они играли, Игнатий-царевич вышиб нечаянно камушком глаз дядькину сыну, и с тех самых пор дядька начал на Игнатия-царевича иметь превеликую злобу, и думал, как бы его извести. Когда Игнатий-царевич вошел несколько в возраст, то дядька его наговаривал царю Сунбулу на него всякие небылицы и, наконец, сказал, будто Игнатий-царевич похваляется съездить за тридевять земель в тридесятое государство и достать яблоков моложавых, которые от всякой болезни пользу делают. Царь Сунбул, услыша от дядьки о тех чудных яблоках, весьма их у себя иметь захотел, потому что царица, его супруга, была в тяжкой болезни. Он велел призвать к себе Игнатия-царевича, и когда он к нему пришел, то царь ему сказал: «Любезнейший мой сын, Игнатий-царевич! Я слышал, что ты на стороне похваляешься съездить за тридевять земель в тридесятое государство и хочешь достать яблоков моложавых; то поезжай же ты туда, я даю тебе мое родительское благословение». Игнатий-царевич ему сказал, что он сим вовсе не хвастал; однако царь ему сказал, что ежели он яблоков не достанет, то велит его казнить злою смертию. Игнатий-царевич пошел от отца своего с великою кручиною и, пришедши в конюшню, начал выбирать себе доброго коня, и выбирал вот как: когда он положит на коня руку и конь падет на колени, то тот конь ему не годился. Итак, ходил Игнатий-царевич по всем стойлам, однако не мог найти себе коня по мысли, и пошел с царского двора весьма кручинен.

Когда он шел по улице с заплаканными глазами, попалась ему навстречу старуха и ему сказала: «Что ты, Игнатий-царевич, ходишь кручинен? Скажи мне свою кручину, авось либо я тебе помогу». Игнатий-царевич ей молвил: «Как мне, бабушка, не кручиниться! Посылает меня мой батюшка за тридевять земель в тридесятое государство доставать яблоков моложавых, и я не могу себе найти доброго коня по мысли». — «Ах! Ты гой еси, младой юноша, Игнатий-царевич, — сказала старуха, — есть в чистом поле каменная гора, поди ты туда и увидишь в той горе дверь железную, и за той дверью еще будет одиннадцать дверей железных же, и все те двери заперты двенадцатью замками железными, и за теми дверьми есть конюшня, а в той конюшне стоит добрый конь ровно тридцать лет, и на том коне ездил покойник дедушка твой, а батюшка твоего батюшки, отбей ты те двери, то и коня получишь, а лучше того коня нигде тебе не сыскать будет». Игнатий-царевич поклонился старухе и пошел в чистое поле к каменной горе, и, пришедши туда, сбил двенадцать замков железных, и отпер все двери, вошел в конюшню и увидел доброго коня богатырского и всю сбрую богатырскую. Он оседлал коня и надел на себя весь богатырский убор, выехал в чистое поле попробовать проворство доброго коня своего...

Он ездил по мхам, по болотам, по горам и по водам, и тот конь весьма ему полюбился, и приехал к царю Сунбулу, взял у него родительское благословение, также и от матери своей царицы Бендулы взял благословение, а потом поехал куда глаза глядят, потому что не знал дороги, куда ехать надобно. И ехал он, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, и приехал он к избушке, и та избушка стоит к лесу передом, а к нему задом. Игнатий-царевич сказал: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом». Избушка тотчас поворотилась и стала к нему передом. Игнатий-царевич в нее вошел и увидел там Егу-Бабу. Ега-баба закричала: «Как доселева русского духу слыхом не слыхано, а ныне русский дух в очью совершается, зачем ты, Игнатий-царевич, сюда приехал, сюда ворон и костей не занашивал?» — «Глупая ты, старая баба, — сказал ей Игнатий-царевич, — ты прежде напой меня, доброго молодца, и накорми, да тогда спрашивай». Ега-Баба тотчас его накормила и напоила, и спать положила, и начала спрашивать: «Куда ты, Игнатий-царевич, едешь и в которую дальну сторонушку, и волею или неволею?» — «Сколько волею, а вдвое того неволею, — отвечал он, — послал меня мой батюшка за тридевять земель в тридесятое государство достать яблоков моложавых». — «О! Игнатий-царевич, — молвила Ега-Баба, — далеко еще тебе ехать, однако молись богу и ложись спать, утро вечера мудренее». Поутру, лишь чуть стало рассветать, Ега-Баба начала будить Игнатия-царевича: «Вставай, Игнатий-царевич, пора тебе, доброму молодцу, в путь ехать». Игнатий-царевич встал, умылся, оделся, богу помолился и на все четыре стороны поклонился, оседлал своего доброго коня и стал прощаться с Егою-Бабою. Ега-Баба ему сказала: «Прощай, Игнатий-царевич, вот тебе шарик, возьми его, и когда выедешь в чистое поле, брось этот шарик на землю, и куда он покатится, то и ты туда же за ним поезжай. И после приедешь ты к моей середней сестре, может быть, она тебе скажет, как достать яблоков моложавых».

Игнатий-царевич выехал в чистое поле и бросил шарик; шарик покатился, а Игнатий-царевич за ним поехал, и приехал к другой избушке, и та избушка стояла к лесу передом, а к нему задом. Игнатий-царевич сказал: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом». Избушка тотчас повернулась к нему передом, и он в нее вошел, и увидел там другую Егу-Бабу, которая сказала: «Как доселева русского духу слыхом не слыхано, а ныне русский дух в очью совершается, зачем ты, Игнатий-царевич, сюда приехал, здесь ворон и костей не занашивал?» — «Глупая ты, старая баба, — сказал ей Игнатий-царевич, — ты прежде меня, доброго молодца, напой да накорми и тогда уже спрашивай». Ега-Баба его накормила, напоила, в бане выпарила и спать положила, и стала спрашивать: «Зачем ты, Игнатий-царевич, сюда заехал, волею или неволею?» — «Сколько волею, а вдвое того неволею, послал меня батюшка за тридевять земель в тридесятое государство доставать яблоков моложавых». — «О! Игнатий-царевич, — молвила Ега-Баба, — далеко еще ехать, однако молись богу и ложись спать, утро вечера мудренее». Поутру, лишь чуть стало рассветать, Ега-Баба начала будить Игнатия-царевича: «Вставай, Игнатий-царевич, пора тебе, доброму молодцу, в путь ехать». Игнатий-царевич встал, умылся, оделся, богу помолился и на все четыре стороны поклонился, оседлал своего доброго коня и стал прощаться с Егою-Бабою. Ега-Баба ему сказала: «Прощай, Игнатий-царевич, вот тебе мячик, возьми его и брось на землю, и куда он покатится, туда и ты поезжай, он тебя доведет до большой моей сестры, и она тебе скажет, как достать яблоков моложавых».

Игнатий-царевич выехал в чистое поле и бросил мячик; он покатился, а Игнатий-царевич за ним поехал и приехал к третьей избушке; та избушка стояла к лесу передом, а к нему задом. Он сказал: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом». Избушка тотчас повернулась к нему передом, и он в нее вошел, и увидел Егу-Бабу гораздо тех старее. Ега-Баба сказала: «Как доселева русского духу слыхом не слыхано, а ныне русский дух в очью совершается. Зачем ты, Игнатий-царевич, сюда заехал, здесь ворон и костей не занашивал?» — «Глупая ты, старая баба, — сказал он ей, — ты прежде меня, доброго молодца, напой да накорми, и тогда спрашивай». Ега-Баба его напоила, накормила, в бане выпарила и спать положила, и стала спрашивать: «Зачем ты, Игнатий-царевич, сюда заехал, и волею или неволею?» — «Сколько волею, а вдвое того неволею, — сказал он.— Послал меня мой батюшка за тридевять земель в тридесятое государство достать яблоков моложавых». — «О! Теперь недалек путь тебе ехать, однако молись богу и ложись спать, утро вечера мудренее». Поутру, лишь чуть стало рассветать, Ега-Баба начала будить Игнатия-царевича: «Вставай, Игнатий-царевич, пора тебе, доброму молодцу, в путь ехать». Игнатий-царевич встал, умылся, оделся, богу помолился и на все четыре стороны поклонился, оседлал своего доброго коня и начал прощаться с Егою-Бабою. Ега-Баба ему сказала: «Прощай, Игнатий-царевич, вот тебе клубочек, возьми его, и когда выедешь в чистое поле, брось клубочек на землю, и куда покатится, туда и ты поезжай, и как ты приедешь к белой каменной стене, то разъяри своего доброго коня и перескочи чрез стену, то очутишься ты у ворот того сада, где растут яблоки моложавые, и у тех ворот прикованы два льва свирепые, и когда те львы не станут впускать в сад, то брось им по части мяса, которое возьми с собою, и как они утолят свой голод, то и тебя в сад пропустят».

Игнатий-царевич простился с Егою-Бабою и поехал в путь свой, и когда выехал в чистое поле, то бросил клубочек; клубочек покатился, а Игнатий-царевич за ним поехал. И ехал он, близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли, низко ли, высоко ли, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, и приехал к белой каменной стене и начал коня своего разъяривать, бил его по крутым бедрам, а конь осержается, от земли отделяется, подымается выше лесу стоячего, что пониже облака ходячего, и, разбежавшись, перескочил через каменную стену. Когда он начал подходить к садовым воротам, то два льва не пускают его в сад, а Игнатий-царевич бросил им по части мяса, тогда и львы его пропустили. Он нарвал яблоков моложавых, сколько ему было надобно, и вышел из саду и сел на своего доброго коня, и перескочил назад чрез стену, и поехал в свое государство.

Когда он приехал к отцу своему на широкий двор, то царь Сунбул вышел из своих царских палат и принимал Игнатия-царевича за белые руки, целовал его во уста сахарные и повел его в палаты белокаменные к своей супруге, а его матери. Игнатий-царевич отдал отцу своему яблоки моложавые, и царь Сунбул несказанно был рад, что получил их. Тогда царь Сунбул отдал те яблоки супруге своей и велел ей скушать для здравия; но царица все их скушала, однако легче ей нимало не было. Тогда дядька Игнатия-царевича опять стал царю Сунбулу наговаривать, будто бы Игнатий-царевич похвалялся съездить за тридевять земель в тридесятое государство и достать живой воды и мертвой; и теми-де водами ежели спрыснуть больного человека, то он будет здрав. Царь Сунбул, услыша от дядьки, тотчас велел призвать к себе Игнатия-царевича и ему говорил сии слова: «Любезнейший мой сын Игнатий-царевич! Я слышал, что ты на стороне похваляешься съездить за тридевять земель в тридесятое государство и достать живой воды и мертвой, так поезжай же ты туда, я даю тебе родительское мое благословение». Игнатий-царевич ему отвечал, что он никому тем не похвалялся, но царь Сунбул не слушал его отговорок и велел ему ехать.

Игнатий-царевич взял у отца своего и у матери благословение и поехал на том же коне, и ехал он, долго ли, коротко ли, и приехал к той же избушке, в которой живет большая сестра Ега-Баба. Избушка стояла к лесу передом, а к нему задом, то Игнатий-царевич ей сказал: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом». Тотчас избушка к нему передом повернулась, и он в нее вошел. Ега-Баба ему сказала: «Игнатий-царевич, зачем ты опять ко мне приехал?» — «Глупая ты, старая баба, — сказал ей он,— ты прежде меня, доброго молодца, напой да накорми и тогда уже спрашивай». Ега-Баба накормила его и напоила, и в бане выпарила, и стала спрашивать: «Зачем ты, добрый молодец, опять ко мне приехал, скажи мне, авось я тебе помогу в твоей нужде?» — «Бабушка, — сказал ей Игнатий-царевич, — послал меня мой батюшка за тридевять земель в тридесятое государство доставать живой воды и мертвой». — «Тебе ехать недалеко, — молвила Ега-Баба, — однако утро вечера мудренее, молися богу и ложись спать». Поутру, лишь чуть стало рассветать, Ега-Баба начала Игнатия-царевича будить: «Вставай, Игнатий-царевич, пора тебе, доброму молодцу, в путь ехать». Игнатий-царевич встал, умылся, оделся, богу помолился, на все четыре стороны поклонился и, оседлав своего доброго коня, начал с Егою-Бабою прощаться. Ега-Баба ему сказала: «Добрый путь тебе, доброму молодцу, вот тебе два пузырька: один для живой воды, а другой для мертвой, а еще вот клубочек, и когда ты выедешь в чистое поле, то брось клубочек на землю, и куда он покатится, то туда и ты поезжай, и когда приедешь ты к белой каменной ограде, то разъяри своего доброго коня и перескочи через ту ограду, и когда перескочишь, то увидишь там под зеленым дубом два колодца, в одном колодце живая вода, а в другом мертвая, и у того дуба прикованы два тигра, и когда те тигры не будут тебя пускать черпать из колодцев воды, то ты налей им из ручья воды, и когда они утолят свою жажду, то и тебе дадут черпать воду из колодцев».

Игнатий-царевич простился с Егою-Бабою и поехал в путь, и когда выехал в чистое поле, бросил клубочек на землю; клубочек покатился, а он за ним поехал. И ехал он, долго ли, коротко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, и приехал он к белой каменной ограде, и начал коня своего разъяривать: он бил его по крутым бедрам, и конь осержается, от земли отделяется, подымается выше лесу стоячего, что пониже облака ходячего, и перескочил через каменную ограду, и увидел под зеленым дубом двух тигров, и те тигры не пускают его из колодцев воду черпать. Игнатий-царевич по сказанному, как по писанному, принес тиграм из ручья воды, и когда они утолили жажду, то и Игнатия-царевича к колодцам подпустили. Игнатий-царевич налил в один пузырек живой воды, а в другой мертвой, и сел на своего доброго коня, и перескочил через ограду, и поехал во свое государство.

Когда он приехал к отцу своему на широкий двор, царь Сунбул вышел из своих царских палат, встретил Игнатия-царевича, целовал его во уста сахарные и брал его за белые руки, и повел в палаты белокаменные. Игнатий-царевич отдал отцу своему пузырьки с живою водою и мертвою, и царь Сунбул весьма был рад, что получил те воды. Царь Сунбул отдал пузырьки супруге своей и велел ей, чтоб она живою водою прыскала себе тело, и царица всю ту воду на себя испрыскала, однако не было ей легче. Тогда дядька Игнатия-царевича начал на его опять царю Сунбулу наговаривать, будто бы Игнатий-царевич хотел съездить за тридевять земель в тридесятое государство и достать человека-невидимку, которого зовут Сувор-мужичок, и тот-де невидимка горазд лечить всякие болезни. Царь Сунбул призвал к себе Игнатия-царевича и ему сказал: «Любезнейший мой сын, Игнатий-царевич! Слышал я, что ты на стороне похваляешься съездить за тридевять земель в тридесятое государство и достать Сувора-мужичка невидимку, то поезжай же ты туда, я тебе даю мое родительское благословение». Игнатий-царевич сказал своему отцу, что он никому о том не хвастал, однако царь Сунбул не принял от него никаких отговорок и велел ехать.

Игнатий-царевич взял от отца своего и от матери благословение, поехал в путь на том же коне, и ехал он, долго ли, коротко ли — неизвестно, и приехал к той же избушке, где живет большая сестра Ега-Баба, Игнатий-царевич в нее вошел и увидел Егу-Бабу. Она его начала спрашивать: «Зачем ты, Игнатий-царевич, опять ко мне приехал?» — «Глупая ты, старая баба,— молвил он, — ты прежде меня, доброго молодца, напой да накорми и тогда уже спрашивай». Ега-Баба тотчас напоила и накормила, и в бане выпарила, и стала спрашивать: «Зачем ты, добрый молодец, опять сюда заехал, скажи мне, авось либо я тебе в чем и помогу?» Игнатий-царевич ей отвечал: «Послал меня мой батюшка за тридевять земель в тридесятое государство достать Сувора-мужичка невидимку». — «О! Игнатий-царевич, — сказала Ега-Баба, — далече еще тебе ехать и опасно его доставать тебе, однако молися богу и ложись спать, утро вечера мудренее». Поутру, лишь чуть стало рассветать, Ега-Баба начала будить Игнатия-царевича: «Вставай, Игнатий-царевич, пора тебе, доброму молодцу, в путь ехать». Игнатий-царевич встал, умылся, оделся, богу помолился и на все четыре стороны поклонился, оседлал своего доброго коня и начал с Егою-Бабою прощаться. Ега-Баба ему сказала: «Прощай, Игнатий-царевич, вот тебе клубочек, возьми его и брось на землю и куда он покатится, то туда и ты поезжай, и как приедешь ты до палат белокаменных и въедешь на двор, то коня своего поставь в заднюю конюшню, а сам поди в палаты белокаменные и пройди два покоя, а в третьем покое сядь за печку и дожидай, к тебе приедут прежде двенадцать молодцев и все в малиновых кафтанах, напьются, наедятся и уйдут. После их приедут еще двенадцать молодцев в голубых кафтанах, и те напьются, и наедятся, и уйдут, а после тех еще приедут двенадцать молодцев в смурых кафтанах, напьются, наедятся и уедут, то тогда ты выдь из-за печки и сядь за стол и скажи: «Сувор-мужичок, дай мне попить и поесть». Тогда Сувор-невидимка наставит тебе на стол всякого кушанья, и после, как ты покушаешь, зови Сувора с собою, он тебе в том не откажет, потому что худо ему жить у тех молодцев».

Игнатий-царевич простился с Егою-Бабою и поехал в путь, и когда выехал в чистое поле, бросил клубочек на землю, и клубочек покатился, а Игнатий-царевич за ним поехал. И ехал он, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли — неизвестно, и приехал к палатам белокаменным, и, выехав на широкий двор, поставил коня своего в заднюю конюшню, и насыпал ему белой ярой пшеницы, и налил чистой ключевой воды, а сам пошел в палаты белокаменные, и в третьем покое сел за печкою. Лишь только он уселся, как вдруг пришли двенадцать молодцев в малиновых кафтанах и, севши за стол, закричали: «Сувор, дай нам попить да поесть». Сувор-невидимка тотчас их всех накормил и напоил, и те молодцы ушли. После пришли молодцы в голубых кафтанах и так, как и первые, напились и наелись и ушли, а после тех пришли двенадцать молодцев в смурых кафтанах, напились, наелись и ушли. Тогда Игнатий-царевич вышел из-за печки, и сел за стол, и сказал: «Сувор-мужичок, дай мне, доброму молодцу, попить да поесть». Сувор тотчас собрал на стол и наставил всякого кушанья, и когда Игнатий-царевич напился и наелся, сколько ему хотелось, то начал Сувора звать с собою. «Ах! Ты, добрый молодец, Игнатий-царевич, — сказал ему Сувор-мужичок, — я радехонек идти с тобою, потому что мне здесь житье весьма худо и тяжко от тех молодцев, которых ты сам видел; и ежели ты меня хочешь взять с собою, то поезжай поскорее, а я от тебя не отстану, и когда тебе я понадоблюсь, то скажи только: „Ах! Где-то мой Сувор-мужичок?“ — то я тотчас тебе откликнусь». Игнатий-царевич вышел из палат и, выведши своего доброго коня из конюшни, сел на него и поехал в путь.

Он ехал несколько времени, увидел подле дороги превеликий сад, и в том саду были все дорогие деревья, Игнатий-царевич тут сказал: «Ах! Где-то мой Сувор-мужичок?». Тогда откликнулся ему невидимка, и спросил: «Зачем ты, Игнатий-царевич, меня спрашиваешь?» — «Мне хочется в этот сад заехать, — сказал ему Игнатий-царевич, — и там отдохнуть». — «Пожалуй, поезжай, — ответил Сувор, — только не кушай винограду, который в саду растет, а также не ложись на постелю, которая в саду стоит под тенью, а то худо тебе будет, и в ту пору и я тебе не помогу». Игнатий-царевич пошел в сад, а коня своего пустил по траве. Когда он ушел в сад, и гулял в нем весьма долго, и увидел виноградное дерево, на котором растет виноград самый крупный. Игнатию-царевичу весьма захотелось того винограду отведать, и он забыл заповедь Суворову, и сорвал две виноградные ягодки и скушал, и вдруг после того захотелось ему спать. Он увидел под тенью одного кудрявого дерева кровать, которая усыпана была разными цветами, и лег на ту кровать, и лишь только что на нее лег, то вдруг провалился сквозь землю, и летел он под землею ровно три дни и три ночи, и когда почувствовал, что лежит уже на месте, тогда он отдыхал целые сутки, потому что отшиб себе обе руки и ноги.

Когда он встал с места, на котором лежал, и пошел куда глаза глядят, и шел он три дни, и вспомнил про Сувора-невидимку, и сказал: «Ах! Где ты мой Сувор-мужичок?» Но Сувор ему уж не откликается. И пошел Игнатий-царевич в великой кручине, и попался ему на поле пастух, и спрашивал он пастуха: «Друг мой, скажи мне, пожалуй, чье это государство?» Пастух ему сказал: «Это подземельное государство, а владеет им царь Мидор». Игнатий-царевич его спросил, далеко ли ему идти до дворца царя Мидора, и когда пастух ему указал, в которую сторону идти надобно, тогда он туда и пошел и, пришедши к царю Мидору, сказал о себе, что он пришел из царства Сунбула-царя и что он сын того царя Сунбула, и что зовут его Игнатием-царевичем. Царь Мидор премного был рад, что пришел к нему русский царевич.

У царя Мидора было три дочери, и меньшая из них была несказанная красавица, которая называлась Хитрою. Царь Мидор начал с Игнатием-царевичем советовать, чтоб взял за себя любую его дочь из трех. Игнатий-царевич до крайности распалился любовию к прекрасной царевне Хитре, и сказал царю Мидору, что он охотно желает вступить в брак с меньшею его дочерью. Царь Мидор весьма обрадовался, что Игнатий-царевич хочет жениться на его дочери, и тотчас приказал сотворить пир велик; а как у царя не пиво варить, не вино курить, потому что все всегда в запасе есть, то тотчас веселым пирком да и за свадебку. И когда Игнатий-царевич женился на царевне Хитре, то после свадьбы их было веселие великое целый месяц. Игнатий-царевич, пожив у тестя своего полгодичное время, начал помышлять, как бы ему выехать на святую Русь и повидаться с своим отцом и с матерью. Он советовал о том с своею вселюбезнейшею супругою, царевною Хитрою, и она ему сказала, чтобы он просил о том дозволения у ее родителя, а у своего тестя, и когда он отпустит, то она знает уже, как из подземельного государства выбраться. Игнатий-царевич пошел к своему тестю и начал у него проситься: «Милостивый государь мой батюшка! Отпусти ты меня на малое время повидаться с моими родителями, они теперь при глубокой старости находятся». — «Хотя мне и великая будет кручина с тобой расставаться, — сказал ему царь Мидор, — однако поезжай с богом и с моею дочерью, а твоею женою, вместе. И вот я благословляю тебя сею подзорною трубочкою, она тебе в случае поможет, и вот как: когда на тебя нападет какой неприятель, то ты посмотри в один конец сей трубочки, тогда увидишь перед собою великое войско со всеми начальниками и предводителями, и они все тебе покорны будут, и хоть какую великую силу побить могут, а потом, когда тебе в них более нужды не будет, то посмотри в другой конец сей трубочки, тогда все твое войско вберется опять в сию трубочку». Игнатий-царевич, взяв от тестя своего подзорную трубочку, пошел к своей супружнице и сказал ей, что царь Мидор их обоих отпустил. Царевна Хитра сказала тогда Игнатию-царевичу: «Любезный мой друже и приятель Игнатий-царевич! Возьми ты теперь ружье, и поди в чистое поле, и настреляй гусей и лебедей, и насоли ими три чана больших, а я выпрошу у батюшки моего Нагай-птицу, которая нас вынесет отсюда на святую Русь».

Игнатий-царевич взял ружье, и пошел в чистое поле, и настрелял гусей и лебедей, и насолил три чана, а царевна Хитра выпросила у батюшки своего Нагай-птицу, и та Нагай-птица так была велика, что уставились на ее спине три чана со гусями, и уселся Игнатий-царевич с своей супружницею. Когда Нагай-птица поднялась кверху, то царевна Хитра сказала Игнатию-царевичу: «Друже мой любезный, когда Нагай-птица будет оглядываться назад, то ты тотчас бросай ей в рот по гусю или по лебедю, а ежели не будешь ей бросать, то она нас с себя сбросит и мы убьемся до смерти оба». Игнатий-царевич бросал Нагай-птице всякий раз, когда она оглядывалась, и она летела двои сутки, и всех тех гусей и лебедей съела, и оглядывалась назад много раз, и Игнатий-царевич увидел, что она есть хочет, а в чанах ничего уже не было, то, вынув нож, и вырезал себе икры у ног своих, и бросил в рот Нагай-птице, и после того скоро Нагай-птица вынесла их на святую Русь. Когда она села на землю в самом том саду, откуда Игнатий-царевич провалился сквозь землю, сказала Игнатию-царевичу, чтоб он с нее слез долой, но без икр он не мог на ноги встать. Нагай-птица его спросила: «Для чего ты встать не можешь на ноги?» Игнатий-царевич ей сказал, что вырезал у себя у ног икры, которые ей бросил в рот. Нагай-птица харкнула ему на ноги и тотчас икры его стали, как и прежде, а потом полетела Нагай-птица прочь. Когда она улетела, Игнатий-царевич поймал своего доброго коня, а после сказал: «Ах! Где ты мой Сувор-мужичок?» Сувор тотчас ему откликнулся и сказал: «Игнатий-царевич, ведь я тебе сказал, что не вкушай винограду и не ложись на кровать; однако садись на своего доброго коня и поезжай в свое отечество и отомсти своему дядьке, который на тебя намучал батюшке твоему».

Игнатий-царевич сел на своего доброго коня с своею супружницею, и поехал в путь, и, не доезжая до государства отца своего за три версты, остановился, и слез с своего доброго коня, и вынул подзорную трубочку, и посмотрел в нее в один конец. Вдруг очутилось на поле против его великое войско, и воины все стояли в ружье, а начальники их приготовлялись отдать честь Игнатию-царевичу, а после старший подошел к Игнатию-царевичу и спрашивал, что прикажет им делать. Тогда Игнатий-царевич выбрал одного из них и послал послом к родителю своему требовать виноватого, не приказав о себе сказывать. Когда посол прибыл к царю Сунбулу и требовал от него виноватого, царь Сунбул испугался, услыша, что под его государство подступила великая сила и требует виноватого, и не знал, кто у него есть виноватый, почему и поехал сам с поздравлением к Игнатию-царевичу. Когда начал подъезжать к войску, тогда Игнатий-царевич, увидя отца своего, отдал ему честь всеми своими полками и, подошед к своему родителю, обнял его с великою любовию. Царь Сунбул спрашивал своего сына, какого он требовал виноватого, а Игнатий-царевич ему сказал, что требовал от него своего дядьку, который на него ему намучал. Царь Сунбул тотчас приказал дядьку призвать, и когда он туда пришел, Игнатий-царевич с дозволения отца своего велел его расстрелять. Когда это было учинено, пошли все в город, где Игнатий-царевич посмотрел в другой конец подзорной трубочки, и в миг войско его все исчезло.

Царь Сунбул весьма дивился той чудной трубке и спрашивал Игнатия-царевича, где он ее достал. Тогда Игнатий-царевич обо всем ему рассказал, как достал Сувора-мужичка невидимку; как был в том прекрасном саду, который был на дороге, как провалился он в подземельное государство, как попал к своему тестю, царю Мидору, как женился на прекрасной царевне Хитре, как получил в подарок ту подзорную трубочку[160] от тестя своего и как вышел на святую Русь. Тогда царь Сунбул целовал невестку свою прекрасную царевну Хитру во уста сахарные, и брал ее за руки белые, и повел во свои палаты царские, где встретила их царица, и сына своего Игнатия-царевича, и любезную свою невестку прекрасную царевну Хитру обнимала весьма умильно, и целовала их, и сажала за столы дубовые, за скатерти браные, и они все пили, ели и прохлаждалися. Потом Игнатий-царевич отдал родителю своему Сувора-невидимку мужичка, которому приказывал служить так верно, как и ему служил. Царь Сунбул недолго царствовал и возложил на главу Игнатия-царевича золотой венец свой, и тогда начал Игнатий-царевич царствовать в великой славе и чести.

27

Сказка о Иванушке-дурачке

Был-жил старик, у него <было> три сына: двое умных, а третий дурак, которого называли Иванушкою-дурачком. Он никакой другой работы не делал, как только пас у отца скотину. Старик был колдун и перед смертью своей приказывал всем своим сыновьям ходить каждую ночь к нему на могилу по очереди.

Когда же он умер, то по жеребью досталось на первую ночь идти большому брату. Он знал, что отец его был колдун, то и боялся идти к нему на могилу, почему начал нанимать меньшого своего брата Иванушку-дурачка, чтоб сходил вместо его. Иванушка-дурачок спросил его: «Что ты мне за то дашь, ежели я за тебя пойду к отцу на могилу?» Тот ему обещал дать старые онучи; а дурак на то с великою охотой согласился, и, взяв с собой хлеба, пошел к отцу своему на могилу, и, пришедши туда, лег на нее. В самую полночь вдруг камень с могилы свалился, да и могила раскрылась, а оттуда вышел старик, отец Иванушки-дурачка, и спросил: «Который сын пришел ко мне сию ночь?» Дурак отвечал: «Я, батюшка, пришел, большой твой сын Фома». Старик на то ему сказал: «Спасибо, что ты пришел, и за то надобно тебя наградить». Лишь только что старик вымолвил сии слова, вдруг крикнул громким голосом своим: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь его бежит, ажно земля дрожит, из ушей дым столбом, из ноздрей пламя пышит. Старик тому коню в ушко влез, напился, наелся, а из другого вылез, и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать. Тут сказал он своему сыну Иванушке-дурачку: «Возьми, мой любезный сын, этого коня себе, он тебе пригодится». Потом, оборотясь к коню, сказал: «Конь ты мой добрый, Сивка-бурка, послужи ты моему сыну верою и правдою, так как мне служил». Потом влез опять коню в ушко, разрядился, а в другое вылез, стал опять по-прежнему, и отпустил коня. Как скоро петухи пропели, старик упал в могилу, а Иванушка-дурачок положил на нее камень и пошел домой, лег спать в печку, потому что он всегда в ней спал. Поутру вставши, большой брат его спросил: «Что, дурак, привиделось тебе на отцовой могиле?» — «Ничего, — отвечал он, — я как пришел на могилу, и лег на ней спать, и проспал до самого рассвета».

На другую ночь досталось по жеребью идти к отцу на могилу середнему брату, и тот так же был труслив, как и большой, начал равно нанимать дурака, чтоб сходил вместо его к отцу на могилу, и обещал ему за то дать старые лапти. Дурак был доволен и лаптями, взял хлеба, и пошел на могилу, и лег на нее, как и прежде. В полночь могила раскрылась, и старик из нее опять вышел и спросил, который сын к нему пришел. Дурак сказал что средний. Тогда старик опять крикнул громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышит. Старик тому коню в ушко влез, напился, наелся и нарядился, а из другого ушка вылез, стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сказал своему сыну: «Сын мой любезный, возьми этого коня себе, владей им, так как я владел: это последнее тебе от меня благословение». Потом, оборотясь к коню, сказал: «Слушай, Сивка-бурка, служи ты моему сыну, так как мне служил». Тогда старик влез опять коню в ушко, разрядился, а из другого вылез, и стал по-прежнему, и отпустил коня в чистое поле. Когда же петухи пропели, старик упал в могилу, а дурак наложил на нее камень, пошел домой и лег в печке спать. Поутру середний брат начал спрашивать дурака: «Дурак, что тебе в сию ночь у отца на могиле приснилось?» Дурак ему сказал то же, что и большому брату.

На третью ночь пришла очередь Иванушке-дурачку идти к отцу на могилу, он, дождавши обыкновенного часа, пошел туда, взяв с собою хлеба, и, пришедши на кладбище, лег на отцову могилу. В самую полночь опять камень с могилы свалился и могила раскрылась, а оттуда вышел старик, его отец, и спросил: «Который сын сию ночь ко мне пришел?» Иванушка-дурачок ему отвечал: «Я, батюшка, дурак, меньшой твой сын к тебе пришел». Тогда старик крикнул своим громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышит. Старик влез коню в ушко, напился, наелся и нарядился, а из другого ушка вылез, стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сказал своему сыну, Иванушке-дурачку: «Сын мой любезный, возьми себе вместо последнего моего благословения этого коня и владей им, так как я владел, он тебе пригодится». Потом старик влез опять коню в ушко, разрядился и в другое вылез, стал опять по-прежнему, и отпустил доброго того коня в чистое поле, в зеленые луга гулять, и когда петухи пропели, старик упал в могилу, а Иванушка-дурачок, наложив на нее камень, пошел домой и лег спать.

Царь той области, именем Гестон, имел у себя дочь, прекрасную Бастру, которую вздумал сочетать браком с достойным ее женихом, чего ради начал клич кликать, кто его дочь, прекрасную царевну Бастру, поцелует сидящую в окне и поменяется с нею перстнем (покои же высотою до окна двенадцать венцов), за того обещает дочь свою в супружество отдать, и положен был срок на три месяца. Когда услышали про то в иных землях царевичи и королевичи и все знатные князья и бояры, то съезжалися на срок ко двору царя Гестона. Когда же наступил день, чтоб доставать царевну за двенадцать венцов, то братья Иванушки-дурачка начали сбираться идти смотреть того позорища. Иванушка-дурачок сказал своим братьям: «Братцы, возьмите и меня с собою». Братья его на него закричали: «Куда тебя, дурака, нелегкое несет: сиди-ка лучше дома и лежи в печи». Дурак им сказал: «Дайте мне хоть корзинку, я пойду в лес да грибов вам наберу». Они дали ему корзинку, и пошел дурак в чистое поле, в зеленые луга, положил корзину под кустик и крикнул своим громким голосом: «Гей ты, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышит, и, прибежав к Иванушке-дурачку, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скоро и садись на меня, на доброго коня». — «Ах! Ты гой еси, мой добрый конь! — сказал ему Иванушка-дурачок. — Царь наш клич кликал, чтоб поцеловать его дочь, прекрасную Бастру, за двенадцать венцов и перстнями с нею поменяться, то сослужи ты мне эту службу». Вымолвил сии слова, влез он к тому коню в ушко, напился там, наелся и хорошенько нарядился, а в другое вылез и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел он на коня, и начал бить коня по крутым бедрам. Конь осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые речки меж ног пускает, большие реки переплывает, и так он разъярился, что прекрасную царевну Бастру только за два венца не достал. Тут царь Гестон закричал: «Держи, держи!» Однако не могли Иванушку-дурачка удержать, он ускакал в чистое поле, в зеленые луга, и как приехал на то место, где на коня сел, то слез с своего доброго коня, потом влез ему в ушко, разрядился, а в другое вылез, стал опять по-прежнему, и отпустил своего доброго коня гулять, а сам взял корзинку, пошел в лес и, набрав грибов, принес домой. Братья его, пришедши вскоре после него, начали между собой разговаривать: «Куда, братец, какой сегодни один был молодец, — сказал один другому, — что чуть было царевну не достал». — «Да ведь и я там был», — подхватил речь его Иванушка-дурачок. «Где тебе там, дураку, быть, — сказали ему братья, — лежи в печи, да молчи».

Царь Гестон опять начал клич кликать, чтоб съезжалися все цари-царевичи, короли-королевичи, князья и бояра, и когда пришел реченный день, то братья Иванушки-дурачка опять начали собираться идти смотреть того позорища. Дурак стал братьев просить, чтоб его взяли с собою, но они его не взяли и сказали ему на то, как и прежде. Когда же дураковы братья ушли, то Иванушка-дурачок взял корзинку и пошел в чистое поле, в зеленые луга, и положил корзинку под кустик, крикнул громким голосом: «Гей ты, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, из ноздрей пламя пышит, и, прибежав к нему, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скорее и садись на меня, на доброго коня». — «Ах! ты гой еси, мой добрый конь! — сказал ему Иванушка-дурачок. — Царь Гестон клич кликал, чтоб его дочь, прекрасную Бастру, поцеловать и перстнями обменяться чрез двенадцать венцов, то сослужи ты мне эту службу». Вымолвив сию речь, Иванушка-дурачок влез коню в ушко, напился, наелся и нарядился, а в другое ушко вылез, стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые речки меж ног пропускает, большие реки переплывает, и так он разъярился, что прекрасную царевну Бастру только за один венец не достал. Царь Гестон тогда закричал: «Держи, держи!» Однако не могли Иванушку-дурачка удержать, он ускакал в чистое поле, в зеленые луга, и как приехал на то место, где на коня сел, слез с своего доброго коня, потом влез ему в ушко, разрядился и в другое ушко вылез, стал по-прежнему, и отпустил своего доброго коня гулять, а сам взял корзинку и, набрав грибов, пошел домой. Братья его, пришедши скоро после него, начали меж собою разговаривать: «Куда, братец, какой сегодни один молодец был, что лучше еще вчерашнего, и за один венец только царевну не поцеловал». Дурак, перебив их разговор, сказал: «Ведь и я там был». — «Где тебе, дураку, там быть, — закричали на него братья, — лежи на печи, да молчи».

Царь Гестон в третий раз начал клич кликать, чтоб съезжались все цари-царевичи, короли-королевичи, князья и бояра; и когда пришел реченный день, то братья Иванушки-дурачка опять начали сбираться идти смотреть того позорища. Дурак стал братьев просить, чтоб его взяли с собою, но они его не взяв, сказали ему, чтоб он сидел дома. Когда же они ушли, то Иванушка-дурачок взял корзинку, и пошел в чистое поле, в зеленые луга, и, положив корзинку под кустик, крикнул своим громким голосом: «Гей ты, мой Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышит; седельце на нем черкасское, а уздечка шелку шемаханского, и, прибежав к Иванушке-дурачку, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай скорей и садись на меня, на доброго коня». «Ах! Ты гой еси, мой добрый конь! — сказал ему Иванушка-дурачок, — царь Гестон клич кликал, чтоб дочь его, прекрасную Бастру, чрез двенадцать венцов поцеловать и перстнями поменяться, то сослужи ты мне эту службу». Вымолвив сию речь, влез коню в левое ушко, напился, наелся и нарядился, а в правое ушко вылез и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь его осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые речки меж ног пропускает, большие реки переплывает, и так он разъярился, что перескакнул чрез все двенадцать венцов и прекрасную Бастру в сахарные уста поцеловал и перстнями поменялся. Царевна же Бастра влепила ему в лоб алмазную звезду и сама уже закричала: «Держи, лови, лови!» Однако не могли Иванушку-дурачка никак поймать, он ускакал в чистое поле, в зеленые луга, и как приехал на то место, где на коня сел, то слез с своего доброго коня, потом влез ему в правое ушко, разрядился, а в левое ушко вылез, стал по-прежнему, и отпустил своего доброго коня гулять, а сам взял корзинку и набрал грибов, а потом, перевязав голову тряпкою, чтоб не видно было во лбу алмазной звезды, пошел домой. Братья его пришли скоро после него, начали меж собою разговаривать: «Куда, братец, какой сегодни молодец был, что лучше еще и вчерашнего, и за все двенадцать венцов перескочил и царевну поцеловал и перстнями с нею поменялся, да и конь под тем молодцем какой славный, что так высоко скачет». Иванушка-дурачок им сказал на то: «Да ведь и я там был». — «Где тебе, дураку, там быть, — закричали на него братья, — лежи на печи да молчи: видно, ты с кем-нибудь дрался, что голову тряпкою обвязал». Дурак им на то сказал, что будто бы он угорел.

В то самое время, как Иванушка-дурачок поцеловал царевну Бастру и поменялся перстнем, и царь велел его держать, однако не удержали. Тогда царь Гестон отдал приказ, чтоб ко всем градским воротам приставить крепкие караулы и никого из города не выпускать, кто б таков ни был, а другой приказ отдал, чтоб на другой день со всего города все князья и бояра и жители градские мужеска полу от старого до малого сбиралися во дворец к царю Гестону. На утрие начали по сему приказу сбираться во дворец все приезжие цари-царевичи, короли-королевичи, князья и бояра и все жители градские. Братья Иванушки-дурачка также начали сбираться идти во дворец, а Иванушку-дурачка с собою не берут. Когда же они ушли, то Иванушка-дурачок вылез из печи, сказал: «Стань, печка, на куриные ножки и ступай за мной». Печь тотчас стала на куриные ножки и пошла за ним. Он пошел ко дворцу царя Гестона, и печка за ним туда же, и, пришедши Иванушка-дурачок ко дворцу, против окна остановился, и, затопя печку, начал печь блины. Когда же все жители градские мужеска полу собрались во дворец, тогда прекрасная Бастра каждого человека призывала к себе поодиночке и давала всем награждение денежное. Как скоро она всех пересмотрела, тогда столь печальна стала, что не нашла возлюбленного, своего обруче. Она пошла в свою спальню, села под окном, пригорюнившись, и нечаянно взглянула на улицу и увидела Иванушку-дурачка, что блины печет, тотчас приказала его привесть пред себя. Когда же его привели пред нее, то спросила она Иванушку-дурачка, для чего у него голова обвязана тряпкою. Он ей сказал, что голова болит. Однако царевна скинула у него с головы тряпку и увидела ту алмазную звезду, которую она ему в лоб влепила, тотчас взяла его за руку, повела к своему отцу, царю Гестону, и ему сказала: «Милостивейший государь батюшка, ваше величество! Вот мой обрученный жених, я его нашла». Царь Гестон весьма обрадовался и начал Иванушку-дурачка спрашивать, какого он роду и какого отца сын, и как его по имени зовут. Иванушка-дурачок сказал ему о себе точь-в-точь. Царь Гестон приказал тотчас Иванушку-дурачка одеть в драгоценное платье и отвесть во дворце особливые покои, где б ему до брака жить можно было.

Потом послал по дурачковых братьев, и когда они к нему пришли, то приказал и им жить во дворце, и после пожаловал их царь всех знатными чинами. Братья Иванушки-дурачка весьма тому дивилися, что брата их дурака хочет царь женить на своей дочери, прекрасной Бастре. Царь Гестон приказал делать заготовление к свадьбе, и когда все было приготовлено, тогда повезли Иванушку-дурачка в церковь вместе с прекрасною царевною Бастрою, и обвенчали, и, приехав от венца, посадили их за столы дубовые, за скатерти браные. И тогда на том пиру все пили, ели и прохлаждалися и разными разговорами забавлялися, а потом повели Иванушку-дурачка с прекрасною царевною Бастрою в брачную горницу, и положили их на ложе брачное с великою честию, и для такой великой радости были великие забавы во всех городах царя Гестона сряду месяц целый. Братья же Иванушки-дурачка как скоро получили чины, то сделались такими грубыми, что все придворные господа начали на них иметь великую злобу, и старались, как бы их отдалить от двора царя Гестона. Один из придворных господ выдумал для того вот что: он пришел к царю Гестону и ему сказал: «Милостивейший государь! Любезные ваши зятья похваляются, будто бы могут они достать вашему величеству яблонь золотую, на ней растут яблоки золотые и серебряные, да и листья на ней золотые ж и серебряные, а растет она за тридевять земель в тридесятом царстве, в заповедных лугах». Царь Гестон обрадовался, услышав о сем от своего придворного, и захотелось ему весьма той яблони, для чего призвал к себе двух больших братьев зятя Иванушки-дурачка и сказал им: «Зятевья мои любезные! Я слышал, что вы похваляетесь достать мне золотую яблонь с золотыми и серебряными листочками и яблочками, то берите себе казны, сколько вам надобно, и поезжайте туда, куда вам надобно». Братья Иванушки-дурачка сказали царю Гестону, что они совсем тем не похвалялись. Однако царь им сказал, что ежели они той яблони ему не привезут, то велит их обоих казнить злою смертию. Они, устрашась казни, взяли по доброму коню и золотой казны на дорогу, поехали, не зная сами куда.

Иванушка же дурачок, услышав, что братья его поехали доставать золотую яблонь, то и он не утерпел, чтоб не ехать, и, пришедши к царю Гестону, своему тестю, начал проситься, чтоб и его отпустил. Царь не хотел было его отпустить, однако отпустил, и Иванушка-дурачок взял вместо доброго коня коростовую кобылу и сел на нее задом к голове, а передом к хвосту, и, взявши за хвост, поехал с царского двора, и когда он выехал в чистое поле, разорвал кобылу пополам, повесил на шест и закричал: «Сбегайтесь, серые волки, слетайтесь, черные вороны, вам царь Гестон свежего мяса прислал». А после вскрикнул своим громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышит, и, прибежав к Иванушке-дурачку, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скоро». Иванушка-дурачок ему сказал: «Царь Гестон посылает меня за тридевять земель в тридесятое царство и велел достать и ему привезть золотую яблонь, то сослужи ты мне эту службу». Тогда конь молвил: «О! Это не служба, а службишка, служба еще вся впереди. Возьми ты с собою веревку, и когда приедешь к той яблоне, то привяжи веревкою к самому корню одним концом, а другим к моему хвосту, тогда я ту яблонь вытащу из земли и с корнем». Иванушка-дурачок влез коню в ушко, напился, наелся и нарядился, а в другое ушко вылез, и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь его осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые речки перескакивает, широкие реки переплывает.

И так он ехал на коне, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, и наконец приехал за тридевять земель в тридесятое царство, в заповедные луга. И стоит там яблонь золотая, как красное солнышко, и весь луг освещает. Иванушка-дурачок по сказанному, как по писанному, взял веревку, привязал одним концом под корень яблони, а другим к хвосту своего доброго коня. Тогда добрый конь его разбежался вдруг и выдернул ту золотую яблонь, а Иванушка-дурачок взял ее в руку, поехал назад и, не доезжая до государства царя Гестона, остановился на той дороге, по которой братьям его ехать должно было, слез с своего доброго коня, пустил его по траве, а сам лег подле него, а яблонь поставил поодаль от себя. Братья его ездили несколько лет по разным государствам, не могли проведать о той золотой яблоне, а ехали уже назад, чтоб принять казнь от царя Гестона, которую он им обещал, и наехали вдруг на своего брата Иванушку-дурачка; однако его не узнали и увидели ту золотую яблонь, весьма ею прельстились и говорили между собою: «Конечно, эта та самая яблонь, за которою нас царь Гестон посылал». Потом, подъехав к Иванушке-дурачку, начали его спрашивать: «Добрый молодец! Не продашь ли ты нам сию золотую яблонь?» Иванушка-дурачок им молвил: «У меня эта яблонь не продажная, а заветная, и завет вот какой: ежели вы отрубите у себя на руке по пальцу и мне их отдадите, то я вам и яблонь отдам». Братья его долго о том думали, а после на то согласились, отрубили у себя с рук по пальцу и отдали Иванушке-дурачку, а яблонь взяли и поехали к царю Гестону в великой радости.

Как скоро они из виду от Иванушки-дурачка уехали, тогда он встал с травы и, сев на своего доброго коня, поехал к царству своего тестя, и когда приехал на то место, где на коня сел, слез с своего доброго коня, влез ему в ушко, напился, наелся, а в другое вылез, стал по-прежнему, и отпустил своего доброго коня в чистое поле гулять, а сам настрелял сорок и ворон, и пошел на царский двор, и, пришед на двор, начал кормить собак сороками и воронами, потом пошел к прекрасной царевне Бастре, своей супружнице. Она начала мужа своего уговаривать, чтоб он не дурачился, а Иванушка-дурачок ей сказал: «Прекраснейшая моя и всего света любезнейшая царевна Бастра! Пожалуй, не учи меня, я знаю сам, что делаю». Скоро после того братья Иванушки-дурачка приехали и вручили золотую яблонь царю Гестону. Царь весьма был рад, что получил такое сокровище, и наградил зятьев своих за то золотою казною и чинами. Братья Иванушки-дурачка, как скоро получили новые чины, то пуще сделались грубыми против всех придворных господ и думали, что уже лучше их никого у царя нет. Придворные господа начали за то на них иметь превеликую злобу и старались, как бы их совсем отлучить от двора царя Гестона, то один из придворных господ выдумал еще для того вот что: он пришел к царю Гестону и ему сказал: «Ваше величество! Любезные ваши зятья похваляются, что будто бы могут достать свинку-золотую щетинку, которая клыками землю пашет и хвостом засевает, а ходит она за тридевять земель в тридесятом государстве, в заповедных лугах». Царь Гестон обрадовался, услышав о том от своего придворного, и весьма хотел той свинки-золотой щетинки, для чего призвал к себе двух больших зятьев и им сказал: «Зятья мои любезные! Я слышал, что вы на стороне похваляетесь достать свинку-золотую щетинку, то берите себе казны, сколько вам надобно, и поезжайте, а ежели ту свинку мне не привезете, то я вас злою смертию казнить велю». Братья Иванушки-дурачка устрашились казни и, взяв себе по доброму коню и золотой казны на дорогу, поехали и сами куда не знают.

Иванушка же дурачок, услышав, что братья его поехали доставать свинку-золотую щетинку, не утерпел, чтоб не ехать, и, отпросясь у царя Гестона, сел на коростовую кобылу задом к голове, а передом к хвосту, и, взявши кобылу за хвост, поехал в чистое поле, и когда туда приехал, то разорвал кобылу надвое и, бросив на землю, сказал: «Сбегайтеся, серые волки, слетайтеся, черные вороны, вам царь свежего мяса прислал». После вскрикнул громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышит, и, прибежав к Иванушке-дурачку, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скоро». Иванушка-дурачок ему сказал: «Царь Гестон посылает меня за тридевять земель в тридесятое царство доставать свинку-золотую щетинку, то сослужи ты мне эту службу». Тогда конь ему молвил: «О! это не служба, а службишка, служба еще вся впереди. Возьми только с собой опять веревку и сделай из нее петлю, и когда мы приедем к той свинке, то ты на всем скаку надень на нее петлю, то и получишь». Иванушка-дурачок влез коню в ушко, напился, наелся и нарядился, а в другое вылез и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь его осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые реки меж ног пускает, большие реки переплывает.

И ехал Иванушка-дурачок на коне своем, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, и приехал за тридевять земель в тридесятое государство, в заповедные луга, и ходит там по лугу свинка-золотая щетинка, от щетин ее как от солнечных лучей сияет. Иванушка-дурачок по сказанному, как по писанному, сделал из веревки петлю, а потом разъярил своего доброго коня, и на скаку надел петлю на шею свинке, и, привязав ее к стременам, поехал назад, и, не доезжая до государства царя Гестона, остановился на той дороге, которой братьям его ехать надобно, слез с своего доброго коня, пустил его по траве, а сам лег подле него, а свинку также пустил по траве гулять. Братья ж его ездили несколько лет по разным государствам, не могли проведать о той свинке-золотой щетинке, и ехали уже назад, чтоб принять казнь от царя Гестона, которою он им грозил, и наехали вдруг на своего брата Иванушку-дурачка; однако его не узнали, и, увидев ту свинку, весьма на нее прельстились, и говорили между собою: «Конечно, это та свинка, за которою нас царь Гестон посылал». И, подъехав к Иванушке-дурачку, начали его спрашивать: «Добрый молодец! Не продашь ли ты нам сию свинку-золотую щетинку?» Иванушка-дурачок им молвил: «У меня эта свинка не продажная, а заветная, и завет вот какой: ежели вы отрубите у себя у ног по пальцу и мне их отдадите, то я вам и свинку отдам». Братья его долго о том думали, а после на то согласились и отрубили у ног по пальцу, отдали Иванушке-дурачку, а свинку взяли и поехали к царю Гестону в великой радости.

Когда они уехали, то Иванушка-дурачок встал с травы и, сев на своего доброго коня, поехал к царству своего тестя, и когда приехал на то место, где на коня сел, слез с своего доброго коня, влез ему в ушко, а в другое вылез, и стал по-прежнему, и отпустил своего коня в чистое поле гулять, настрелял опять сорок и ворон, и пошел на царский двор, и, пришед туда, начал кормить собак сороками и воронами, потом пошел в палаты к прекрасной царевне Бастре, своей супружнице. Она начала мужа своего уговаривать, чтоб он не дурачился. А Иванушка-дурачок ей сказал: «Прекрасная моя и всего света любезнейшая царевна Бастра! Пожалуй, не учи меня, я знаю, что делаю». Скоро после того братья его приехали и вручили царю Гестону свинку-золотую щетинку. Царь весьма был рад, что получил такое сокровище, и наградил зятьев своих за то золотою казною и чинами. Братья Иванушки-дурачка, как скоро получили новые чины и награждение от царя Гестона, то еще грубее стали против всех придворных господ и думали, что уже точно лучше их никого у царя нет. Придворные господа начали за то на них иметь превеликую злобу, и так, что старались их совсем искоренить. Тогда один из придворных пришел к царю и ему сказал: «Ваше величество! Любезные ваши зятья похваляются, что будто могут достать кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами златогривыми ж, а ходят они все за тридевять земель в тридесятом государстве, по заповедным лугам». Царь Гестон обрадовался, услыша о сем от своего придворного, и пожелал иметь ту кобылицу с жеребятами, для чего призвал к себе двух больших зятьев и им сказал: «Зятья мои любезные! Я слышал, что вы на стороне похваляетесь достать мне кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами златогривыми ж, то берите себе казны, сколько вам надобно, и поезжайте, а ежели той кобылицы с жеребятами мне не приведете, то я вас злою смертию казнить велю». Братья Иванушки-дурачка устрашились казни, взяли себе по доброму коню и золотой казны на дорогу и поехали, сами куда не знают.

Иванушка же дурачок услышал, что братья его поехали доставать кобылицу златогривую с двенадцатью жеребятами, то и он не утерпел, чтоб не ехать, и, отпросясь у царя Гестона, сел на коростовую кобылу, поехал в чистое поле. И как туда приехал, разорвал кобылу надвое и закричал: «Сбегайтеся, серые волки, слетайтеся, черные вороны, вам царь свежего мяса прислал». Потом крикнул громким голосом: «Гей, Сивка-бурка, вешняя ковурка, стань передо мной, как лист перед травой». Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом, а из ноздрей пламя пышит, и, прибежав к нему, сказал: «Какая служба, какая нужда? Сказывай мне скоро». — «Ах! Ты гой еси, мой добрый конь, — молвил Иванушка-дурачок, — послал меня царь Гестон за тридевять земель в тридесятое царство и велел достать в заповедных лугах кобылицу златогривую с двенадцатью ее жеребятами златогривыми ж, то сослужи ты мне эту службу». Как возговорит добрый конь: «Ох! Ты гой еси, добрый молодец, удалая твоя головушка! Вот то-то пришла мне, доброму коню, служба, да и тебе также. Однако бог милостив: возьми ты с собою палицу железную в 20 пуд, и как приедем мы туда, то вырой ты яму четвероугольную, в длину и ширину по десяти саженей, и заклади хворостом и травою, и, когда кобылица на тебя бросится, тогда я поскачу из всей моей силы, и, прибежав к яме, вдруг повернись в сторону, тогда кобылица упадет в ту яму, а ты палицею бей ее изо всей своей силы, то и кобылица тебе сдастся и с жеребятами». Иванушка-дурачок, выслушав коневу речь, влез ему в ушко, напился, наелся и нарядился, и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и сел на своего доброго коня, и бьет его по крутым бедрам. Конь его осержается, от земли отделяется, выше лесу стоячего, пониже облака ходячего, долы и горы хвостом устилает, малые реки меж ног пускает, большие реки переплывает.

И ехал Иванушка-дурачок, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, и приехал за тридевять земель в тридесятое государство, в заповедные луга, и тогда начал Иванушка-дурачок рыть яму, какую конь его ему приказал, и заклал хворостом и травою, и лишь только, что успел яму вырыть и на своего коня сесть, увидела его кобылица златогривая и бросилась на Иванушку-дурачка, как лев злой. Иванушка-дурачок по сказанному, как по писанному, разъярил своего доброго коня, и тогда конь его поскакал, как стрела, изо всей силы, а кобылица за ним. И бегала за Иванушкой-дурачком по всему лугу, но не могла нагнать, а наконец прибежал конь к яме и вдруг повернул в сторону, а кобылица за ним не успела и упала в яму. Тогда Иванушка-дурачок начал кобылицу в яме бить палицею и до тех пор ее бил, покуда сама сдалась ему и с жеребятами своими. Иванушка-дурачок надел на нее узду, и, вытащив из ямы, привязал к своему коню, и поехал назад, а жеребята сами за кобылицею побежали. Иванушка-дурачок, не доезжая до государства царя Гестона, остановился на той дороге, по которой братьям его ехать надобно, слез с коня, пустил его с кобылицею и с жеребятами по траве гулять, а сам лег подле их. Братья его ездили несколько лет по разным государствам, не могли проведать о той златогривой кобылице, ни о жеребятах, и ехали уже назад, чтоб принять казнь от царя Гестона, которою он им грозил, и наехали вдруг нечаянно на своего брата, и его не узнали, и, увидя кобылицу златогривую и с жеребятами, весьма на нее прельстились, и говорили между собою: «Конечно, это та кобылица с жеребятами, за которою нас царь Гестон посылал». И, подъехав к Иванушке-дурачку, начали его спрашивать: «Добрый и храбрый молодец! Не продашь ли ты нам сию кобылицу с жеребятами?» Иванушка-дурачок им отвечал: «У меня эта кобылица с жеребятами не продажная, а заветная, и завет вот какой: ежели вы вырежете у себя из спины по ремню и мне их отдадите, то я вам кобылицу и с жеребятами отдам». Братья его долго о том думали, а после на то согласились, и дали ему самому у себя вырезать из спин по ремню. Иванушка-дурачок, вырезав у них по ремню, положил их в карман, а кобылицу с жеребятами отдал. Братья его, взяв кобылицу с жеребятами, поехали к царю Гестону в великой радости.

Когда они уехали, то Иванушка-дурачок встал с травы, и, сев на своего доброго коня, поехал к царству своего тестя, и как приехал на то место, где на коня сел, слез с своего доброго коня и влез ему в ушко, а в другое вылез, и стал по-прежнему, и, отпустив своего коня в чистое поле, в зеленые луга гулять, настрелял опять сорок и ворон, и, обвесив их около себя, пошел на царский двор, и, пришед туда, начал кормить собак сороками и воронами, а после пошел к прекрасной царевне Бастре, своей супружнице. Она стала мужа своего со слезами уговаривать, чтоб он не дурачился. А Иванушка-дурачок ей сказал: «Прекраснейшая моя и всего света любезнейшая Бастра! Пожалуй, не учи меня, я знаю сам, что делаю». Скоро после того братья его приехали и вручили царю Гестону кобылицу златогривую и с жеребятами. Царь несказанно был рад, что получил такое неоцененное сокровище, и за то наградил своих двух зятьев великою казною и сделал их первыми при себе.

После сей поездки царь Гестон приказал вытопить баню, и когда она была совсем готова, тогда царь Гестон пошел в баню, приглася с собою всех зятьев, хотя большим его двум зятьям и не гораздо хотелось с царем вместе идти париться, потому что у них в спинах вырезано было по ремню. Однако не могли в том царю отказать и с ним пошли. Когда они пришли в баню и все разделись, тогда Иванушка-дурачок сказал царю Гестону: «Ваше величество! Не прикажи казнить, прикажи слово вымолвить». Царь ему на то отвечал: «Говори, любезный мой зять, что тебе угодно». Тогда Иванушка-дурачок начал говорить: «Посмотри, государь, что это у братьев моих спины не целы?» Царь весьма удивился, когда увидел, что у них по ремню вырезано было, и спрашивал у них, что тому причиною. Но Иванушка перехватил его речь и молвил: «Ваше величество! Ведь не они тебе достали золотую яблонь с золотыми и серебряными листочками и яблочками, не они достали свинку-золотую щетинку, не они тебе достали и кобылицу златогривую с жеребятами, а я трудился и их доставал. Вот тебе ремни из спины их и пальцы от рук и от ног их». Тогда Иванушка-дурачок рассказал царю обо всем, как что было: как он доставал яблонь, свинку и кобылку с жеребятами и как братьям отдавал. Тут царь Гестон разъярился на двух своих зятьев, и приказал их расстрелять, и мясо их псам отдать за то, что его обманывали, а Иванушку-дурачка наградил до избытка золотою казною, и при старости лет своих возложил на главу его венец свой, и он начал управлять царством его разумно, и подданные любили его как своего отца.

28

Сказка о Силе-царевиче и о Ивашке-белой рубашке

Жил-был царь, по имени Хатей, и у того царя Хатея были три сына: первый Асир-царевич, другой Адам-царевич, а третий Сила-царевич, который был меньшой брат. И начали два больших брата у отца своего, царя Хатея, проситься в иные государства погулять, людей посмотреть и себя показать. Царь Хатей их с своим родительским благословением отпустил и дал им по кораблю, на которых бы им в чужие государства ехать можно было. Меньшой брат Сила-царевич, узнав, что его братья отъезжают в иные земли, и весьма сам захотел вместе с ними ехать и посмотреть иностранных мест. Он пришел к отцу своему, царю Хатею, и стал со слезами у него проситься, чтоб его отпустил с братьями вместе. Царь Хатей ему сказал: «Сын мой возлюбленный, Сила-царевич! Ты еще млад и к дорожным трудам необычен, и для того советую тебе лучше остаться дома и о том не помышлять, о чем ты думаешь». Однако Силе-царевичу так сильно захотелось посмотреть иных государств, что неотступно у отца своего просился. Царь Хатей, видя, что сын его меньшой имеет желание к путешествию, принужден был и его отпустить и дать ему корабль.

Когда три царевича сели всякий на свой корабль, скоро после того приказали отвалить от берега, и как выехали они на чистое море, то большой брат, Асир-царевич, поплыл вперед на своем корабле, средний брат, Адам-царевич, за ним, а Сила-царевич позади всех. На третий день их мореплавания плывет мимо корабля Асира-царевича по морю гробница, на коей были железные обручи, и Асир-царевич видел ту гробницу и не приказал ее взять на свой корабль. Адам-царевич также гробницу видел и не приказал ее взять, а как скоро Сила-царевич гробницу увидел, то тотчас приказал спустить бот и, переняв ее, привезть на свой корабль. Матросы скоро ту гробницу переняли и привезли на корабль. Тогда Сила-царевич приказал ее поставить к месту. После того на другой день поднялся превеликий ветр, которым корабль Силы-царевича с пути сшибло и занесло в незнаемую сторону и прибило к неизвестному крутому берегу. Тогда Сила-царевич приказал спустить бот и в него положить гробницу, и сам сел в тот же бот, и переехал с корабля на берег. Он велел ту гробницу с обыкновенными похоронами зарыть в землю, и когда ее зарыли, тогда Сила-царевич приказал своему корабельщику, чтоб он на том месте, где остался его корабль, дожидал его один год, а когда чрез год его не дождется, то дожидался б и другой год, а когда и через два года не дождется, то дожидался б его третий год, а ежели чрез три года не дождется, то отправился бы в свое государство.

Когда Сила-царевич отдал своему корабельщику такой приказ, пошел сам куда глаза глядят один-одинешенек. Он шел путем-дорогою три дни и на четвертый день услышал за собою бегущего человека, так как бы кто за ним прытко гнался. Он оглянулся и увидел человека в белой одежде, который его нагонял. Сила-царевич, выхватив свой острый меч, остановился, думал, что не злодей ли какой его догоняет. Как скоро тот человек нагнал Силу-царевича, бросился к нему в ноги и, целуя их, благодарил его за свое избавление. Сила-царевич его спросил, за что он ему кланяется и за какую милость, и говорил ему, что он совсем его не знает. Тогда человек в белой одежде вскочил на ноги и Силе-царевичу сказал: «Ох, ты гой еси, младой юноша, Сила-царевич! Как мне тебя не благодарить? Ведь я лежал в той гробнице, которую ты велел взять в море и после похоронить на берегу, и если бы не ты, то я может статься и вечно плавал по морю в той гробнице». — «Да как же ты в ту гробницу попал?» — спросил его Сила-царевич. «Я тебе об всем теперь же расскажу, — молвил незнакомый человек. — Я называюсь Ивашка-белая рубашка, и был я великий еретик. Мать моя узнала, что я ересью моею делал некоторый вред людям, то велела сделать ту гробницу, и, меня в нее положив, закрыла крышкою, и, законопатив щели, велела набить железные обручи, а после, проклянув меня, бросила в море. И по тому морю плавал я слишком два года и никто меня не взял, а теперь бью челом тебе за мое избавление, и за то хочу быть тебе вечно верным слугою и помогать во всяких опасных случаях. Еще же хочу тебя спросить: ежели хочешь жениться, то я знаю одну прекрасную королевну Труду, которая достойна быть твоей супружницею». Сила-царевич ему сказал, что ежели та королевна собою хороша, то он на ней жениться хочет. Ивашка-белая рубашка на то ему сказал, что Труда первая красавица на свете. Сила-царевич, услыша о такой ее красоте, распалился к ней любовью всем сердцем своим и просил Ивашку, чтоб он в то государство с ним пошел.

И так, они пошли путем-дорогою, и шли, близко ли, далеко ли, скоро ли, долго ли, неведомо, и пришли к тому государству, вокруг которого стояли тычинки, так как бы палисадом обнесено было все государство, и на всякой тычинке воткнуто по голове богатырской, а только на одной тычинке не было воткнуто головы. Сила-царевич, увидя те головы, ужаснулся и спрашивал Ивашку-белую рубашку, что бы все то значило? Ивашка-белая рубашка на то ему сказал: «Честный кавалер Сила-царевич! Это все головушки на тычинках богатырские, которые сватались за прекрасную королевну Труду». Сила-царевич весьма испужался, услыша такое чудо, и хотел возвратиться в свое отечество, не показываясь в государстве Трудина отца, которого звали Саломом, но Ивашка-белая рубашка ему сказал, чтоб он ничего не боялся и шел бы смело с ним вместе. Сила-царевич его послушался и пошел с ним. Когда они вошли в государство, то Ивашка-белая рубашка сказал Силе-царевичу: «Слушай, Сила-царевич, я у тебя буду вместо слуги, и когда ты придешь в царские палаты, то поклонись королю Салому пониже, тогда он тебя будет принимать за белые руки весьма ласково, и начнет спрашивать, откуда ты пришел, и из какого государства, и которого отца сын, и зачем, и как тебя по имени зовут; то ты ему скажи обо всем, не утая и того, что пришел ты свататься на его дочери, которую желаешь взять себе в супружницы, и он с великою радостию за тебя ее отдаст». Сила-царевич по сказанному, как по писанному, пошел во дворец, и как скоро король Салом его увидел, то вышел встречать, принимал его за белые руки и повел в палаты белокаменные и начал его спрашивать: «Ох, ты гой еси, младой юноша! Откуда ты пришел, и из какого государства, и которого отца сын, и зачем, и как тебя по имени зовут?» — «Я пришел из царства царя Хатея, и есмь сын его, и зовут меня Сила-царевич, а пришел я к тебе свататься на твоей дочери, прекрасной королевне Труде». Король Салом был весьма рад, что такого славного царя сын хочет быть его зятем, и для того велел готовиться своей дочери к браку.

Когда настал день, в который должно было Силе-царевичу венчаться, то король Салом приказал собраться ко двору всем князьям и боярам, и когда все собрались, то поехали в божию церковь, и Сила-царевич обвенчался с прекрасной королевной Трудою, и когда приехали от венца, то садились они за столы дубовые, за скатерти браные, пили-ели, прохлаждалися и всякими забавами веселилися. Когда же должно было Силе-царевичу идти в брачную горницу, то Ивашка-белая рубашка, отозвав его к стороне, и тихо ему сказал: «Слушай, Сила-царевич, когда ты ляжешь на постелю с твоей супружницею, то не моги ты до нее прикаснуться, потому что ежели прикаснешься к ней, то жив не будешь, и головушка твоя будет воткнута на оставшей тычинке; хотя она тебя и станет целовать, и миловать, и крепко к сердцу прижимать, однако ты ничего с нею не твори». Сила-царевич его спросил: «Для чего это ты мне сказываешь?» — «Для того, — отвечал Ивашка, — что она любится с одним нечистым духом, который к ней каждую ночь приходит во образе человека, а по воздуху он летает в образе шестиглавого змея. Так, пожалуй же, послушай слов моих, — повторил Ивашка, — и ничего с нею не твори, а когда она наложит на твою белую грудь руку свою и тебе будет тяжело, то ты вскочи с своей постели и бей ее палкою гораздо до тех нор, пока она всех сил лишится, а я буду в то время стоять на карауле у дверей твоей спальни». Сила-царевич, выслушав слова сии, пошел в брачную горницу с прекрасною королевною Трудою и лег с нею на постелю. Королевна Труда начала его целовать и принуждала его, чтоб он сотворил с нею любовь обычайную. Однако Сила-царевич не хотел того сделать. Тогда королевна Труда наложила на его грудь свою руку и так сильно его давнула, что он насилу опомнился. Сила-царевич вскочил с своей постели и, взяв палку, которую Ивашка нарочно уже приготовил, начал бить королевну Труду и перестал уже тогда, как она растянулась на полу замертво. Скоро после того поднялся вихрь и влетел в их спальню змей шестиглавый, и хотел Силу-царевича пожрать, но Ивашка до того не допустил и взял острый меч и начал с тем змеем драться; они бились равно три часа, и Ивашка срубил у змея две головы, и тогда змей улетел опять от них прочь, а Ивашка велел Силе-царевичу ложиться спать и ничего не опасаться. Сила-царевич послушался его, лег спать и проспал до самого утра. Поутру король Салом послал проведать, что жив ли его зять любезный, Сила-царевич, и когда ему сказали, что он жив и благополучен, то король весьма был рад, что первый еще он спасся от дочери его, и велел потом призвать его к себе, и когда он к нему пришел, то пили они и ели весь тот день и прохлаждалися и разными забавами веселилися.

На другую ночь Ивашка-белая рубашка сказал Силе-царевичу, чтоб он и ту ночь также поступил с своей супружницею, а сам стал за двери, как и прежде. Когда Сила-царевич лег с Трудою на постелю, то она опять наложила на него свою руку и начала его давить, тогда Сила-царевич вскочил и бил опять по-прежнему, а после того прилетел змей и хотел Силу-царевича пожрать, Ивашка же выскочил из-за двери с мечом и начал опять с ним драться, и срубил ему еще две головы, и тогда змей улетел, а Сила-царевич лег спать. Наутро король Салом еще велел призвать к себе Силу-царевича и веселился с ним весь день.

На третью ночь Ивашка-белая рубашка тоже приказывал Силе-царевичу, что прежде, и Сила-царевич исполнил то как надобно, а Ивашка срубил змею последние две головы, и сжег их с туловищем, и пепел развеял по чистому полю. На четвертую ночь Сила-царевич спрашивает Ивашку, что можно ли ему с своею супружницею любовь сотворить? Но Ивашка ему сказал, чтоб он того не делал, а погодил до тех пор, покуда он ему не скажет. И так Сила-царевич жил у тестя своего короля Салома целый год и не творил любови с своею супружницею. Тогда Ивашка-белая рубашка ему сказал, чтоб он у тестя своего просился в свое отечество с родителями повидаться, а Сила-царевич его послушался и пришел проситься к королю Салому. Король Салом его отпустил и дал для провожания два полка из своего войска. Тогда Сила-царевич простился с своим тестем и, взяв с собой свою супружницу, поехал в свое государство.

На половине дороги Ивашка-белая рубашка сказал Силе-царевичу, чтоб он приказал полкам своим остановиться лагерем. Сила-царевич его в том послушался и приказал разбить палатки. На другой день после того Ивашка наклал перед палаткою Силы-царевича костер дров и зажег их, а после вывел королевну Труду из палатки, и выхватил из-под полы меч свой, и разрубил Труду надвое. Сила-царевич испужался весьма и заплакал горькими слезами, а Ивашка ему сказал, что она опять жива будет. Как скоро тело королевны Труды развалилось надвое, то из чрева ее поползли всякие гады, которых Ивашка побросал всех в огонь, а потом сказал Силе-царевичу: «Видишь ли, Сила-царевич, какая чистота была во чреве у твоей супружницы? Это ведь все злые духи в ней зародились». Потом, когда все гады из чрева ее выползли и Ивашка-белая рубашка их всех пережег, тогда Ивашка-белая рубашка Трудино тело сложил вместе и спрыснул наговоренной водою, и королевна Труда в ту же минуту сделалась живою, и стала столь смирна, сколько прежде была зла. Тогда Ивашка-белая рубашка сказал Силе-царевичу: «Ну, Сила-царевич, теперь даю тебе волю творить с твоей супружницею, что хочешь, потому что уже ты не можешь ничего опасаться». После сего он ему еще сказал: «Теперь прощай, Сила-царевич, ты меня больше никогда не увидишь». Сказав сии слова, он стал невидим, а Сила-царевич приказал снимать палатки, и как скоро их сняли, то поехал в свое государство, и когда он приехал к тому месту, где корабль его дожидался, то сел он на тот корабль с прекрасною королевною Трудою и поплыл в путь, а полки отпустил назад.

Как же скоро прибыл он в свое государство, то встретил его с пушечною пальбою, а царь Хатей вышел из своих палат белокаменных, и принимал его и прекрасную королевну Труду за белые руки, и повел в палаты белокаменные, и сажал их за столы дубовые, за скатерти браные, и они пили, ели, прохлаждалися и всякими забавами веселилися. И жил Сила-царевич у отца своего два года, а после поехал в королевство своего тестя, короля Салома, и принял от него златой венец, и начал тем королевством владеть, а с прекрасною королевною Трудою жил в великой любви и дружбе.

«СКАЗКИ РУССКИЕ» П. ТИМОФЕЕВА (1787)

29

Сказка первая о трех королевичах

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был король, и у этого короля было три сына: первый назывался Василий-королевич, другой Федор-королевич, а третий Иван-королевич. И как уже все три королевича были в совершенном возрасте, а отец их был в весьма старых летах, то в один день призвал к себе своих детей и стал им говорить: «Любезные дети! Вы видите, что я весьма стар, то, любя меня, сделайте удовольствие. Я слышу, что есть за тридевять земель в тридесятом царстве, в Подсолнечном государстве живая и мертвая вода, притом же есть в саду яблонь, на которой растут такие яблоки, от которых можно и старому сделаться молодым». Дети, выслушав от отца своего такую просьбу, стали думать, кому из них прежде ехать. Тогда старший брат, который назывался Василий-королевич, говорил своему отцу: «Милостивый государь батюшка! Позвольте мне прежде начать сие путешествие». Отец позволил ему сие с великою радостию. После чего приказал оседлать себе королевич лучшего коня, и взял с собой довольное число денег, и на другой день отправился в путь. И ехавши долгое время путем-дорогою, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец, приметя, что дорога та кончилась, по которой он ехал, а в правой стороне увидел маленькую тропинку, то принужден был по ней ехать, и, ехавши долгое время, не видал ни одного человека, у которого б мог спросить про то государство, в которое он ехал. Наконец увидел впереди себя такие горы и пропасти и леса непроходимые, весьма изумился и не знал, что делать, ехать ли ему далее или возвратиться назад, и как опасался он более того, чтоб не потерять дороги, то и решился ехать назад к своему отцу и сказать, что нет такого государства нигде. В сих мыслях возвратился в свое государство и приехал во дворец к своему родителю, и как скоро услышал король о возвращении своего старшего сына, то, забыв свою старость, встретил его в комнатах с великою радостию, и думал, что уже верно привез он все то, за чем он ездил; но сын его подошел и сказал: «Милостивый государь мой батюшка! Езда моя не принесет вам никакого удовольствия, потому что, хотя я и прилагал крайнее старание, чтоб найти то государство, в котором находится живая вода и мертвая и моложавые яблоки, но, однако, нигде найти не мог». Король, услыша такую печальную для себя ведомость, погрузился в отчаяние и не выходил из своих комнат, что видя другой сын, который назывался Федором, вздумал опробовать своего счастия и, пришедши к своему отцу, сказал: «Милостивый государь мой батюшка! Позвольте мне съездить в тот же путь, куда ездил старший мой брат, может быть, я буду счастливее его и привезу вам то, чего вы столь нетерпеливо желаете». Король, видя усердность своего сына, с великою радостию позволил ему ехать. И как скоро королевич вышел из покоев своего отца, то и приказал оседлать себе лучшего коня и, взяв с собой довольно денег, поехал вон из государства; но по случаю наехал на ту же дорогу, по которой ездил брат его, следовательно, и приехал к тем же опасностям; но как и он опасался, чтоб не потерять дороги, то и возвратился обратно в свое государство и уверял своего отца, что подлинно нет такого государства. Король, услыша от другого сына своего такую печальную ведомость, отдался совсем отчаянию и не выходил из своих покоев. Подданные, видя короля своего столько печального, весьма сожалели, а особливо меньшой его сын Иван-королевич принимал участие в отцовской печали. Наконец, побуждаем будучи усердностию к своему отцу, вознамерился ехать в тот же путь, куда ездили его братья. В сем намерении и пошел к своему отцу, начал говорить: «Милостивый государь мой батюшка! Позвольте мне съездить и увериться, что подлинно ли нет такого государства, как уверяют вас мои братья». Король, видя любезного своего сына, толико принимающего участие в его печали, говорил ему: «Любезнейший мой сын! Ты еще млад и не можешь снести такого трудного пути». Но, будучи убежден неотступною просьбою своего сына, наконец отпустил его.

И Иван-королевич, как скоро получил себе от отца своего позволение, то и приказал оседлать себе доброго коня и взял с собою довольное число денег, отправился в путь. Но он совсем поехал не по той дороге, по которой ехали его братья, и таким образом ехал он, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец приехал он в некоторую весьма чистую и ровную долину. Посредине той долины увидел он избушку на курьих ножках, сама повертывается; то как подъехал к этой избушке и сказал: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом». После сих слов избушка остановилась, а Иван-королевич слез с своего коня и привязал его, а сам взошел в ту избушку и увидел в ней сидящую Бабу-Ягу, спрашивающую у него сердитым голосом: «Доселева русского духу слыхом не слыхивано и видом не видывано, а нонече русский дух в очах проявляется. Что ты, волею или неволею?» Иван-королевич отвечал, что сколько неволею, а вдвое того своею охотою. Потом рассказал ей, куда он ехал. И как скоро услышала Баба-Яга от него, то сказала ему: «Жаль, что я не могу тебе сказать, однака побудь здесь до завтрашнего дня, а завтрашний день я переменю твоего коня, ибо он очень устал». И так он препроводил весь день у нее, а на другой день, как скоро Иван-королевич встал, то Баба-Яга повела его в свою конюшню и показала ему коня, велела его оседлать и сказала: «Поезжай, королевич, прямо, там увидишь ты такую же избушку, как и моя, в ней живет сестра моя, и ты скажи ей, что я тебя к ней послала, и ежели она знает, то верно скажет, как тебе получить живую воду и мертвую. А в благодарность мне ты, королевич, как получишь и поедешь обратно назад, то отдай мне в целости моего коня». Иван-королевич обещался все исполнить и, поблагодаря ее за наставление, поехал в путь.

И, ехавши долгое время, наконец, приехал он, как ему сказывала Баба-Яга, к такой же избушке, которая также повертывалась, а Иван-королевич сказал те же слова: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом». Избушка остановилась. Иван-королевич слез с своего коня и привязал его, а сам взошел в избушку и в ней увидел такую же Бабу-Ягу, которая спросила у него: «Что ты, королевич, волею или неволею, и зачем едешь?» Иван-королевич отвечал, что сколько неволею, а вдвое того своею охотою, и сказал ей, куда и зачем он едет, притом сказал, что сестра ее прислала к ней, и просит, чтобы дала ему наставление, как достать то, зачем он ехал. Баба-Яга, выслушав, сказала ему: «Жаль мне, королевич, что я тебя не могу уведомить, однако останься ты у меня до завтрашнего дня, я тебе дам некоторое наставление, а притом и переменю твоего коня». И так, королевич пробыл весь день тот у Бабы-Яги, а на другой день, как скоро Иван-королевич встал, то Баба-Яга повела его в конюшню, показала ему коня и приказала ему оседлать, а после сказала: «Поезжай ты прямо по этой дороге, там увидишь ты такую же избушку, как и моя, в ней живет сестра наша, и ты скажи ей, что я тебя послала; и она, верно, тебе скажет о том, что ты ищешь». Притом же приказывала ему, чтоб он, когда поедет назад, то чтоб привел ее коня в целости. Королевич обещался сие исполнить и, поблагодаря ее за наставление, поехал в путь свой и ехал долгое время. Наконец увидел он такую ж избушку, стоящую на курьих ножках, сама повертывается. Королевич проговорил опять такие ж слова, как и прежде, и избушка остановилась. А королевич слез с своего коня и вошел в избушку, в которой увидел сидящую Бабу-Ягу и спрашивающую у него весьма сердитым голосом: «Доселева русского духа слыхом не слыхивано и видом не видывано, а нонече русский дух в очах проявляется. Что ты, королевич, волею или неволею?» Тотчас ответствовал Иван-королевич, что сколько неволею, а вдвое того своею охотою. Потом рассказал ей, зачем он едет, и что прислали сестры ее к ней, чтоб она дала ему наставление. Баба-Яга, выслушав от королевича все то, переменя свой сердитый вид на ласковый, сказала ему, что она с великою охотою о всем его уведомит, только просила, чтоб он препроводил весь тот день у нее. Королевич принужден был на сие согласиться. А на другой день повела его Баба-Яга в свою конюшню и сказала: «Вот тебе конь, поезжай на нем, а своего оставь у меня». Потом сказала ему, что дорога сия приведет прямо к тому государству, в котором есть живая вода и мертвая, также и моложавые яблоки. «И тебе никак более нельзя приехать, как ночью, то и надобно, чтоб ты перескочил прямо через городовую стену, хотя она и покажется тебе очень высока, но, однако, конь этот перескочит. И как скоро ты будешь в городе, то поезжай прямо к садовым воротам, и в саду увидишь ты ту яблонь, на которой растут моложавые яблоки, и подле этой яблони увидишь ты два колодца, в которых живая и мертвая вода, и когда ты все это получишь, то немедля возвратись из саду, и как поедешь опять через городовую стену, то как можно берегись, чтоб конь твой не зацепил ни за одну струну, которые приведены к той стене. Ибо как скоро ты хотя за одну тронешь, то во всем городе сделается колокольный звон и барабанный бой, пушечная пальба и веретенная стрельба, отчего и встревожится весь город, и тогда уже нельзя никак тебе будет уехать».

Королевич, благодаря ее за наставление, обещался все исполнить и поехал в путь. И, ехавши долгое время, наконец приехал в ночь к тому государству. Итак, не останавливаясь, перескочил через городовую стену и поехал прямо к саду. А приехавши к садовым воротам, увидел столб, в котором ввернуто было два кольца, одно золотое, а другое серебряное, то он не знал, к которому кольцу привязать своего коня. Однако ж продел узду в оба кольца, а сам пошел в сад. Ему нетрудно было сыскать ту яблонь, на которой росли моложавые яблоки, потому что она отличалась ото всех своими яблоками. И как скоро нашел он ту яблонь, то нарвал довольное число яблоков и увидел те колодцы, в которых была живая вода и мертвая. Тогда, налив в склянки той воды, пошел вон из саду и пришел к тому столбу, где привязан был его конь. Иван-королевич отвязал своего коня и поехал из города; и как стал перескакивать городовую стену, то никак не мог уберечься, чтоб конь его не зацепил за те струны, которые протянуты были к стене, отчего и сделался во всем городе колокольный звон, барабанный бой, пушечная пальба и веретенная стрельба. И как скоро услышали в городе, то все встревожились, почему и догадалась Царь-девица, что хранящиеся в саду ее драгоценности похищены. Тотчас приказала оседлать своего коня; а как скоро оседлали и привели, то Царь-девица немедля погналась за королевичем, а он в то время был уже у первой Бабы-Яги, которой рассказал, каким образом он достал все то, зачем ехал. И как скоро сказал, что он, ехавши назад, зацепил за те означенные струны, то Баба-Яга, не медливши, вывела ему того коня, на котором он прежде к ней приехал, и сказала: «Поезжай, королевич, как можно скорее, потому что Царь-девица сама за тобой в погонь едет». После чего Иван-королевич поскакал к другой Бабе-Яге, а Царь-девица вскоре после его приехала к первой, у которой Иван-королевич переменял своего коня, спрашивала у нее: «Не видала ли какого проезжающего или проходящего человека?» На что Баба-Яга отвечала, что не видала; притом просила ее учтиво, чтоб от такого дальнего и трудного пути успокоилась; также уверяла Царь-девицу, что, верно, она догонит. Царевна склонилась на ее просьбу и препроводила весь тот день, а на другой день поехала опять за королевичем в погоню, а он был уже у другой Бабы-Яги, у которой, переменя своего коня, поехал весьма поспешно к третьей; а Царь-девица приехала к другой Бабе-Яге и спрашивала, что не видала ли она кого проезжающего? На что Баба-Яга отвечала ей, что никого не видала и просила ее также с учтивоетию, чтоб от такого пути успокоилась. Царевна, склонясь на ее просьбу, отдыхала весь тот день у нее, а на другой день поехала за королевичем. Но как Иван-королевич не имел отдохновения, то уже был у последней Бабы-Яги, у которой переменил коня, и, поблагодаря ее за вспомоществование, поехал поспешно в свое государство. А как приехала после него Царь-девица к третьей Бабе-Яге и испрашивала о нем, то она сказала, что никого не видала, и просила ее с учтивостию, чтоб успокоилась от такого пути. Царь-девица, склонясь на ее просьбу, препроводила весь день, а на другой день поехала опять в погоню, но, однако, уже королевич был близ своего государства. И когда приехал на свою границу, то Царь-девица, остановясь, сказала: «Счастлив ты, королевич, что не попал в мои руки, однако будь уверен, что я к тебе в гости буду». Королевич, услыша сие, рассмеялся и думал сам в себе: «Когда уже не умела меня в своем государстве ловить, а теперь я и не думаю». После сего королевич поехал уже тише без опасения, а Царь-девица поехала в свое государство.

Иван-королевич как скоро приехал в город, и король, отец его, услышал о приезде своего сына, весьма обрадовался. Забыв свою старость, встретил его с великою радостию, а еще и больше обрадовался, как услышал, что Иван-королевич привез все то, чего он столь нетерпеливо ждал. Королевич вынул из кармана две скляночки, в которых была живая и мертвая вода, и сказал: «Прими, милостивый государь батюшка, сии драгоценные воды». Потом приказал подать блюдо, на которое положил моложавые яблоки, и подал своему отцу. Король, приняв от своего сына такие драгоценности, обнял его с великим восхищением и радостию, потом говорил ему: «Любезнейший мой сын! Теперь я должен тебе моею жизнею и в благодарность мою отдаю тебе мое королевство». После сего король съел несколько яблоков и приметил, что он сделался помоложе. На другой день для такой радости сделал король великий банкет, который и продолжался несколько дней. После чего жили благополучно долгое время, а Иван-королевич и не думал о той царевне. Как в один день у короля во дворце было великое торжество, и все были на оном трое его детей, то нечаянно король взглянул в окошко и увидел в заповедном своем лугу раскинутую палатку, тотчас оборотясь к своим министрам, спросил: «Кто бы таков столь дерзок был, чтоб осмелился раскинуть свою палатку в моем заповедном лугу?» Но как все сказали королю, что не знают, то послал он своего министра осведомиться, кто таков приехал. Посланный от короля поехал в заповедные луга, и как скоро подъехал, сошел с коня и снял шляпу. Подошед к палатке, увидел в ней сидящую отменной красоты девицу, министр учтивым образом сказал: «Милостивая государыня! Здешнего государства король желает знать, кто вы таковы и зачем приехали?» Царь-девица (ибо это она была) сказала министру, что король после узнает, кто она есть, а что она приехала затем, чтобы король выдал из сынов своих виноватого; ежели выдаст виноватого, то отойдет она от города и оставит короля в спокойствии, а ежели не выдаст, то весь ваш город до основания разорит. Посланный министр возвратился обратно во дворец и, представши пред короля, объявил ему все сказанное Царь-девицею. И как скоро услышал король от министра, то весьма опечалился, да и веселие все пресеклось. Потом король, оборотясь к старшему своему сыну Василию-королевичу, говорил: «Поезжай, сын, и оправдайся, не ты ли виноватый». Королевич принужден был ехать и немедля отправился к Царь-девице, и как скоро подъехал к ее палатке, слез с своего коня и, подошед к ней, учтивым образом сказал: «Милостивая государыня! Король, мой отец, прислал к вам с тем, что не я ли виноватый, которого вы требуете?» На что Царь-девица сказала королевичу, что не он, и ехал бы спокойно, а прислал бы виноватого. Королевич с радостию поехал, что он не виноват, и как приехал во дворец, то рассказал отцу все сказанное Царь-девицею. Король приказал Федору-королевичу ехать, что и он ездил, то не его ли требуют. Федор-королевич принужден был ехать, и немедленно отправился к Царь-девице, которая также и ему сказала, что не он виноватый. И как скоро королевич услышал, то с радостию поехал обратно во дворец, где и сказал королю, своему отцу, что не его требуют.

Тогда догадался меньшой сын Иван-королевич, что приехала Царь-девица и что требует его, то, подошед к своему отцу, говорил: «Милостивый государь мой батюшка! Я признаюсь вам, что меня требуют, ибо я виноватый; только прикажите сделать мост от нашего дворца и до той палатки и чтоб убить весь тот мост золотою парчою». Король, любя своего сына, приказал сие сделать, и как мост совсем поспел, то Иван-королевич приказал собрать тридцать человек ярыжных, которым приказал, что как выйдет он из дворца и вступит на мост, то чтоб все вдруг запели песню и позади его всю бы парчу рвали и делили по себе, а наперед бы не выскакивали. После чего вышел королевич из дворца и пошел по мосту, то все ярыжные запели песню и зачали рвать парчу и делить по себе, а Царь-девица смотрела, и как пришел к палатке и сказал ей: «Милостивая государыня! Я пришел к вам тот виноватый, которого вы требуете». Царь-девица сказала ему: «Когда ты виноват, то что мне с тобою делать?» Королевич ей сказал: «Что вам угодно». Потом Царь-девица ему сказала: «Когда ты был столько хитр, что похитил мои драгоценности, которые с великим рачением я хранила, то я желаю быть вашею женою, ежели не противно». Королевич, услыша сие, весьма обрадовался, после чего Царь-девица подала ему свою руку и они в провожании ярыжных пошли во дворец, где и встретил их сам король. Царь-девица подошла к нему и с учтивостию сказала: «Милостивый государь! Я приехала не с тем, чтоб нарушить ваше веселие, но чтоб умножить оное». Потом рассказала королю, что в том она намерении приехала, чтобы выйти замуж за Ивана-королевича.

Король, услыша сие, весьма обрадовался и приказал изготовить брачную церемонию, и как скоро все было готово, то к великой радости своих подданных и женился Иван-королевич на Царь-девице. Король для такой радости сделал великое торжество, а для простого народа выставлены были с разными винами чаны, и так празднуемо было всеми сие бракосочетание целую неделю. Потом Царь-девица говорила Ивану-королевичу: «Любезный супруг! Ты видишь, что у короля, отца твоего, есть и кроме тебя наследников двое, то поедем в мое государство, там я тебе вручу его в полное владение». Королевич после своего бракосочетания жил у короля, отца своего, шесть месяцев, а потом стал проситься, чтоб его уволил в женино государство. Король, хотя с великим сожалением, однако его отпустил, после чего Иван-королевич отправился с своей супругою в ее королевство, где по прибытии сделался королем, потом учинил великое торжество для всех подданных, после чего жили благополучно.

30

Сказка вторая о Иване-царевиче

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был король и имел у себя одного сына и трех дочерей, и как уже король был в старых летах, то в один день призвал к себе всех детей, потом говорил Ивану-царевичу: «Любезнейший мой сын! Я чувствую, что скоро принужден буду вас оставить, то вручаю тебе правление сего государства, также и сестер твоих, а моих дочерей; наблюдай их и будь им вместо меня, а по возрасте их отдай в замужество за достойных женихов». Иван-царевич, услыша сие от отца своего, стал неутешно плакать; после чего король в скором времени умер, а Иван-царевич отправил сию печальную церемонию весьма великолепно, а после начал править государством.

И как уже долгое время жил благополучно, то в один день сестры его стали просить Ивана-царевича, чтоб пошел с ними в сад погулять. Иван-царевич, любя своих сестер, согласился на их просьбу и пошел с ними в сад. И как пришли, то и гуляли по аллеям и по першпективным дорогам. Как вдруг восстал великий ветр и небо помрачилось от нахождения превеличайшей тучи, потом пошел сильный дождь. Иван-царевич в то время с своими сестрами возвращался из саду во дворец, почему, видя такую непогоду, поспешил скорее, и как взошел в покои и лишь вступили в залу, как в ту ж минуту сорвало крышку с того зала. Потом увидел Иван-царевич и с сестрами влетевшего в залу превеличайшего орла, который, летавши в зале долгое время, наконец ударился об пол, сделался из орла прекрасным мужчиною, а как Иван-царевич и сестры его стояли в великом изумлении, то он, подошед к царевичу, говорил: «Милостивый государь мой, Иван-царевич, красота вашей большой сестрицы привела меня в ваше государство, почему и прошу вас, чтоб вы отдали ее мне в замужество, а я со своей стороны уверяю, что вы после узнаете, кто я таков, и не будете раскаиваться, что выдадите за меня вашу сестрицу». Иван-царевич отвечал, что он еще не мог оплакать своего родителя, как принужден будет проливать слезы о своей сестре, но, будучи убежден его просьбою и притом уверяем, что сие замужество для сестры его весьма выгодно, наконец согласился. И как скоро Иван-царевич объявил ему свое согласие, то сей незнакомый, превратясь опять в орла и подхватя свою невесту, в ту ж минуту полетел с нею из государства.

Иван-царевич, оплакав свою сестру, жил целый месяц благополучно; как в один день опять стали просить сестры его, чтоб пошел с ними в сад. Царевич склонился на их просьбу, и как пришли в сад, то гуляли довольное время, потом пошли обратно во дворец. Как вдруг восстал великий ветр и нашла превеликая туча, потом пошел сильный дождь. Иван-царевич, поспешая идти от такой непогоды во дворец, взошел в покои, и как скоро вступил с сестрами своими в залу, то увидел, что крышку с оного зала сорвало, а после того увидели влетящего ворона, который, долгое время летая по зале, наконец ударился об пол и превратился в молодого мужчину. Но как Иван-царевич и с сестрами своими стоял в великом изумлении, то он, подошед к царевичу, сказал: «Милостивый государь, красота средней вашей сестрицы привела меня в ваше государство, почему и прошу вас, Иван-царевич, чтоб вы отдали ее мне в замужество, а притом уверяю вас, что вы, когда узнаете, кто я таков, и не будете раскаиваться». Царевич говорил ему, что он недавно отдал свою сестру замуж, за кого и сам не знает, то еще и о той неизвестен, где она находится, как принужден будет, лишиться и другой. Но, убежден будучи от сего незнакомого неотступными просьбами, а притом уверяем от него, что сие замужество весьма выгодно будет для его сестры, наконец Иван-царевич согласился. И как скоро объявил ему свое согласие, то сей незнакомый, подхватя свою невесту и превратясь опять в ворона, полетел из государства, а царевич остался во дворце и с меньшею сестрою проливать слезы.

После чего жили несколько времени благополучно, и по прошествии нескольких месяцев сестра Ивана-царевича просила его, чтоб вместе с нею пошел в сад. Царевич, любя свою сестру, согласился на ее просьбу, и пошел с нею в сад, где гуляли довольное время. Потом пошли опять во дворец. Как вдруг сделался великий ветр и нашла великая туча, потом пошел сильный дождь. Царевич, видя такую непогоду, поспешая с сестрою своею в покои скоро, вступил в зал, то в ту ж минуту сорвало с той залы крышку и увидели влетящего сокола, который, летая долгое время по зале, наконец ударился об пол и превратился в молодого мужчину. А как царевич и с сестрою своею стоял в изумлении, то сей незнакомый, подошед к царевичу, говорил: «Милостивый государь, Иван-царевич, красота вашей сестрицы привела меня в ваше государство, почему и прошу вас, чтобы вы отдали за меня ее в замужество». Царевич говорил ему, что он уже двух сестер лишился, о которых не имеет никакого известия, на что незнакомый царевичу отвечал, что сестры его живут благополучно, притом просил его неотступными просьбами, чтоб в требовании его сестры ему не отказал. Царевич, убежден будучи его просьбою, наконец согласился, и как скоро незнакомый услышал, что царевич согласен, то, превратясь опять в сокола и подхватя свою невесту, полетел с ней из государства и оставил царевича проливать слезы о своих сестрах.

После сего Иван-царевич жил в своем государстве несколько месяцев, но безызвестность о сестрах своих столь его тревожила, что принял твердое намерение ехать и осведомиться о них. В том намерении призвал всех своих министров, и, выбрав из них одного, поручил ему правление государства, и приказал всем министрам его почитать. Потом приказал привести себе доброго коня, и как привели, то клал на него седелечко черкасское, подпружечку бухарскую, двенадцать подпруг с подпругами шелку шемаханского; шелк не рвется, булат не трется, яровитское золото на грязи не ржавеет. И как оседлал своего доброго коня, то приказал подать себе копье булатное, палицу боевую и меч-кладенец. И как все было принесено, то сел Иван-царевич на своего коня, бил коня по крутым бедрам, пробивал черное мясо до белых костей. Конь осержался, от земли отделялся, подымался выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, долы и горы меж ног пропускал, а маленькие речки хвостом застилал, и ехал путем-дорогою, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец приехал в чистое поле, в широкое раздолье, в котором увидел множество побитого войска. Иван-царевич, желая знать, кто побил столько войска, въехал в средину сих трупов, вскричал громким голосом: «Кто это войско побил?» После чего увидел Иван-царевич, что весьма израненный человек, приподнявши голову, сказал ему: «Милостивый государь! Это войско побила Марья Маревна, Кипрская королевна». Иван-царевич удивился, когда услышал, что побила женщина оное войско, то спросил оного раненого, куда она поехала. И как указал он царевичу дорогу, то немедля Иван-царевич и поехал.

И, ехавши долгое время, увидел побитого войска еще больше. Иван-царевич, желая знать, кто побил это войско, въехал в середину тех трупов, вскричал громким голосом: «Кто это войско побил?» Тогда один весьма раненый, находясь промежду тех трупов, приподнявшись, ему сказал, что это войско побила Марья Маревна, Кипрская королевна. Иван-царевич еще и более удивился ее силе и храбрости. Потом спрашивал царевич, куда она поехала; и как раненый указал царевичу дорогу, то немедля Иван-царевич и поехал; и, ехавши долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, наконец приехал в чистое поле, в широкое раздолье, где увидел премножество побитого войска. Иван-царевич желал знать, кто это войско побил, но как узнал, что это войско Марья Маревна, Кипрская королевна побила, то поехал немедленно, побуждаем будучи любопытством видеть Марью Маревну, Кипрскую королевну. И, ехавши три дни, а на четвертый день увидел впереди себя раскинутую палатку, то Иван-царевич, подъехав к палатке, слез с своего коня и привязал его, а сам, взошед в палатку, увидел сидящего молодого и прекрасного богатыря. Марья Маревна (ибо это она была) приняла Ивана-царевича весьма учтиво, потом спрашивала царевича, куда он имеет намерение ехать и которого он государства? Иван-царевич рассказал ей о себе, и как упомянул свое имя, то Марья Маревна прервала его речь и сказала: «Ах! Иван-царевич, я наслышалась о вашей храбрости, почему и хотела ехать к вам в государство, а как теперь я вижу вас в моей палатке, и ежели не противно будет вам взять меня в замужество и быть Кипрским королем». Иван-царевич, видя Марью Маревну пред собой лицом весьма прекрасну, с радостию согласился; после чего Марья Маревна собрала свою палатку, потом сели на своих добрых коней, поехали в Кипрское государство, где и встретили Ивана-царевича все министры. И как приехали в город и взошли во дворец, то Марья Маревна на другой день приказала делать приготовления к свадьбе, и сделали сию свадьбу весьма великолепно. Потом Иван-царевич сделал великий пир, на котором были все министры, а для простого народа велел выставить с разными напитками великие чаны, после чего жили благополучно.

В один день Марья Маревна говорила Ивану-царевичу, что она намерена ехать к Колхидскому королю, биться с его армиею, притом сказала ему: «Любезный супруг, Иван-царевич! Ежели сил моих не будет биться с ним, то я препоручу вам, а теперь прошу меня уволить». Иван-царевич ее отпустил, а Марья Маревна ему сказала: «Пойдем, любезный супруг, я тебе покажу, в которую комнату тебе не ходить». Иван-царевич пошел с нею к той комнате и увидел, что двери у нее были без всякого украшения, почему Иван-царевич уверял ее, что он не пойдет в эту комнату, после чего Марья-царевна поехала, препоручив Ивану-царевичу все государство. После ее отъезда царевич в один день пошел по всем комнатам гулять и, как прошедши все комнаты, дошел до той, в которую ему не велела входить Марья-царевна, то Иван-царевич остановился и думал сам себе: «Когда мне поручено все государство, почему ж запретила она входить мне в эту комнату?» Потом полюбопытствовал, что в этой комнате есть, а как ключ был у него, то Иван-царевич отпер дверь и взошел в комнату, где увидел прикованного к стене четырьмя цепями престрашного змея. Царевич, как скоро увидел змея, то хотел возвратиться назад, но змей говорил ему: «Иван-царевич, дай мне стакан зелена вина, а я тебе дам другой век жить». Царевич, услыша сие, подумал сам себе: «Ежели с такой красавицей, как Марья Маревна, два века жить, то как весело буду я препровождать жизнь свою». Почему царевич немедля пошел и принес ему стакан зелена вина. И как скоро змей выпил, и после сказал царевичу, чтоб он отнес стакан обратно. Царевич понес стакан, а змей сорвался с цепей и полетел из государства. Царевич отнес стакан, а потом пошел гулять в сад и совсем забыл запереть ту комнату, в которой был змей, а как гулявши довольно в саду, возвратился во дворец, то на другой день стали съезжаться все министры во дворец и все в черном платье. И как царевич увидел их, то спросил: для чего они оделись в черное платье? На что министры отвечали: «Милостивый государь, наш, Иван-царевич! Мы печалимся о том, что вы потеряли свою супругу, а нашу королевну». Иван-царевич спросил их: «Почему?» То министры сказали царевичу, что змей, которого он выпустил, есть Еракский король и влюблен был в Марью Маревну уже несколько лет, а как он теперь свободен, то уже и Марья Маревна, конечно, у Еракского короля в государстве.

Иван-царевич как скоро выслушал от своих министров, то приказал привесть себе доброго коня, и как привели, то клал на него седелечко черкасское, подпружечку бухарскую, двенадцать подпруг с подпругами шелку шемаханского; шелк не рвется, булат не трется, яровитское золото на грязи не ржавеет и на огне не горит. Потом Иван-царевич садился на доброго коня, бил коня по крутым бедрам, пробивал черное мясо до белых костей; конь осержался, от земли отделялся, подымался выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, горы и долы меж ног пускал, маленькие речки хвостом застилал, и ехал путем-дорогою, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец увидел впереди себя город, то как царевич не знал, где то Еракское государство, в котором находится любезная его Марья Маревна, то и принял намерение заезжать во всякий город: почему и поехал прямо во дворец, и как скоро приехал во дворец, где увидел стоящую на крыльце большую свою сестру и встречающую его. Царевич слез с своего коня, ни к чему его не привязывает и никому не приказывает, пошел во дворец и стал целоваться с своей сестрою. Потом увидел перед окнами дворца посажены двенадцать превеличайших дубов, то говорил своей сестре: «Любезнейшая сестрица! Для чего посажены сии дубы?» То царевна говорила: «Это для того посажены, что когда мой муж, орел, прилетает в свое государство, то прежде садится на те двенадцать дубов, а потом превращается в человека и входит во дворец». Вскоре после сих слов сделался великий ветр и нашла превеличайшая туча, потом пошел сильный дождь, и вдруг увидели превеличайшего орла, который сел на те двенадцать дубов. Иван-царевич приметил, что дубы от часу были ниже, и как уже ушли по самые макушки в землю, то орел ударился о землю и сделался мужчиною, в котором узнал царевич своего зятя. И как скоро взошел во дворец и увидел Ивана-царевича, то весьма обрадовался, и начали целоваться, потом зять его спрашивал, куда он намерен ехать? Иван-царевич сказал, что он желает видеть и тех двух своих сестер. Зять его обещал туда проводить, где находятся его сестры, а после рассказал ему Иван-царевич, как он лишился своей Марьи Маревны и что едет ее искать. Зять его говорил царевичу, чтоб он не ездил, потому что Еракский король имеет у себя такого коня, что всякого победит, но Иван-царевич положил или умереть, или возвратить свою Марью Маревну, только просил царевич своего зятя, чтоб проводил его к тем двум сестрам. Зять его превратился опять в орла, а Иван-царевич сел на своего доброго коня и простился с своею сестрою, поехали из дворца.

И как ехавши долгое время, наконец увидели впереди себя такой же город, и как приехали прямо во дворец, то встретила его другая сестра и повела в покои. Царевич весьма обрадовался, увидев сестру свою, и притом еще и благополучну. Потом увидел Иван-царевич перед окнами дворца двенадцать дубов, спрашивал о них у своей сестры, на что она сказала: «Любезный братец, Иван-царевич! Когда мой муж прилетает в свое государство, то прежде садится на сих дубах, а потом уже превращается в человека и входит во дворец». Вскоре после того сделался великий ветр и нашла великая туча, потом пошел сильный дождь, и вдруг увидели прилетевшего ворона, который сел на те двенадцать дубов, и дубы стали уходить в землю, и как уже ушли по самые верхушки, то ворон ударился о землю и превратился в мужчину, в котором узнал Иван-царевич своего зятя. И как взошел во дворец и увидел Ивана-царевича, обнял его с великою радостию, потом спрашивал его, куда он намерен ехать? Иван-царевич сказал ему, что желает видеться с последнею сестрою, а после искать свою Марью Маревну. То и этот стал его уговаривать, чтоб он не ездил к Еракскому королю и уверял, что непременно убьет его, но Иван-царевич, не слушая их, положил твердое намерение ехать. Потом просил своих зятьев, чтоб уведомили его, где живет третья сестра. Зятья его обещали проводить к ней, после чего оба царевичева зятя, превратясь один в орла, а другой в ворона; Иван же царевич сел на своего доброго коня и простился с своею сестрою, поехал с ними.

И как ехавши долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец приехали к тому городу, в котором жил третий зять Ивана-царевича. И как приехали прямо во дворец, то встретила его сестра с великою радостию и повела Ивана-царевича в покои. И перед окнами дворца увидел те ж двенадцать дубов, но царевич не спрашивал, ибо знал уже, на что они посажены. Вскоре после их приезду сделался великий ветр и небо померкло от нахождения превеличайшей тучи, потом пошел сильный дождь, и вдруг увидели прилетавшего сокола, который сел на двенадцать дубов, и как те дубы ушли в землю по самые верхушки, то сокол ударился о землю, сделался прекрасным мужчиною, и царевич узнал своего зятя. А как взошел во дворец и увидел Ивана-царевича, то с великою радостию его обнял, потом стал царевича спрашивать, куда он едет? И как Иван-царевич сказал, что едет искать свою Марью Маревну, то все три его зятя стали просить царевича, чтоб он не ездил к Еракскому королю, но Иван-царевич положил твердое намерение, что или лишиться жизни, или возвратить свою Марью Маревну. Зятья его, видя, что Иван-царевич не склоняется на их просьбу, просили его, чтоб он оставил им такие вещи, по которым бы можно было узнать, где он будет находиться, что и сделал Иван-царевич по их просьбе, и дал одному табакерку, а другому часы, а третьему перстень и сказал им: «Ежели вы, любезные зятья, захотите узнать обо мне, то посмотрите всякий в подаренную от меня вещь, в коих и увидите, где я буду находиться, в счастии или в несчастии».

После чего вышел из дворца и сел на своего доброго коня, бил коня по крутым бедрам, пробивал черное мясо до белых костей; конь осержался, от земли отделялся, подымался выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, горы и долы меж ног пускал, а маленькие речки хвостом застилал, и ехал путем-дорогою, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец приехал к Еракскому государству и увидел, что ворота городские заперты, но как узнал, что самого короля нет, то дождался, когда отперли ворота. Иван-царевич поехал прямо во дворец, где увидела его из окошек Марья Маревна и с великою радостию выбежала к нему навстречу. Иван-царевич слез с своего коня и пошел во дворец. Потом стал спрашивать, где король Еракский, на что она отвечала ему: «Любезный супруг, Иван-царевич! Король Еракский поехал биться с Бабой-Ягой на поединок, он приезжает в год только на три дня, а по прошествии трех дней уезжает опять на целый год». Иван-царевич сказал ей: «Когда нет короля Еракского, то поедем мы в наше государство». Марья Маревна с великою радостию приказала подвести лучшего иноходца и поехала с Иваном-царевичем.

И как ехали долгое время, то после их отъезда прошло несколько месяцев, как приехал король Еракский в свое государство и спросил, где Марья Маревна, Кипрская королевна? И министры сказали: «Милостивый наш государь! Марью Маревну увез Иван-царевич, тому уже несколько месяцев, как они уехали». Король, услыша сие, сказал: «Подите на конюшню к моему коню и спросите его, скоро ли надобно в погоню ехать?» Посланные пришли на конюшню и спрашивали его, то конь им отвечал: «Скажите королю, чтоб приказал пашню спахать, да хлеба посеять, и как хлеб поспеет, то обмолотить да и пива наварить, и когда пиво то выпьют, тогда Ивана-царевича поедем догонять». Потом пришли министры к королю и пересказали все, что им конь говорил. И как король выслушал от них, то приказал, чтоб все это исполнить. И когда пиво то выпили, в то время король приказал оседлать своего коня и поехал за Иваном-царевичем в погоню, и догнав его, сказал король: «Слушай, Иван-царевич, вот тебе тот век, который я тебе обещал». Потом отняв у него Марью Маревну, и сказал царевичу: «Ежели ты приедешь впредь за нею, то я тебя в мелкие части изрублю». После того поехал король Еракский обратно в свое государство, а царевич остался на том месте и проливал слезы.

Потом вздумал еще в другой раз ехать за ней в Еракское государство, и дал отдохнуть своему коню, поехал опять к Еракскому королю, и ехал долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец приехал к Еракскому государству и узнал, что король из государства уехал. Иван-царевич приехал прямо во дворец, а Марья Маревна как скоро увидела его, то выбежала к нему навстречу. Иван-царевич слез с своего коня, пошел с ней в покои и стал спрашивать, давно ли уехал Еракский король? Марья Маревна сказала ему, что третий день как он уехал. После чего Иван-царевич просил ее, чтоб поехала с ним. Марья Маревна сказала: «Я с охотой, Иван-царевич, согласна с тобою ехать, только жалею о тебе, что как король Еракский нас догонит, то уже, верно, тебя изрубит». Однако царевич упросил ее, чтоб она поехала с ним. Спустя после их отъезда несколько месяцев приехал король Еракский и спросил министров, где Марья Маревна? И министры ему сказали, что увез ее Иван-царевич. И как скоро услышал король, то сказал министрам, чтоб сходили к его конюшне и спросили бы, как скоро надобно ехать в погоню за Иваном-царевичем. Посланные пришли на конюшню, спрашивали у него, скоро ли надобно ехать за Иваном-царевичем в погоню? На что конь сказал, чтоб приказал король пашню спахать и хлеба посеять, и как хлеб поспеет, то чтоб обмолотить да и пива наварить, и когда пиво то выпьют, в то время поедем догонять Ивана-царевича. Посланные пришли к королю и пересказали все, что им конь сказывал. И как услышал король от своих министров, то приказал исполнить. И после того, как пиво сварили и выпили, то Еракский король оседлал своего коня и поехал за Иваном-царевичем в погоню, и как нагнал, то, выхватя свой меч, изрубил его на мелкие части и с конем, а после, положа Еракский король нарубленного Ивана-царевича в бочку, на которую набил железные обручи, и, засмоля ее, пустил в море, а сам поехал обратно в свое государство и взял с собой Марью Маревну.

Уже прошло несколько времени, как Иван-царевич лежал изрубленный в бочке и плавал по морю. Потом зятья его вспомнили о Иване-царевиче и всякий, посмотря в свою вещь, увидели, что его нет в живых, почему, слетевшись вместе, согласились его искать. Однако они по своему искусству знали, где была та бочка, в которой лежал Иван-царевич, то и слетелись, и думали, каким образом достать из моря ту бочку. Однако они по своему искусству сделали ветр, и море взволновалось, и как орел был силен, то ударил своими крыльями и, ухватя бочку, вытащил на берег. После сего думали они, каким образом ее разбить. Тогда сокол, подхватя бочку, полетел с нею под облака и, налетев на превеличайший камень, пустил ее сверху, то бочка, как ударилась о камень, и расшиблась в мелкие части. А ворон полетел за тридевять земель в тридесятое царство, в Подсолнечное государство за живой водой и мертвой, с которою и прилетел вскоре, и принес живую воду и мертвую, и начали они складывать изрубленное тело Ивана-царевича, и как собрали все части, то спрыснули мертвою водою, и все тело срослось, потом спрыснули живою водою, то Иван-царевич встал, как от сна пробудился, и говорил им: «Ах, любезные зятья! Как долго я спал!» На что они ему отвечали: «Да, ежели бы не мы, то бы спать тебе было вечно». Потом рассказали ему, что они с ним делали. Иван-царевич, отблагодаря их, потом сказал, что он опять намерен к Еракскому королю ехать за Марьей Маревной, на что зятья ему сказали, что «мы ехать не запрещаем, только ты ее не увози, а попроси, чтоб она спросила у короля, где он такого коня достал и каким образом». Выслушав от них, Иван-царевич простился с ними и пошел в Еракское государство пешком, потому что коня у него не было, а пришедши в некоторый городок, купил себе лошадь и поехал.

И, ехавши долгое время, наконец приехал в Еракское государство, и узнавши, что короля Еракского нет, то поехал во дворец. И как скоро Марья Маревна увидела его, то выбежала с великою радостию к нему навстречу. Иван-царевич слез с своего коня и пошел в покои, где Марья Маревна стала спрашивать, каким образом он ожил. Иван-царевич сказал ей, что он за это должен благодарить своих зятьев. Потом рассказал ей, зачем он приехал; Марья Маревна сказала ему, что «Еракский король будет через три дни в государство, потому что уже год как он уехал, а по приезде его я как-нибудь выспрошу». И как три дни прошло, то Марья Маревна спрятала Ивана-царевича в отдаленные комнаты, о которых король и совсем не знал. После чего вскоре Еракский король приехал; тогда Марья Маревна встретила его с притворною радостию. И по приезде своем сделал он великий пир, на который звал всех своих министров, и как за столом довольно подвеселилися, то, встав из-за стола, говорил Марье Маревне, чтобы просила она, чего хотела. Марья Маревна, получивши такую для себя радость, вставши, говорила королю: «Милостивый государь! Когда вы обещаете все, чего я ни попрошу, то пожалуйте скажите, где вы такого драгоценного коня взяли и каким образом его доставали?» Король не хотел ей о сем сказать, но как дал слово, что все исполнит, чего ни потребует, то говорил, что конь тот стоит ему дорого, потому что он у Бабы-Яги за него пас сам табун лошадей три дни; притом сказал, что «без щита и платка моего никак нельзя дойти до ее жилища». И как скоро Марья Маревна сие выслушала, то, как день прошел, а ночь настала, она взяли щит и призвала мастера, которому приказала, чтобы точно такой же сделал щит, и чтоб был готов к утрему, также и платок велела принести точно такой же, какой был у Еракского короля. И как щит принесли, то она, переменя щит и платок, отдала Ивану-царевичу, а король после трех дней поехал из государства, а Иван-царевич после его стал выбирать коня, и не выбрал по себе, пошел пешком.

И шел он, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец пришел в превеликий лес, и как он шел несколько дней не евши, есть ему очень хотелось. И в один день взглянул он нечаянно на одно дерево, на котором увидел улей со пчелами, то Иван-царевич, не зная, что с голоду делать, вздумал разломать тот улей и хотя медом несколько утолить свой голод. Но как скоро влез на дерево, то и выползла из улья матка, которая ему говорила, чтоб он не трогал ее улья, а поел бы хотя гнилого дерева, потому что она ему некогда будет надобна. Иван-царевич слез с дерева и пошел далее в путь свой, а улей со пчелами не трогал. И как вышел из лесу, то пошел через великие горы, и как шел он несколько времени, то увидел впереди себя престрашную медведицу, но как был при нем меч, то Иван-царевич хотел ее изрубить и утолить свой голод. Медведица же Ивану-царевичу говорила: «Не бей меня, царевич, потому что я тебе впредь пригожусь, а лучше поешь какой-нибудь травы, а тебе уже немного идти остается». Царевич отошел от медведицы прочь и оставил ее безвредну, пошел далее в свой путь, а медведица побежала. И как шел долгое время, то увидел сидящего близ себя сокола; царевич, подняв камень, хотел его убить, но сокол говорил ему, чтоб он его не трогал, обещаясь услужить ему за то. Царевич думал сам себе: «Когда я уже терпел голод долгое время, а малое потерплю». Тогда сокол ему сказал: «Когда будешь, Иван-царевич, подходить ко дворцу Бабы-Яги, то за десять верст будет огненная река и через нее мост, и тебе непременно надобно идти будет по тому мосту; и станет тебя опалять происходящий от той реки огонь, а как ты имеешь при себе щит, которым и можешь укрыться от сего пламя, и тебе ничто не может вредить». После того сокол полетел на воздух, а царевич продолжал путь свой далее.

Итак, пришедши к той пламенной реке и прикрыв себя тем щитом, перешел мост и не чувствовал пламя. После того вскоре приблизился он к тому дворцу, где жила Баба-Яга, и увидел царевич, что кругом дворца обведена была железная рогатка. Иван-царевич, подошед, откинул рогатку, взошел во дворец, и увидела его Баба-Яга, приняла его ласково, потом спросила Ивана-царевича, зачем он пришел. Царевич сказал ей весьма учтиво: «Милостивая государыня, я пришел к вам пасти ваше стадо». Баба-Яга сказала: «Я с охотою тебя приму, только ежели хотя одной не будет кобылицы в моем стаде, то будешь лишен жизни». Иван-царевич на оное согласился, и на другой день Баба-Яга вывела из конюшни пятьдесят кобылиц и одного жеребца, отдала ему на руки. И как Иван-царевич отворотил ворота, то все кобылицы побежали в разные стороны и ушли из виду. Царевич, ходя по полю, искал и кричал, но ниже одной кобылицы не нашел, то весьма испугался и думал, что уже, конечно, лишен будет жизни. В сих мыслях лег он на траву и уснул. Потом услышал, что его очень больно укусило, почему проснувшись, увидел с великою радостию, что его был табун цел и на всякой кобылице премножество было пчел. Иван-царевич встал и увидел пчелиную матку, которая ему говорила, что она службу свою сослужила. Царевич, поблагодаря ее, погнал свой табун, а она полетела назад.

И как Иван-царевич пригнал всех кобылиц, и отдал Бабе-Яге, а на другой день погнал опять все стадо в поле, и кобылицы все разбежались по-прежнему в разные стороны. Царевич искал их везде и не мог найти, весьма опечалился. И как время пришло почти то, в которое надобно было гнать стадо, то вдруг видит бегущих своих кобылиц прямо к нему, а позади их бегущую и гонящую его табун ту медведицу, которую он хотел в горах убить. И как пригнала к нему оная медведица его табун, то сказала царевичу, что она службу свою отслужила. Царевич, поблагодаря ее, погнал свой табун и, пригнав, отдал его Бабе-Яге.

Потом на третий день погнал опять их в поле, и кобылицы по-прежнему все разбежались. И как царевич не мог их найти, то с грусти лег отдохнуть и уснул. В то время прилетел сокол и пригнал царевичев табун, и как царевича разбудил, то с крайнею радостию увидел он, что табун его цел. Поблагодарил сокола, погнал домой. И в том табуне был один жеребец, который и говорил Ивану-царевичу, чтоб он пришел в конюшню ночью, где и получит того коня, которого он желает. Царевич, пригнав табун, отдал Бабе-Яге и, дождавшись ночи, пошел в конюшню, где увидел лежащего в яслях жеребенка, и тотчас подхватя его, побежал из дворца весьма поспешно, потому узнала о сем Баба-Яга и вскоре погналась за ним в погоню. Иван-царевич наконец прибежал к той огненной реке, и, перебежав мост, потом оборотился назад, и вынул тот платок из кармана, который ему дала Марья Маревна, махнул оным по реке, и тот мост в ту ж минуту пропал, а Баба-Яга осталась на той стороне. После чего Иван-царевич вздумал отдохнуть, потому что очень устал, и положил своего жеребенка подле себя. Но, как отдохнувши, хотел идти, то жеребенок сказал: «Постой, Иван-царевич, дай мне на этом поле три дни погулять, а после уже поедем, и ты, верно, свое получишь». Царевич на то согласился, и жеребенок его гулял. По прошествии же трех дней царевич увидел, что из маленького жеребенка сделался прекрасный конь. И как Иван-царевич оседлал доброго своего коня, бил коня по крутым бедрам, пробивал черное мясо до белых костей; конь его осержался, от земли отделялся, подымался выше лесу стоячего, ниже облака ходячего, горы и долы меж ног пропускал, а реки и заливы хвостом застилал, а маленькие ручейки и речки песком засыпал, и куда прежде приезжал в месяц, туда поспевал в день, а где проезжал день, то уже только час.

Итак, в короткое время приехал к Еракскому государству. Узнал, что короля нет, поехал прямо во дворец, а Марья Маревна, как скоро увидела Ивана-царевича, то выбежала к нему навстречу. Иван-царевич слез с своего доброго коня; ни к чему его не привязывает, никому и не приказывает, потом взошел в покои и говорил Марье Маревне, что он достал того коня, потому просил ее ехать в свое государство, на что Марья Маревна говорила, что с великою охотою. Хотела приказать, чтоб оседлали ей коня, но Иван-царевич уверял ее, что и один их отвезет. Итак, вышли из дворца и поехали. После их отъезда вскоре приехал Еракский король в свое государство и спросил, где Марья Маревна? Министры сказали, что Иван-царевич увез. Тогда послал король на конюшню спросить у своего коня, скоро ли надобно ехать в погоню? И как посланные пришли к коню и стали его спрашивать, то конь сказал, что в чем король есть, в том чтоб и поезжал. Король, услыша сие, сел поспешно на своего коня и погнался за Иваном-царевичем, и ехавши долгое время, не мог их догнать. Почему Еракский король спросил своего коня: «Для чего, любезный конь, ты не догонишь Ивана-царевича?» На что конь отвечал королю, что «хотя я и догоню, однако ты будешь изрублен на мелкие части от Ивана-царевича, ибо нет при тебе ни щита твоего, ни платка, в которых хранилась твоя непобедимость». Еракский король, не веря ему, просил только, чтобы догнал Ивана-царевича. Тогда Еракского короля конь побежал и догнал в короткое время Ивана-царевича. А как увидел царевич Еракского короля, то, вынув свой меч, изрубил его в мелкие части, а коня его взял и посадил на него Марью Маревну. Итак, оба поехали в Кипрское государство, и ехали долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается. Наконец приехали в свое государство, и по приезде своем Иван-царевич послал уведомить своих зятьев о благополучном приезде. А в Еракском государстве велел править своему министру, и послал его туда немедленно. После чего сделал великий пир, на который званы были все министры, а для простого народа выставлены были чаны с разными напитками; во дворце же продолжалося сие торжество целый месяц, после чего жили благополучно.

31

Сказка третья о Эдуарде-королевиче

Бельский и Дурлахский короли были между собой смежны своими границами и долгое время жили в согласии, но потом произошло между ими несогласие. Итак, прекратя мир, Бельский король писал к Дурлахскому королю, чтоб платил ему дань. Дурлахский король, как скоро принял грамоту от посла и призвал всех своих министров, показал им грамоту и просил от них совету, платить ли дань Бельскому королю или войною идти. Министры все советовали королю, чтобы идти войною, и король, послушав их совета, отписал Бельскому королю, что дани платить не хочет. И как тот король получил грамоту, то, собрав многочисленную армию, пошел в Дурлахское государство. Дурлахский же король, услышав о пришествии Бельского короля, приказал собирать войско; и назначили место и день сражения. Потом как сошлись близко обе армии и начали сражение, то сперва победа была сомнительна, а после Бельский король победил Дурлахского короля и пошел в его королевство; а как подступил под город, то разорил его до основания. Дурлахского ж короля и с королевою взял в полон и с детьми, ибо он имел у себя трех сыновей, только весьма малолетних, и повез их в свое государство, а по приезде своем Бельский король приказал Дурлахского короля и с королевою посадить в особливую темницу, а детей их в другую. Дурлахский король не мог перенести такого удара, в скором времени умер, а королева после его вскоре ж с печали померла. Итак, остались только их малолетние дети, которые как скоро пришли в те лета, то стали их учить всему тому, чему учат королевичев. И как пришли в возраст, и им хотя было в темнице и всякое довольство, однако не выпускали их никуда, то им сия темница была несносна, почему претерпевали великую скуку.

В один день Бельского короля дочь ездила по городу прогуливаться, и как случилось ей ехать мимо той темницы, где содержались три королевича, в то время смотрели они все трое в окошко, которое было сделано на улицу, почему и увидели ту карету, в которой ехала королевская дочь. Тогда три сидящие королевича, согласясь меж собою, осмелились закричать: «Милостивая государыня! Избавь невинных от сей темницы». Принцесса, услыша их голос и выглянув из кареты, увидела тех королевичев, приказала остановиться. Потом велела призвать к себе от той темницы караульного офицера, и как посланный привел, то принцесса спрашивала у него, что за люди сидят в темнице? Офицер отвечал ей: «Милостивая государыня! В сей темнице сидят безвинные три королевича, бывшие Дурлахского короля дети, и содержатся за то, что их отец имел войну с моим королем, а вашим батюшкою». Королевна, выслушав от офицера, приказала карете ехать во дворец и приняла твердое намерение просить отца своего о них. А как приехала во дворец, то пошла в покои к своему отцу, и вошла в тот покой, где был король, отец ее, то, подошед к нему и став на колени, говорила: «Милостивый государь батюшка! Осмеливаюсь я вас просить...» Король, не дав ей докончить речь, сказал: «Дочь моя любезная! Что тебе угодно, все для тебя сделаю». Потом поднял ее, и королевна говорила: «Милостивый государь батюшка! Я прошу вас о трех королевичах, которые содержатся в темнице». Король, услыша сие, сказал: «Дочь моя любезная! Их отец воевал против меня, потому и нельзя их выпустить». Но дочь его отвечала: «Милостивый государь мой батюшка! Ежели вы против кого воевать будете и он вас победит и возьмет меня в полон, то я тогда чем буду виновата?».

Король, не могши отказать ее просьбе, призвал к себе министра и приказал ему выпустить королевичев с тем, чтобы ни одной минуты они не медлили в городе[161] и вышли бы вон, а ежели промедлят хоть один час, то будут отвечать своею жизнию. Министр тотчас пошел к темнице и, выпустив их, все им пересказал, что король приказывал. Королевичи, обрадуясь тому, что их выпустили, пошли по городу; но как вспомнили приказание, чтоб им не быть в городе, то весьма запечалились и думали, что им делать, ибо они не знали, куда идти. В сих печальных мыслях шли они улицею мимо купеческого дома, и оный купец сидел на галерее и увидел трех королевичев шедших, а притом приметил, что они все трое плачут, тотчас послал слугу спросить, кто они таковы, и просить их в дом. Слуга, догнав королевичев, просил их к своему господину, и королевичи, согласясь, пошли к оному купцу, и как пришли в покой, тогда купец стал их спрашивать, кто они таковы? На что старший королевич отвечал: «Мы три несчастные королевича, бывшего Дурлахского короля дети». И рассказал ему, как они содержались в темнице и как их выпустили. Потом сказал королевич: «Велено нам немедленно выйти из сего города». По окончании сих слов стали королевичи неутешно плакать. Купец после сего встал с своего места, сказав им: «Милостивые государи! Простите меня, что я вас не узнал. Родитель ваш меня очень жаловал, а я, помня его милость, буду служить вам, сколько моих сил будет, и ежели вам не противно будет назваться моими племянниками, то я могу скрыть вас в моем доме, а как вы ни к чему более не склонны, как к службе, то я, может быть, чрез благодетелей моих доставлю вам хорошие места при дворе». Королевичи, благодаря оного купца чувствительнейшими слезами, с великою охотою согласились назваться его племянниками. Потом оный названный их дядя отвел им особливые покои и дал для услужения довольное число слуг.

Спустя несколько времени после того сделал купец у себя в доме великий банкет, на который звал первого министра и множество других гостей, ибо этот купец почитался первым богачом по городу и был знаем самим королем. А как съехались к нему все гости и пришло время обеденного стола, то все сели за стол и кушали, а откушавши, пошли в другой покой и сели по местам. Тогда оный купец, подошед к первому министру, стал его просить: «Милостивый государь! Я, надеясь на вашу ко мне милость, прошу вас о трех моих племянниках, чтоб их определить в какой-нибудь должности при дворе, ибо отец их, а мой брат, быв на море с товарами, утонул, а они приехали ко мне». Первый министр, выслушав оную просьбу от купца, сказал: «Я с охотою для тебя сделаю, только теперь нет никаких порожних мест при дворе, кроме трех истопников, и я думаю, что те места для тебя не покажутся». Притом просил первый министр оного купца, чтоб показал ему своих племянников. Купец тотчас пошел сам к королевичам, рассказал им, что он просил первого министра, и какие есть порожние места при дворе, спрашивал их, согласны ли они, притом уверял, что долго в этой должности не будут. Королевичи согласились на его представление, и купец повел их к первому министру и представил пред него. Министр, посмотря на них, сказал, что они весьма прекрасны, а особливо меньшого брата выхвалял, потому что он был обоих братьев прекраснее. И как спросил их, желают ли они в означенные должности, уверяя, что они долго в тех должностях не будут, то они сказали, что желают. Тогда он велел купцу привести их на другой день поутру во дворец и дожидаться его. После чего начали опять веселиться, и как гости все разъехались, то купец говорил им: «Любезные принцы! Хотя вы определитесь к такой должности, но, однако, я о вас буду стараться и просить первого министра, и уверяю вас, что вы произведены будете в скорости». На другой день оный купец повез всех королевичев во дворец, где и дожидался первого министра; и как скоро он приехал, тотчас отвел большого в комнату к фрейлинам, среднего к штатс-дамам, а меньшого в комнату королевской дочери и велел им быть при должностях, уверяя, что он об них стараться будет. После того всякий королевич принялся за свою должность. Меньшой брат, который назывался Эдуардом, истопил печку в королевниной комнате, сел на стул и читал книжку. Принцесса прошла к королю, и он, отдав ей поклон, по выходе ее опять читал книжку; но как принцесса, шед обратно от отца своего, взглянула на королевича и спросила его, давно ли он у нее в комнате истопником? На что королевич ответствовал: «Милостивая государыня! Я еще только первый день, как имею честь быть вашим истопником». Королевна после того спрашивала, какого он отца сын? Эдуард ответствовал, что он купеческий сын. После того королевна призвала егб в свою комнату, и разговаривала с ним очень долго, и, видя его лицом прекрасна, весьма его полюбила.

Спустя несколько времени случилось быть у короля великому банкету, то королевна не преминула просить своего отца, чтоб сделал ее истопника пажом. Король по ее просьбе его пожаловал и велел быть при ней. В некоторое время Эдуарда послала принцесса, и ему случилось идти по дворцу, тогда встретили его братья и пеняли ему, что он про них и забыл. Эдуард уверял своих братьев, что ему время нет с ними видеться, потому что принцесса его никуда не отпускает. Потом просили они его, чтоб о них постарался, что он и обещал, и, простясь с ними, пошел к принцессе в покои. После того еще случился быть у короля другой пир, на котором было множество министров. Принцесса просила опять о Эдуарде, чтоб пожаловал Эдуарда камер-пажом. Итак, принцесса, пришедши в свой покой, поздравила его камер-пажом. Эдуард благодарил ее чувствительнейшими словами, потом просил принцессу о своих братьях. Королевна тотчас выпросила у короля, отца своего, им пажеские чины. И как Эдуард, увидясь на другой день с своими братьями, поздравил их пажами, они, благодаря, просили его, чтоб и впредь постарался об них. Эдуард сказал им, что сколько его будет сил, то со всею охотою будет стараться, но он не знал, что они его хотят погубить, ибо они из зависти не могли его терпеть. В один день Эдуард стал у принцессы проситься побывать к дяде, но как принцесса весьма его любила, то и не хотела его отпустить, однако по усильной его просьбе отпустила, а притом сказала, что ежели он через три часа не будет обратно во дворец, то непременно будет наказан. Эдуард пошел, а королевна положила часы на стол с тем, что придет ли Эдуард в назначенные часы. И как братья его узнали, что Эдуард отпросился у принцессы и пошел к дяде, то, перерядясь они в другое платье, пошли и стали на мосту, где непременно было Эдуарду идти. И как скоро его увидели, то с притворной радостию бросились обнимать его, потом спрашивали, куда он идет? Эдуард сказал им, что он «был у дяди, а теперь поспешает во дворец, ибо меня принцесса дожидается». Братья говорили ему; чтоб постоял и поговорил бы с ними. И он, не хотя огорчить своих братьев, остановился и разговаривал с ними, а братья его, приметя, что по краям того моста перил не было, почему, остораниваясь будто от проезжающих, подходили к краю. Эдуард того и не примечал, что он был у самого края моста, и так, разговаривая они с ним, вдруг толкнули его с оного места в воду, а сами тот же час побежали. Эдуард, упавши в воду, непременно бы утонул, ежели бы не приметил одну сваю, которая не в дальном была от него расстоянии, почему, ухватившись за нее, кричал жалостным голосом, чтоб вытащили. И как услышали его крик, то немедленно подъехали к нему на лодке и вытащили его из воды, потом привезли на берег. Эдуард, наградя их щедро, сам побежал обратно к дяде; и как названный дядя увидел Эдуарда в таком состоянии, то спросил, где он измочил все платье? Эдуард, не хотя сказать на своих братьев, говорил, что шел по мосту, и как уже тот мост, по которому он шел, был очень ветх и не приметил он впереди превеличайшую скважину, то и упал и едва не утонул, потом, снявши с него все платье, начали сушить.

В то время прошли уже те три часа, в которое надобно было возвратиться Эдуарду во дворец. Принцесса, видя, что его нет, послала премножество слуг его искать. А братья его были во дворце. А Эдуард как скоро увидал, что его платье не так, как прежде, мокро стало, потому что немного повысохло, то, с поспешностию надев на себя, побежал во дворец. И как уже приближался к тому мосту, с которого братья его столкнули в воду, тогда посланные от принцессы слуги увидели Эдуарда, говорили ему, что принцесса их послала его искать, и притом угрожали ему, что она весьма на него гневается. Эдуард рассказал им, какое с ним сделалось несчастие; потом поспешал с ними во дворец, и как скоро прибежал во дворец и вошел к принцессе в комнату, то королевна спросила его с великим гневом, где он был. Эдуард, пад пред нею на колени, говорил: «Милостивая государыня! Я возвращался назад прежде назначенных вами мне трех часов, но к несчастию упал сквозь мост, потому что мост был худ». Принцесса, выслушав от него, тотчас послала за смотрителем тех мостов, и приказала, чтоб непременно был к ней. Посланный тотчас привез того смотрителя во дворец, и принцесса говорила ему, для чего ж он старые мосты не починивает или не делает новых, «ибо паж мой едва не утонул». Тогда смотритель отвечал: «Милостивая государыня! У меня все мосты крепки и ни одного худого нет». Тогда королевна сказала ему, что «ежели завтрашний день я поеду прогуливаться по городу и увижу хотя один мост худой, то уже господин смотритель в то время берегись». Смотритель, выслушав от принцессы такое приказание, поехал из дворца и осмотрел все мосты, которые были хотя мало попорчены, то все починить велел в тот же день. А на другой день приказала принцесса заложить карету и, посадя с собою Эдуарда, поехала прогуливаться по городу. Потом приехали к тому мосту, с которого Эдуард брошен был в воду, говорил: «Милостивая государыня! Вот тот мост, с которого я упал». Принцесса, видя, что он починен, по приезде во дворец благодарила смотрителя, что он приказание ее исполнил. После того спустя несколько времени просил Эдуард принцессу о своих братьях, чтоб сделала их камер-пажами. Королевна по просьбе его выпросив у короля, отца своего, камер-пажеские чины обоим его братьям.

Потом у короля было веселие и великий пир, и как множество было во дворце министров и все кушали, тогда принцесса не преминула просить отца своего о Эдуарде, чтоб для такого торжества пожаловал его чем-нибудь. Король приказал его привести пред себя, и как пришел Эдуард, то король пожаловал его в чин генеральский и велел быть при дворе. Эдуард благодарил короля чувствительнейшими словами, и после того Эдуард надел на себя по королевскому приказанию кавалерию,[162] и пошел благодарить принцессу за ее милость. Притом просил ее о своих братьях, чтоб их произвести. Принцесса обещалась просить о них отца своего, и по прошествии несколько времени пожаловали большого брата главным смотрителем у стола, а середнего главным же смотрителем у напиток. И так жили все братья благополучно. Потом спустя несколько времени Эдуард стал проситься у принцессы, чтоб уволила его проехать верхом по городу, но она сказала, что ежели хочет он прогуляться, то она прикажет заложить карету и поедет сама с ним. Но Эдуард усильными просьбами просил, чтоб позволила ему проехать верхом, и, наконец, по неотступной просьбе она его уволила, и велела, чтоб взял с собою несколько придворных лакеев для охранения себя. Лакеям же приказала, чтоб как можно берегли его здравие, и притом приказала послать к главному конюшему, чтоб оседлал лошадь, самую смирную. Братья же его, узнавши, что он едет верхом прогуливаться, тотчас пошли и попросили главного конюшего, чтобы брату их дал лошадь молодую и малоезженную. Конюший, зная, что братья Эдуардовы имели должность при дворе и несли от короля некоторую милость, захотел им услужить и велел оседлать лошадь молодую и малоезженную, и как привели ту лошадь, то Эдуард вышел из дворца и сел на нее и поехал, а за ним поехали четыре человека лакеев верхами. И как Эдуард прогуливался по городу, то братья его, взяв у того же конюшего двух самых лучших лошадей, как говорится старинная пословица, чтоб убить да уехать, и, надев на себя серые кафтаны, поехали его искать. И как нашли Эдуарда, по которой он ехал улице, то, заехав с другого конца, поскакали они навстречу Эдуарду. Лакеи, которые были за Эдуардом, кричали, чтоб они ехали тише, однако они, невзирая на них, скакали во всю прыть, и как поравнялись против Эдуарда, то один ударил Эдуарда лошадь и другой то ж ударил, и после того поскакали прочь. Лакеи все поскакали без памяти; Эдуард, оробев, упал с нее долой на мостовую и расшиб себе голову, отчего и лежал на том месте без памяти несколько часов. В то время случилось ехать по той улице, на которой лежал Эдуард, одному старому придворному министру. И как ехал он весьма тихо, то и увидел на мостовой лежащего Эдуарда, тотчас приказал карете своей остановиться. Потом послал посмотреть, что за человек лежит на мостовой и весь в крови. Посланный как скоро посмотрел, то сказал своему господину, что лежит какой-то генерал. Министр полюбопытствовал сам посмотреть и, вышед из кареты, подошел к Эдуарду, и узнал его, что он был при дворе, и с помощью слуг положил его в карету, и повез во дворец. А как приехал, то взяли Эдуарда из кареты и повели его в комнаты. Принцесса же, как скоро узнала о Эдуардовом несчастии, весьма сожалела о нем и приказала призвать к себе лекарей и докторов и велела им как можно стараться, чтоб его вылечить, за что обещала им награждение. Доктора и лекаря прилагали крайнее старание, осмотрели его рану и уверяли королевну, что Эдуардова рана не опасна. И по прилежному их старанию вскоре Эдуарда вылечили. А как уже он выздоровел, то принцесса спрашивала его, каким образом сделалось с ним такое несчастие. На что ответствовал Эдуард: «Милостивая государыня! Я сам не знаю, что были за люди, которые испугали мою лошадь». Потом она сказала, что те лакеи, которые были за ним, посажены в темницу. Эдуард стал просить принцессу, уверяя ее, что они не виноваты, но она не хотела и слышать, чтоб их без наказания выпустить. Однако Эдуард усильными своими просьбами упросил ее, что приказала выпустить. Потом уже принцесса никогда не отпускала Эдуарда, а ежели когда вздумается, то вместе поедут в карете.

В один день принцесса приказала заложить карету и, взяв с собою Эдуарда, поехала в сад. И как приехали, то карету отпустили назад, а оставили только одного лакея, пошли и гуляли по саду. Потом ей захотелось пить, ибо тогда день очень был жарок, принцесса же просила его, чтоб послал к своему брату за медом. Эдуард тотчас призвал лакея и приказал ему, чтоб принес для принцессы бутылку меду. И как лакей пришел к Эдуардову брату и сказал, чтоб отпустил для королевны меду, в то время и другой брат его был тут же. И как спросили они лакея, где их брат с королевною, лакей отвечал, что гуляют в саду. Тогда средний брат отпустил ему одну бутылку меду и всыпал в нее сонный порошок. Лакей, взяв мед, пошел в сад к Эдуарду, и как принес, то Эдуард, взяв бутылку и налив стакан, поднес принцессе; она, приняв, выпила, после того и он выпил, потом спустя несколько времени стали оба дремать, а наконец и уснули. После того Эдуардовы братья как отпустили лакея и, зная действо порошка, что они прежде трех дней не проснутся, пошли оба к королю, а, пришедши пред него, пали пред ним на колени и говорили: «Милостивый государь! Мы пришли вам объявить некоторую тайну». Король, услыша от них, выслал всех, потом спрашивал: «Что за тайна?» То они говорили: «Милостивый государь! Брат наш Эдуард с нашею королевною, а с вашей дочерью одни гуляют в саду и никого с ними нет». Король, не разобрав порядочно их речей, взошел в великое сердце. В то время случилось быть тому старому министру во дворце, который поднял лежащего Эдуарда с мостовой, как он упал с лошади, то король велел подать его карету и, взяв с собой того министра и обоих Эдуардовых братьев, поехал прямо в сад, и, взошед в беседку, увидел их спящих. Дочь его лежала на софе, а Эдуард сидел подле нее и также спал. Король, будучи в великом сердце, вынул свою шпагу и хотел заколоть свою дочь, но старый министр его не допустил, а притом говорил: «Милостивый государь! Пощадите свою дочь, чтоб после вам не сожалеть, может быть, они и безвинны, а ежели вам кажутся они подозрительны, то прикажите сыскать пустой корабль, у которого чтоб обрубить парусы и руль, и посадить их в него, и пустить по морю, и ежели они виновны, то, конечно, корабль тот потонет, а ежели не виноваты, то будут живы». Король, приняв его совет, препоручил ему сие сделать, а сам возвратился во дворец и с Эдуардовыми братьями. Старый министр кликнул своих служителей, приказал положить принцессу и Эдуарда в карету и велел ехать домой. Потом, сыскав корабль, обрубил на нем парусы и руль, и как все приготовил, то, положа их в каюту, пустил в море.

И плыли они два дни, а на третий день проснулся сперва Эдуард и, видя себя с принцессою в каюте, удивился. Потом пошел посмотреть, где он находится, и как вышел на палубу и увидел, что они на корабле, взошел опять в каюту. В то время принцесса проснулась и, видя себя в незнакомом месте, спросила Эдуарда, где они находятся? На что ответствовал он: «Милостивая государыня! Мы посажены на корабле». А принцесса, не веря ему, тотчас пошла посмотреть, точно ли правда. И как увидела, что корабль, на котором они были, был без руля и без парусов, то спросила, каким образом они тут очутились, но он отвечал, что и сам не знает. Потом пошли они по каютам ходить и увидели в одной каюте книжку. Эдуард, взяв ее в руки, сказал: «Вот еще какой добрый человек был, что и книжку нам оставил от скуки почитать». Потом увидел еще премножество кушанья и напитков, и так благодаря того заочно, развернул Эдуард ту книжку, которая была у него в руках, и увидел, что вдруг появились два молодца, и говорили: «Что прикажете?» Эдуард, увидя их, весьма удивился и сказал, что ему ничего не надобно. Тотчас те два молодца пропали, как он закрыл книжку; а принцесса, увидев кушанья и напитки, сказала, что хотя они посажены на таковом корабле, но она ни о чем не тужит, только б были вместе. После того ехали они несколько времени благополучно, и корабль хотя был без руля и без парусов, но как увидели впереди город и корабельную пристань, то корабль их, никем не управляем, приставал сам к пристани, что видя народ весьма изумился. Потом, пристав к пристани, Эдуард с принцессою вышли на палубу, и тотчас подъехали к ним на лодках, и взяли их с корабля. Эдуард не забыл взять свою книжку, и как стали все говорить о их корабле, то скоро тот слух дошел до королевы, ибо короля в том городе не было. Королева, как скоро услышала, то приказала заложить карету и поехала на пристань, где, увидев тот корабль, весьма удивлялась. Потом, подошедши к ней, Эдуард весьма учтиво просил позволения жить в ее государстве. Королева с великою радостию ему позволила. Потом просила его, чтоб объявил о себе, кто он таков. Эдуард сказал, что он Бельского королевства генерал и что с ним вместе приехала на корабле дочь Бельского короля. Королева, как скоро услышала, что у нее в государстве находится принцесса, тотчас просила Эдуарда, чтоб показал ей принцессу. Эдуард тотчас подвел ее к ней, ибо она тут же была непрестанно. Королева, увидя принцессу, весьма обрадовалась и просила ее и Эдуарда, чтоб жили у нее во дворце. Принцесса и Эдуард охотно на сие согласились, и так королева, посадя их в карету, поехала во дворец, и как приехали, то королева отвела им покой. После того королева для их приезда сделала во дворце великий пир, на котором было множество министров, и все кушали у королевы во дворце и довольно веселились.

Потом спустя несколько времени после того стал Эдуард проситься у принцессы идти по городу прогуляться, но она, помня прежде случившиеся с ним несчастия, сказала, что никак его не отпустит. Эдуард употребил всевозможные старания и, наконец, усильными своими просьбами упросил ее, что она отпустила только на малое время. Эдуард дошел по городу и смотрел всякие редкости, наконец вышел в форштадт. Уже день клонился к вечеру, и как сделалось поздно, то Эдуард поспешил в город. Но как подходил почти к городским воротам, то выстрелили из пушки, и по выстрелу заперли все ворота, ибо там было такое обыкновение, что как пробьют зорю, то уже нет никому пропуску ни в город, ни из городу, ворота все запрут, и так оставляют до утренней зари. Эдуард, видя, что ворота заперты, просил часового, чтоб его пропустил, но часовой его не пускал, хотя он и сказывал, что из дворца, и угрожал ему королевою. Наконец, Эдуард говорил с ним ласково и давал ему деньги, часовой сказал, что хотя сама королева пойдет в ночное время, то он не пустит. Эдуард, видя, что его часовой не пускает, пошел с горестию прочь, думал больше о принцессе, нежели о себе, ибо знал, что она весьма о нем беспокоится. В сих печальных мыслях вышел он в поле и вспомнил о своей книжке, которая была всегда у него в кармане, вынул ее и раскрыл, в тот час предстали пред него два молодца и говорили: «Что прикажете?» Эдуард сказал им: «Други мои! Я имею теперь в вас нужду: ежели вы можете, то сделайте, чтоб была на сем месте палатка, кровать и ужин». Лишь только он сказал, как вдруг они оба пропали и в минуту принесли палатку, кровать и стол с кушаньем. Эдуард весьма сему обрадовался, сел в палатку и отужинал и хотел ложиться спать, но увидел подошедшего к его палатке престарелого старика, который, сгорбясь, просил его, чтоб он позволил переночевать ему в своей палатке. Эдуард был весьма рад старику, потому что ему будет охотнее, и велел ему войти, а потом спросил, не хочет ли он ужинать? Старик охотно на сие согласился и сел за стол, а Эдуард развернул свою книжку, и как предстали пред него те двое слуг, то он приказал им принести для старика кровать. Тотчас по его повелению принесли кровать и поставили в палатке, а старик все примечал. А после, как встал из-за стола, просил Эдуарда, чтоб поменялся своею книжкою на его палку. Эдуард сказал старику, усмехнувшись: «На что мне твоя палка?» Но старик говорил: «Милостивый государь! Вы не знаете, что в моей палке хранится великое сокровище». Потом просил его выйти с ним из палатки, и как вышли, то старик оборотил палку верхним концом книзу и начал бить в землю. Вдруг услышал Эдуард в стороне преогромную музыку; потом увидел бесчисленную армию, и как скоро поравнялись против палатки, то все генералы и полковники подъехали к старику и ожидали его повеления. Эдуард чрезвычайно желал владеть сею палкою, но притом не хотелось ему лишиться и книжки, однако решился, наконец, отдать ему свою книжку и взять у него палку. Старик, после того тотчас оборотя опять палку, так как обыкновенно, начал бить в землю, и тотчас войско пошло назад и начала играть музыка, и как вся армия пропала, то старик сказал Эдуарду: «Видишь ли, милостивый государь, моя палка не хуже твоей книжки, но мне она не годится, потому что я старик, так мне твоя книжка надобна для того, чтобы пища всегда была мне готова». И так Эдуард отдал ему свою книжку, а себе взял его палку, после того старик не захотел уже у его в палатке ночевать, сказав, что он и сам может поставить. Потом, простясь старик с Эдуардом, пошел в путь, а Эдуард после него оборотя палку, начал бить в землю, в тот час увидел идущую армию, и все полковники подъехали к Эдуарду, и ожидали его повеления. Эдуард подозвал к себе конного полковника, велел ему выбрать лучших солдат и послать вслед за стариком, и как его догонят, то чтоб отнять у него книжку и привести к нему. Полковник, получив от Эдуарда такое приказание, тотчас послал за тем стариком, которые, догнав его, отняли у него книжку и привезли ее к Эдуарду, а он благодарил их за услугу, и всю ночь любовался над своим войском, потом распустил их, а сам лег отдохнуть. И как он ночь всю препроводил без сна, то весь день проспал, и как встал, то уже было на дворе очень поздно.

Эдуард поспешал обратно в город и уже был почти у самых градских ворот, как выпалили из пушки и заперли ворота. Эдуард, видя, что принужден был опять возвратиться в поле, приказал поставить палатку и стол; потом увидел пришедшего старика, который просил его, чтоб он дозволил ему ночевать в своей палатке. Эдуард велел ему войти и, посадя его за стол, приказал своим слугам принести ему кровать; и как старик все то видел, что Эдуард делал, то, встав из-за стола, просил Эдуарда, чтоб поменялся книжкой на его платок. Эдуард спросил, что в его платке хранится? Старик отвечал, что ежели хочет увидеть, то чтоб вышел из палатки. Эдуард вышел со стариком из палатки. Тогда вынул старик платок и махнул им в правую сторону, и вдруг увидели преогромный дворец. Эдуард пошел и смотрел со стариком бывшие во дворце все украшения. И Эдуарду очень хотелось иметь при себе такой платок, то отдал ему книжку в том намерении, что он опять велит отнять, а от него взял платок. И после того старик немедля пошел в путь свой. И после того как старик от него ушел, то он начал своею палкою бить землю, и вскоре заиграла преогромная музыка, с которой шла его армия. Потом как подъехали к Эдуарду генералы и полковники, то он приказал им, чтоб послать за стариком в погоню несколько солдат и отнять у него книжку, что слыша генералы и полковники тотчас по его повелению и выбрали лучших солдат и послали за стариком, а они, как старика догнали, то отняли у него книжку и прислали ее к Эдуарду.

Эдуард, оставшись во дворце, уже не спал, опасаясь того, чтоб опять не проспать. И как стало рассветать, то Эдуард, вышед из дворца, махнул платком в левую сторону, то дворец пропал, а сам пошел в город и, дождавшись, как ворота отперли, то пошел прямо во дворец. Пришедши же в комнаты к принцессе, увидел, что она была весьма в печальных мыслях о его отсутствии, и как скоро появился, то весьма обрадовалась, увидя его, и сказала, как она печалилась о его безызвестности. Потом спросила его, где он был? Эдуард рассказал, что с ним случилось, и показал ей палку и платок, которые отнял у стариков. Потом сказал: «Милостивая государыня! Теперь я вам скажу о себе, что я более не купеческий сын, но королевский, бывшего Дурлахского короля». А принцесса, услыша сие, весьма возрадовалась и говорила: «Теперь и я тебе признаюсь, что я никогда не верила, чтоб ты был купеческий сын, а все думала, что ты какого-нибудь короля». Потом говорил Эдуард ей: «Милостивая государыня! Ежели вам не противно, то поедемте к вашему батюшке и там с позволения его примем законный брак». Принцесса охотно на сие согласилась. Итак, Эдуард, вышед на крыльцо, приказывал своим служителям, которые были в его книжке, чтоб как принцесса ляжет спать, то б перенесли в Бельское государство. После того как день клонился к вечеру, то кушали принцесса и Эдуард во дворце вместе с королевою, а потом пошла принцесса спать, и как скоро уснула, то Эдуард вышел и раскрыл свою книжку, а как предстали пред него слуги, то Эдуард приказал принцессу и себя нести в Бельское государство, и в минуту они были перенесены. Тогда Эдуард махнул своим платком в правую сторону, то и явился дворец; потом Эдуард стал бить в землю палкой, то заиграла преогромная музыка и пришла бесчисленная армия, которая окружила весь его дворец. На другой день Бельский король как скоро встал, то и увидел поставленный Эдуардом дворец, весьма удивился и, призвав к себе первого министра, брата Эдуарда, ибо после Эдуарда братья были у короля в великой милости, говорил ему: «Поезжай осведомься, кто таков приехал и как осмелился поставить дворец в моем заповедном лугу?» Министр по приказанию королевскому поехал к Эдуарду и, подъезжая ко дворцу, увидел бесчисленную армию, весьма удивился, а как въехал во дворец, то взошел с великой робостию в комнаты и велел о себе доложить. Однако Эдуард, увидя своего брата, велел ему взойти в тот покой, где он был, спрашивал его, зачем он приехал? На что с великой робостию отвечал министр: «Милостивый государь! Я прислан к вам от моего короля спросить, кто вы таковы?» Эдуард сказал своему брату, что он сам королю скажет, кто он таков, «а ты поезжай к своему королю и проси его, чтоб пожаловал со всей свитой ко мне откушать». Брат Эдуардов поехал к королю и рассказал все подробно, и просил его от имени Эдуарда, чтоб пожаловал откушать. Король не знал, что делать, ехать или нет, но по совету министров своих поехал и с обоими Эдуардовыми братьями.

И как приехал ко дворцу, то Эдуард встретил его на крыльце и с великой учтивостию проводил в покои, но король не мог его узнать, также и братья его не узнали. А как сели за стол, кушали, а потом разговаривали, то Эдуард говорил королю: «Милостивый государь! Осмеливаюсь вас спросить, есть ли у вас наследник?» Король вздохнул тяжко и сказал: «Была у меня одна дочь, но и той лишился я по некоторому приключению, и теперь не имею по себе никого наследником моего королевства». Тогда Эдуард встал из-за стола и пошел в тот покой, где находилась принцесса. А пришедши, ей сказал: «Милостивая государыня! Пожалуйте к своему батюшке, он вас нетерпеливо желает видеть». Принцесса, услыша сие, весьма обрадовалась и пошла с Эдуардом в ту залу, где кушал король, ее отец. И как взошла она с Эдуардом и король на нее взглянул, то в ту ж минуту ее узнал и, забыв свою старость, встал с поспешностию из-за стола, обнимал свою дочь с великим восхищением. После ж того, оборотясь к Эдуарду, говорил ему: «Любезный Эдуард! Прости ж ты меня в моей несправедливости, и я за твою невинность отдаю тебе в награждение мою дочь, а притом объявляю тебя Бельским королем». Эдуард благодарил короля чувствительнейшими словами за оказание ему милости, а потом говорил: «Я думаю, вы, милостивый государь, верите, что я точно купеческий сын и племянник известного вам купца, как я прежде всем сказывал; но теперь вас уверяю, что как я, так и братья мои, а ваши первые министры, принцы, бывшего Дурлахского короля дети». Король, выслушав сие от Эдуарда, весьма обрадовался, потому что дочь его будет за принцем, а не за купеческим сыном. После того просил Эдуард короля, чтоб позволил послать за тем министром, который сажал их на корабль. Король охотно согласился, и Эдуард послал за ним карету, в которой его и привезли. Эдуард, встретил его с великой честию, благодарил его за старание, ввел его в покои. После того как у Эдуарда множество было министров, то король праздновал их свадьбу с великим великолепием, а на другой день Эдуард сделал в своем дворце великолепный пир, который и продолжался несколько дней. После того король, как уже очень был стар, то и вручил правление своего королевства Эдуарду, и сделал его королем, а Эдуард для такой радости простил своих братьев и делал великие банкеты, а король удалился на покой и оставил Эдуарду полную власть в правлении государства. И Эдуард, быв королем, жил с принцессою благополучно.