Русские сказки в ранних записях и публикациях (XVI—XVIII века)

И Шибарша в Москву пришел ночью и увидел дядю своего, и дядя ему возрадовался, и пошли к дяде в дом, и тот дядя тому племяннику своему говорил: «Племянник, чему ты горазд?»... И племянник сказал ему, что он ничему не горазд, и говорил ему: «А ты, дядя, чему горазд?» И оный дядя его говорил: «Я умею воровать». И оный же племянник его говорил ему: «Пошли же вместе воровать». И дядя же говорил: «Куды идти воровать?» И племянник говорил же: «Ты в Москве живешь, ты больше знаешь, а я в деревне живу, так в деревне и в селах больше знаю». И дядя ж говорил тому племяннику своему: «Пошли ж в казенную кладовую палату красть». И сделали себе сумы большие, и, пришедчи к палате, стену проломали, и казну покрали, и принесли домой, и стали делить на четыре кучи. И Шибарша дяде своему говорил: «Первая куча мне, другая — тетке, а третья тебе, четвертая — тому, кто тебя учил воровать». И Шибарша дяде своему говорил: «Я сам горазд воровать, не ты меня учил». И говорил ему: «Отдай мне последнюю кучу». И оный дядя его не дал. И в том пошли судиться к царю Ивану Васильевичу, и царь Иван Васильевич приказал последнюю кучу взять тому, кто воровал. И на другую ночь пошли ж в ту палату по-прежнему воровать, и Шибарша стал на карауле, а дядя его полез в палату и попал в котел и в том котле сварился в смоле; и Шибарша ждал дяди своего и не дождался, пошел в ту палату сам, и насыпал теж сумы казны, и стал дядю своего в котле искать и, нашед, у того дяди своего голову отрезал ножом, и принес домой, и отдал тетке, и говорил: «Вот тебе казна и мужа твоего, а моего дяди, голова, поминай его, сварился он в котле, и я, нашед его, голову ему отрезал».

И поутру того мертвого тело нашли в котле караульные солдаты и привезли царю Ивану Васильевичу, и царь Иван Васильевич приказал то мертвое тело возить по Москве, и кто по нем вздохнет или потужит, того хватать: тот-де вор. И Шибарша, увидя то, пришел к тетке и говорил ей: «Хочешь ли ты, тетка, по дяде плакать?» И она говорила: «Как же плакать; видишь — не велят плакать». И оный племянник ее говорит ей: «Налей кувшин молока, и понеси продавать, и поди против него, и как тебя станут от него отбивать, и ты кувшин-ат урони и заплачь, будто о кувшине-то, а сама говори им, пойду на вас суда просить: за что-де вы у меня разбили кувшин молока?» И оная тетка его то и сделала, и караульные напужались, и дали ей денег десять рублев, чтобы она не ходила на них суда просить; и мертвое тело привезли в Москву по-прежнему, и сказали царю Ивану Васильевичу, что по том мертвом никто не плакал и не тужил, только одна старуха несла встречу кувшин молока, и мы стали на нее кричать, чтобы она не ходила, и она кувшин молока разбила и заплакала, будто о молоке, и сама говорила: пойду на вас суда просить, и мы испужались, дали ей денег десять рублев. И царь Иван Васильевич приказал то мертвое тело возить по селам и по деревням и, ежели кто по нем станет плакать и тужить, и вы того хватайте; и они то мертвое тело возили, и никто по нему не тужил и не плакал. И Шибарша, спознав, на который двор им взъехать и ночевать, купил вина бочонок, взъехал на тот двор прежде их ночевать. И как они приехали с мертвым телом и говорят: что-де над ним [телом] часы стоять, или так не замать, и из них некоторые говорили, что стоять часы, а другие говорили: что куды-де мертвому уйтить? И Шибарша, услыша то, лежа на полатях, закричал: «Он-де вор был, он еще у меня лошадь уведет». И оные солдаты на него закричали, не твое-де дело, и Шибарша уснул, и солдаты ж у того Шибарши осмотрели бочонок вина и то вино выпили, и все переуснули; и Шибарша, проснувши, лошадь свою в мертвое тело впряг, и, ворота растворя, тою лошадь с тем телом со двора спустил, а сам лег на полати по-прежнему, и караульные солдаты, проспавшись, хватились того мертвого тела, и говорили — мертвый-де мужик уехал и лошадь ту у мужика-то увел, и Шибарша проснулся и говорит: «И вот-де он вор был, вот-де я вам говорил, пойду-де на вас суда просить». И караульные солдаты испужались, и дали ему денег шесть рублев, чтобы он не ходил бить челом.

И Шибарша от них ушел, и нашед то мертвое тело, взял и привез в дом тетки своей и зарыл в яму на дворе, и, зарывши, говорил: «Ну, тетка, помяни моего дядю, теперь его схоронили». И караульные солдаты пришли в Москву и сказали царю Ивану Васильевичу, что мертвое тело потеряли, и царь Иван Васильевич приказал тем солдатам вора изыскивать, и велел козлу в рога втереть алмазные вещи, а того козла водить по Москве, и ежели кто на того козла поглядит или подивится, и того хватать, тот-де вор. И Шибарша, увидя того козла, нахватавши птиц, посадил в короб и повез против козла, и караульные ему кричали, чтобы ехать дал. И Шибарша говорит им: «Я-де сам к царю Ивану Васильевичу везу заморские птицы». И караульные ж, пришед к нему, говорили ему: «Покажи нам, какие заморские птицы». И он им не показал, и они, взявши у него короб, рубили, и из того короба птицы разлетелись, и он им закричал: «За что-де вы у меня птиц распустили». И они кинулись за теми птицами, и оный Шибарша того козла у них украл, и привел к тетке своей, и, убив его, велел того козла мясо той тетке сварить, и тем мясом до заутрень нищих накормить, и тетка его тех нищих и накормила. И одна-де старушка той Шибаршиной тетке говорила: «Что это — козлячье мясо?» И тетка сказала ей: «Козлячье». И старуха ж спросила у ней: «Нет ли-де у тебя рогов козлячьих». И Шибаршина тетка сказала, что есть, и те рога отдала той старухе, и та старуха с теми рогами ушла с двора, и Шибарша, проснувши, побежал, нагнал тое старуху и расшиб ее нарозно, и рога у нее отнял; и на другую ночь, взяв тое старуху и положа на плечо, и принес к палатам царя Ивана Васильевича и приморозил ее к снегу, и караульные солдаты, увидя тое старуху с рогами, донесли царю Ивану Васильевичу, что старуха-де рога принесла, и царь Иван Васильевич тое старуху и с рогами велел привесть к себе, и караульные сказали ему, что она мертвая, и царь Иван Васильевич велел по кабакам поставить пива и вина, и казны довольно насыпать, и караулы поставить, и приказал: «Кто будет наклоняться или пристально глядеть, того и хватать».

И Шибарша под сапоги насмолил смолы и пошел по кабакам, и тое казны к нему под сапоги много прилипало, а карульные, глядя на казну, говорили: «Кто-де такую казну берет, кажется-де, никто не наклоняется и рук не протягает, а казна пропадает». И Шибарша спился и пьяный лег спать, и караульные на сапогах у подошев те деньги осмотрели, и взял караульный сержант бритву, и обрил ему полголовы и полбороды; и Шибарша поутру проснулся, и выхватил бритву из кармана, и почал пьяных брить, также полголовы и полбороды, и как каруальные сержант и солдаты перепились, и им обрил полголовы и полбороды ж, и караульный сержант, проспався, пошел к царю Ивану Васильевичу объявлять, что он вора поймал, и царь Иван Васильевич спросил его: «Как-де ты вора поймал?» И он сказал ему: «Я-де ему обрил полголовы и полбороды». И царь Иван Васильевич говорил ему: «Ты-де сам вор, у тебя-де полголовы-то и полбороды обрито». И царь Иван Васильевич приказал такого обыскивать, и как стали обыскивать и таких обритых много сыскали, а вора не изыскали; и вечером царь Иван Васильевич пошел сам гулять, и встречу ему попался Шибарша, и окликал его: «Кто-де идет?» И царь Иван Васильевич сказал: «Я-де московский скосырь». И сам его окликал и Шибарша сказался: «Я-де деревенский Лабза». И Шибарша говорил: «Московский скосырь, куда идешь?» И царь Иван Васильевич сказал ему: «Гулять-де иду. А ты-де, деревенский Лабза, куда идешь?» И он сказал ему: «Я-де воровать иду». И царь Иван Васильевич спросил его: «Куды-де идешь воровать-то?» И он сказал ему: «Я-де в Москву иду». И московский скосырь деревенской Лабзе говорил: «Возьми-де с собою воровать-то». И деревенский Лабза говорил же: «Куды-де нам идти воровать-то?» И московский скосырь говорил же: «Пошли-де к царю Ивану Васильевичу воровать». И деревенский Лабза ударил его в щёку и говорил: «Не думай-де на нашего царя Ивана Васильевича лиха, он-де до нас милостив, поит нас, и кормит, и всех жалует, пошли-де к главному министру воровать».

И пошли вместе; и Шибарша, пришедши к главному министру на окошко, и слушал, и министр жене своей говорил: «Жена-де, сделай мне лютого зелья». И жена ж спросила его: «На что-де тебе?» И он сказал ей: «Утре-де ко мне государь будет кушать, я-де ему поднесу чарку лютого зелья, и он-де выпьет, и ему-де от этого смерть случится». И Шибарша, скоча с окна, московскому скосырю говорил: «Полно-де, брат, воровать». И пошли по домам, и московский же скосырь деревенскому Лабзе говорил: «Приди-де ты ко мне ко заутрене». И деревенский Лабза ко заутрене и пришел, и стали с московским скосырем вместе, и вышедший архиерей говорил: «Доселе-де царь Иван Васильевич воров выискивал, а нонче-де сам с ворами знается». И московский скосырь деревенскому говорил: «Надобно-де архиерею насмешку отсмеять». И деревенский Лабза говорил же: «Можно-де отсмеять». И деревенский Лабза, дождавши ночи, надел на себя архиерейское платье, и взял суму болшу, и пошел к архиерею на двор; и, пришедчи на двор, под окошком стукался, и говорил: «Архиерей-де божий, выгляни». И архиерей и выглянул, и спросил его: «Кто-де тут есть?» И деревенский Лабза сказался: «Я-де ангел божий; велено-де тебя на небеса к богу взять». И архиерей говорил же: «Разве-де я умолил?» И Лабза говорил: «Умолил-де, архиерей божий!» И архиерей же говорил: «Как же-де ты меня повезешь на небо-то?» И Лабза говорил же: «Садись-де в эвту суму-то». И как оный архиерей сел, и оный Лабза поднял его на плеча и понес на колокольню Ивана Великого, и архиерей спрашивал его: «Далеко ли-де, ангел божий, до неба?» И он сказал ему: «Недалеко». И взнес его на колокольню Ивана Великого, и с той колокольни в той суме пустил его по лестницам и сам говорил: «Крепись-де архиерей божий, первое тебе мытарство!» И как того архиерея по лестницам же на другую сторону перевернул, то говорил же: «Архиерей-де божий, крепись, второе мытарство!» И потом втретие то ж говорил, и как оный архиерей упал наземь, и оный же Лабза говорил: «На небе-де ты уж, архиерей божий». И, взявши его, положил к себе на плеча, и дошел к Спасским воротам, и на тех воротах в стену вбил железный гвоздь, и повесил того архиерея в той суме, и написал на той суме: «Деревенской Шибарша». И возле той сумы поставил дубину, и на той же суме написал же: «Кто-де в эвти ворота поедет и на той суме подпись увидит, да ежели трижды по суме не ударит, и тот буди проклят отныне и довеку!»

И поутру царь Иван Васильевич, поехавши к заутрене, увидел на той суме тое подпись, и взял дубину, и стал по суме бить, и говорил: «Я-де не хочу в проклятии быть». И которые за ним люди ни были, то также били; и царь Иван Васильевич, отслушавши заутреню, и поехал во дворец домой, и архиерей услышал, что царь Иван Васильевич едет и возмолится: «Батюшко-царь Иван Васильевич, помилуй!» И царь Иван Васильевич спросил: «Кто-де есть в суме?» И он сказал ему: «Я-де архиерей». И царь Иван Васильевич говорил же: «Зачем-де ты сюды зашел?» И он сказал ему: «Приходил-де ангел с неба и сказал-де то, что велено меня на небеса к богу взять, и я-де спросил его: умолил-де я что ли, и он-де мне сказал, что умолил, архиерей божий, и я-де его спросил: как-де ты меня понесешь на небеси, и он-де мне сказал: садись в эвту суму, и понес-де меня, я-де теперя не знаю где». И царь Иван Васильевич сказал ему: «Ты-де теперя в суме-та, на Спасских воротех висишь». И он возмолился ему: «Помилуй-де меня, батюшко царь Иван Васильевич!» И он его из сумы выпустил, и посадил в коляску, и послал его домой, и он домой приехал, и, пожив дома три дня, умре.

5

<Петр I и вор>

Был славный вор в Москве. И блаженной памяти государь император Петр Первый, услыша-де, что имеется славный вор, пошел по Москве ночным временем того вора искать, и нашел того вора на дороге, и стал спрашивать, что-де ты за человек, и оный вор ему, государю, сказал: «Я-де вор». И государь сказал же: «И я-де вор, и пойдем-де вместе с тобою воровать». И пошли они оба вместе к некоторому господину воровать, и у того господина выкрали платье и деньги, и во время-де той кражи государь также и вор услышали, что тот господин, будучи в своем доме с женою своею, говорили: «Надобно-де нам составить зелье, чтоб государя извести». И потом-де из того дому государь такожде и вор пошли вон, и то краденое платье и деньги разделили по себе, и государь, сняв с себя шляпу, и надел на того вора, а с того-де вора шляпу взял и надел на себя. И потом-де государь тому вору говорил: «Заутро-де выходи на то место, где я буду ехать». И тот вор на другой день на то место, где надлежит государю ехать, вышел. И тогда-де господа, которые ехали прежде государя, усмотрели того вора и говорили: «Где-де этот вор такую шляпу взял: он-де собою весь гол, а шляпа-де на нем царская». И потом-де вскоре и сам государь на то же место приехал и взял того вора с собою к обедне, и были у обедни вместе. И тот-де господин, у которого пожитки крали, стал государя звать к себе в гости, и государь-де к тому господину с тем вором и с господами поехал, и оный-де господин теми напитками стал прежде просить государя, чтобы он выпил, и государь-де тому господину говорил: «Выпей-де ты наперед сам». И тому-де господину и жене его нельзя стало, чтоб наперед тот напиток не выпить, — выпили тот напиток сами и в то-де время тот господин и жена его от того напитку умерли. И потом-де государь из того дому поехал с тем вором во дворец. И, едучи дорогою, государь тому вору говорил: «Как-де ты, славный вор, не умеешь ли-де ты такой насмешки сделать, что-де мне архиерей насмеялся». И тот-де вор государю говорил: «Мое-де это дело, я-де тому архиерею насмешку умею отсмеять». И потом-де оный вор отстал от государя и сделал себе из бумаги крылья, и прилетя к тому архиерею в белой рубахе и объявя о себе, якобы он ангел с небеси прилетел по его архиерейскую душу, и оный-де архиерей тому вору в том поверил и отдался ему в руки, и оный-де вор, взяв того архиерея, положил в мешок и понес на некоторое место, где случилось ехать государю. И как-де сперва поехали господа, и, усмотря тот мешок, дивились, и потом же вскоре на то место поехал государь, а велел тот мешок развязать. И как развязали, то государь, усмотря, что в том мешке лежит означенный архиерей, говорил тому архиерею: «Зачем-де ты тут в мешке лежишь, вот-де ты мне насмешку делал, а тебе-де в эвтом мешке каково сидеть».

СКАЗКИ ИЗ РУКОПИСНЫХ СБОРНИКОВ XVIII ВЕКА

6

Сказка о Грозном и старце

Царь Иван Васильевич пришел в Сергиев монастырь к бдению и слыша крылошанина гораздо пению; а он сам горазд был пению. И послал к нему боярина своего вопросить: откуда старец? И пришел боярин, сотвори молитву, а старец говорил: «Аминь». — «Царь-де Иван Васильевич велел тебя спросить: откуды старец?» И старец отвещал: «Аз-де отвсюды старец», — и на себя оком окинул. И пришел боярин, говорит: «Государь, я не смею говорить тебе; старец говорит: я-де отвсюду чернец, и сперади и созади». И в другой поем посылает того-же боярина спросить: где пострижен? И боярин спросил с молитвою, по чину, где пострижен; и старец поднял шапочку и рек: «В то пострижен», — и указал на главу.[146] И боярин сказал царю, и царь рек: «Впрямь-де он с главы пострижен». И как почалися[147] псалмы петь, и царь сам пошел к старцу и сотворил молитву, и старец аминя не дал, и царь прочь пошел. И царь опять пришел и сотворил молитву, и старец аминя не дал, царь и прочь пошел. И начали петь алилуія, и царь сотворил молитву, и старец рек: «Аминь с проволокою». И царь молвил: «Что-де ты давеча не отвещал?» — «Здесь-де одного подобает слушати». И царь взошел на крылос, и старцы все роздалися, а головщик не поступился, и царь стал под ним; и как приспело петь поілеилуй, и старец не почал петь, а царь пел; а старец говорит: «Только и умеешь».[148] И царь сошел с крылоса; и как приходит пролог чести, царь говорит архимандриту, чтобы положили исподнею доскою вверх, да обернуть главою вниз, а низом вверх; а чести велел архимандрит тому-же старцу. И старец пошел чести, и отворил книгу, и учал [в]здорное говорить, и, молвя слова два-три и «богу нашему слава», да, поотшед, молвил: «Чтоб-де чисто было в глазах у того, кто книгу положил». А положил книгу уставщик по архимандричью велению; и царь о том был светел. И после пения царь приказал архимандриту покоить головщика пивом и медом, чтобы упился и проспал заутрен[н]ю. И заутро праздник Ивана Богослова, и бысть бдение; и как отдали часы дневные, и царь пошел подслушивать. В келье они крылошены играют, все пьяны, масло колотят, и тот головщик; не чаяли они,[149] что тут играет[?]. И царь, идучи, без архимандричья благословения приказал благовестить; и пришел до звону царь, а головщик стоит на крылосе чинно. И царь пришел, сотворил молитву и говорит: «Чернец, бес ли ты или человек? Топеря тя сказали пьяна, а ты на крылосе стоишь!» И старец рек: «Бес-де не может от зла к добру, а человек преложен естеством и самопроизволен, может ся приложить от зла к добру и от добра ко злу». И на другой день государь после стола глядел сквозь оконницу, а тот головщик идет с погреба сам друг со старцем, а несут по кувшину пива, и как будут против окна, и учали драться, и, дрався, один от другого побежал, и он за ним бросил всем кувшином, и кувшин разбил, и пиво пролил. И царь был светел. И те старцы один другому говорил: «О чем дралися?» И другой говорит: «Не сведаю, о чем». И паки один возрев на церковь, и рек: «Пресвятая Троице, помилуй нас», — весь до конца.[150] И по сем прощение полное получися, и пошли. И царь пошел из монастыря и приказал беречь его архимандриту, и старца призывает к столу в Александрову слободу; а быть ему ни конем, ни пешу, ни в платье и ни нагу. И тот старец пошел с крылошаны; и как будут близ слободы и двора церковного, веле[в]ся оболочи всем старцем мережами, и друг друга несли за кукорки, переменяясь. А царь смотрел сверху; и дивился царь старцеву разуму, и велел за столом посадить, и, покоя гораздо, дати всем им ложки долгие стебли, что не можно самому себе в рот уноровить. И учали старцы есть, друг другу чрез стол в рот подавать. И царю сказали, и царь дивился разуму его. И после многого кушанья велел царь спросить, сыты ли; и они сказали, сыти-де. И велел государь принести к ним пирог свой царский, и они его весь съели. И царь приказал: «Как-де вы, старцы, лжете, сказав сыти, и пирог весь съили?» И головщик говорил: «Как-де бывает хоромина полна людей, а царь идет и молвит: всем тесна, а царю пространная дорога. И так-де и пирог царский». И царь его призвал к себе, и говорит: «Чернец, приказа-де тя архимандриту; чем жаловать?» И он приде: «Государь, немного старцу надобно, только в трое: тепло, мокро и мягко». И бояре дивились, что говорит нелепо пред царем; и государь говорил: «Впрямь-де он просит тепло — келья, и питья нескудного, и мягкого хлеба». И приказал его архимандриту жаловать наипаче всех братий. И опять пошли крылошеня в монастырь, а государь царь Иван Васильевич остался во Александровской слободе.

7

Сказка об Иване Белом

Бил себе царь да в его три дочки, а 1 син, и жили себе в пущах и такие у них доми хорошие, и приишло до іх в ночи под окно и рече: «Добри вечер тебе, царю!» и говорит под полатами: «Царю! Отдай за мене старшую свою дочар». Царь в полатах озвавшися и рече: «Коли добре, иди в хату». Старшая дочар ево отворила двере и виглянула: и воно ухватило и помчало. Царь же, схватившися ис хором, и ище велми усюди по пущам и не сискал. На другую ночь пришло под окошко и рече царю: «Отдай за мене подстаршую дочар». Царь в полатах озвавшися і рече: «Коли добре, иди в хату». Подстаршая дочар ево вискочила ис хати, и [воно] вхватило и помчало. Цар, схватившися с хором, и ище велми усюди и не сискал и скорбел велми дуже. И умре цар и цариця, и осталься син и меншая дочар, и приде через три дни у глухую ноч под окошко и рече: «Отдай, царевичу, меншую сестру». И царевич в полатах озвавшися: «Коли добре, иди в хату». І меншая сестра ево отсунула окошко и выглянула, и вхватило и помчало, бог знае хто и ведкул. И царевич велми тужил и плакал, искал и не сискал, и пошел искать, и шел 3 недели, и бьются три человека, и говорит им царевич: «За что ви бьетеся?» И вони, смотря на ево красоту, и говорят ему: «За баткевщину». И говорит царевич: «За какую баткувщину?» — «За шкарупелку, за шапку, за чоботи». И он говорит тим человекам: «А якая то шкарупелка, и шапка, и чоботи?» И тіи человеки говорят: «Шкарупелка такая, что куля не пробуе и утешная; а шапка як наложит на голову, то и человека не видно; а чоботи такие, як убуется да и скажет: несет мене, куди я исхочу, то они и понесут». Царевич им говорит: «Пойдете у тое лози и вережте по луку и по стрелце и стреляйте: да кто дале стрелит, тому и шкарупелка, а кто ближе, тому чоботи, а кто ище ближе, тому шапка». А они с радостию поишли у лози, а царевич, шапку на голову наложив, у чоботи убувся, у шкарупелку одевся и сказал: ......[151] Вдарил и говорит: «Знат у тебе бахури ест». Она и сказала: «Что ж? Мой брат приходил, да твоего духу спужался и не знаю, где девался». Он его искат. Как узял плакат и говорит: «Коли б я его наишол! ....» Жена ему говорит: «Что ж? Як ти его найдеш, ти его зальеш, ти его забьеш». И говорит: «Не буду». А он в [за]куте сидел и вишол. «Здоров, зятю!» И он говорит: «Здоров, шурину!» И поздоровкался, стали пит и гулят, и говорит шурин: «Зятю! навчи мене своего лицарства». И он говорит: «Навчу». И вишли ис полат и перекинулись громом и поднялис високо, стали стучет и гремет: учител хорошо, а ученик лутче. И прилетели и стали пит и гулят. И сказал: «Зятю! Прощайте». Они плачутся, не пущают ево; он и пошел за двор, и клонился и пошел и сказал на чоботи: «Несет мене до педстаршои сестры». И ишол он лесом 4 дни и пришол у такие пущи и нетры! И пойшел у тие пущи — и там город каменной, и пошел у той двор, и в том дворе хороми каменние, а его сестра подстаршая на горнице своему мужу сребром хусточки шіе. И вскочила из горницы до ево; он заговорив; до ево собаки сунулись, сестра ево обороняе, он и вскочил на горницу. И поздоровкались, и спрашивает ево сестра: «Зачим ти, брате, сюди заишол?» И говорит: «Ноги занесли». И спрашивает: «За ким ти, сестра моя любезная? Кто твой муж?» И она говорит: «Мой муж дощ. Ох! мой муж лих: как он прилетит, он тебе зальет, он тебе забьет! Где мене тебе и сховати?» Он говорит: «Не бойся, сестро!» Он и летит, вдарился в дворе, и перекинулся молодцом красним, и воишел у хоромы, и говорит: «Что руская кость воня?» А жена ему говорит: «Где бивал, где ти летал, там ти руской кости набрався и тут тобе воня». Он ее в щоку вдарил и говорит: «Знать у тебе бахуры ест?» Она и сказала: «Что ж? Мой брат приходил, да твоего духу спужался, не знаю, где девался». Он стал искат; как узял плакат и говорит, что «коли б я его наишол» .... Жена ему говорит: «Что ж? Як ти ево наидеш, ти его зальеш, ти его забьеш?» И говорит: «Не буду». А он за столом сидел и вишол: «Здорово, зятю!» — «Здорово, шурину!» И поздоровкалис, и стали пит и гулят, и говорит: «Зятю! Навчи мене свого лицарства». И он говорит: «Навчу». И вишли ис полат, и перекинулись дощем, и стали лит, топит села и города: учитель горазд, а ученик лутче. И прилетели, и стали пит и гулят. И сказал: «Зятю! Прощайте». Они плачутся, не пущают ево, он и пошел за двор и поклонился, и пошел и сказал на чоботи: «Несете мене до меншоі сестры». Шол он лесом 8 ден, и в лесу каменной город такой, что не можно перелезть, ни птице перелететь. И пошел у той город, и в том городе каменни полати и ево сестра на горнеци своему мужу хусточку шолком шие, а прикованніе на воротех олень ...... на голове то сем рогов; и скачил на горнецу, и поцеловался с своею сестрою, и спрашивает: «Сестра моя родная! Кто муж твой?» И говорит ему сестра: «Мой муж ветер; где ж мине тебя сховати? Мой муж строг, он тебе забье, он тебе разнесе». Он и летит, и вдарился молодцом и войшел у хороми и говорит: «Что руска кость воня?» Жена: «Где ти бивал, где ти летал, там ти руской кости набрався». Он ее в щеку ударил и говорит: «Цыт! У тебе бахуры есть». Она ему и сказала: «Что ж! Мой брат бил, да твоего духу спужался, не знаю, где девался». Он стал искат, узял плакат и говорил, что «коли б я его изнаишол» .... Жена ему говорит: «Что ж як ти ево найдеш, ти ево забьеш и ветра разнесет». И он говорит: «Не буду». И он сидел на комнатном порозе, и идет, и говорит: «Здоров, зятю!» — «Здоров, шурину!» И поздоровкались, и стали пит и гулят, и говорит: «Навчи мене зятю, своего лицарства». И говорит: «Навчу». И вишли из хором, и перекинулись, и пойшли дуть раздувать, и многіе царства раздувать, и хати перевертат: учител добре, а ученик лутче. И прилетели на двор, и вдарились, и стали молодцами, войшли у хату, и стали пит и гулят. И говорит шурин: «Прощай, зятю, и ты сестра!» И они его не пущают, и плачутся, и говорят: «Живи у нас». И он вишол за двор, и уклонился, и пошел и думае: «Куда ж теперь мене повернутся?» И говорила ему ево родная баба, что ест у ево брат Иван Белой, под белом наметом живет, и говорит чеботем: «Несете мене до брата». И они говорят, что «я ходил во всех царствах и во всех государствах, а того не знаю». И он их, чеботи, бросил под лесом, и воишел в такие пуще и нетре, и в тех натрях город каменной. И он пришол под ворота и стукнул палечкою, из того города вийшол старенкой дед. Он и говорит: «Здорово, деду!» И он говорит: «Здоров, синку! Чего ти сюди заишол?» И он и спрашивает: «Чи не знаешь ли ти, дедусю, мого брата Белого Ивана, под белим наметом?» И он думал и говорит: «Не знаю! Сколки я городов и царств знаю, а того не знаю: хиба мои слуги чи не знают?» И вишол за двор, и свиснул велми, и бежат гади всякія, и говорит им: «Не знаете ли, слуги мои, Белого Ивана, под белим наметом живет?» И оне все восклицаху: «Не знаем!» Говорит им: «Скажете, я вам голови поодтинаю». И говорит: «Не знают, сынку: они б и сказали, а то не знают; пойди, хиба, ест у мене старшой брат, того спроси: той чи не знает?» Он и пошел и шол лесом, йшел 3 неделе и войшел у пуще и в нетре, и в тих нетрих город каменной, и он подойшов под город, и стукнул палечкою у ворота, и вишол старой человек. Он ево и спрашивает: «Чего ти сюди заишол?» Царевич говорит: «Чи не знаеш, мой батку родной! Есть у мене брат родной Иван Белой, под белим наметом живет». И он думал[152] и сказал, что «не знаю, хиба мои слуги чи не знают?» И он вишол за город, и свиснул богатирским гласом, и сбеглися все звери, что есть на свете, и говорит: «Чи не знаете, слуги мои, Ивана Белого, под белим наметом живет?» И они ему отвещавши: «Не знаем». Он им говорит: «Скажите! Я вам голови поотрубаю». И они ему отвещавши, говорят: «Не знаем». И тот старик царевичу: «Они б сказали, та не знают; пойди, есть у мене старшой брат: тот знает». И он пошел лесом и шол 6 [недель?], и войшол в пущи и в нетры. И в тих нетрах каменной город, и в том городе под сребром палати. И стукнул у ворот и вишол старик такой старой, что не можно сказат, и говорит царевичу: «Что ти мене испрашуешь?» И он ему говорит: «Знаеш ле ти моего брата, Ивана Белого, под белим наметом живет?» И он думал три дни и говорит: «Сколки я ходил по государствам и всякого человека знаю, а того не знаю. Есть у мене слуги: чи не знают?» И вишол за ворота и свиснул, и так свиснул, что земля издвигнулась; и злетелись все птице, что есть на свете, и он их спрашивает: «Знаете ви, мои слуги верніи, того человека?» И они им говорят: «Якого?» — «Белого Ивана, под белим наметом живет?» И они ему отвещавши: «Не знаем». И все птице злетелис, толки одной не мает, толки той птице перо и такое перо, что она хоть-де будет, а як станет тое перо на догон палити, то тая птиця прилетит. И он стал палит тое перо, и она прилетела и говорит своему пану: «Что ти мене строго посмикаеш?» И он барзе рассердился. Она ему говорит: «Чего ти сердишся?» — «Знаеш ли ти того человека, от сого парубка брат старший, Иван Белий, под белим наметом живет?» Она ему говорит: «Як нам не знати? Толки ми от него и ......[153] и жыви. И он им говорит: «Смотрете ви, [мои] слуги, поставте от сого человека с ......[154] и они ему говорят: «Наготовь же 50 бочок [мя]са, набій дичини и 50 бочок меду, то ми его и поставимо». Он и наготовил. Они его и понесли, а он той птицы и кидает мясо, и они ему говорят: «Чи видно землю?» Он им говорит: «Не видно». Они его понесли еще више и говорят: «Чи видно?» Он ему говорит: «Не видно». Они его подняли так, что на голове волосья погорело, и говорят ему: «Глянь назад и наперед: чи видно землю?» Он и глянул и говорит им: «И с заду вода, и с переду вода». И они что закричат, то он им и кидае мясо и викидал усе. И они кричат, он урезал своей ноги и бросил им. Они его и пустили и говорят: «Чего ти нам кинул такого на останку солодкого?» Он боится, не каже. Они кажут: «Скажи! не бойся». Он и сказал: «А что ж я своего стегна урезал и вам[155] бросил». Они ему плюнули, а оно и загоилось, а он дивитця назад и наперед: и стоит на острове, а в его билкон, и хорт и сокол. И он себе и здумал: «Как мене зяте своего лицарства учили?» Он перекинулся ветром и охватил своего коня, понес високо и впустил на березе, и вбил, и стал плакать, и стал водою одливат, и одлил, и с[ел], и поехал, и приехал до своего брата Ивана. И он спит, а его богатирской конь жар ест, а хорт зайця, а сокол утку. Он, отогнавши его коня, и приставил сво[его], отогнал хорта и приставил своего, отогнал сокола и приставил своего, и лег у своего брата за плечима спат. И ево брат прокинулся, Иван Белой, и думает себе: «Что се? Чей это кон, и сокол, и хорт? Мой кон на стороне, а той жар іст; мой хорт на стороне, а той зайця іст; мой сокол на стороне, а той утку іст?» Глянул на свою постел: и лежит человек, и он из жалю и схватил свой меч-самосеч, и хотел ему голову отрубати, и раздумал себе: «Не так; каби он худ человек, так он би мне голову отрубал, а то, знать, добр человек». И возбудил: «Устан, человече! Чего ти ко мне зайшол?» Он и встал, и говорит: «Я твой брат меншой тебе, ти мой брат старшой, Белой Иван». Он говорит: «Я Иван Белой». И поздоровкались, и стали пить и гулять.

И пришло до Белого Ивана писмо: «Скрипливеи ворота, похилая шапка! Ступай на батал». И он говорит: «Зараз». И он пошел под мост и стал гострить свой меч-самосеч, и просит его брат, Ивана Белого: «Дай я, брате, пойду за тебя на батал». — «Брате! Ест тут и с трома головами змей: он те[бе] изрубае». И он говорит: «Уже ж пойду». [Го]ворит ему: «Всех рубай, толки т[и] не рубай, что с трома головами». И по[шел], и стал рубать, и порубал все веско; один зостался, думае себе, «что скольки я тисящ погубил?» и поляг на своего богатирского коня и той не втече, а той не нажене: раступилась гора, он у гору ушел, той и вернулся и пріехал до своего брата Ивана. И той питается: «А что, брате, порубал?» — «Порубал». Через 3 дни пришло писмо: «Скрипливеи ворота, похилая шапка! Ступай на батал» И он говорит: «Тотчас». И пошел гострит свой меч-самосеч, и просит его брат, Ивана Белого: «Дай я, брате, пойду за тебе на батал». «Брате! Есть тута и с трома[156] головами змей: он тебе изрубае». И он говорит: «Уже же пойду». И говорит ему: «Всех рубай, толки того не рубай, что и с шестяма головами». И пошел, и стал рубат, и порубал все войско, один зостался; и думае себе, что «скольки я тисящ порубал?» И поляг на своего богатирского коня, и той не втече, а той не дожене: раступилась гора, и он у гору ушел. Той и вернулся и пріехал до своего брата Ивана. И той питается: «А что, брате, порубал?» — «Порубал». Через три дня пришло писмо до Белого Ивана: «Скрипливеи ворота, похилая шапка! Ступай на батал». И он говорит: «Зараз». И взял свой меч-самосеч, и пошел под мост гострить, и гострил трое суток. И говорит: «Дай, брате, я за тебе пойду на батал». «Брате! Есть тута и с 12 головами змей: он тебе изрубае». И он говорит: «Уже ж пойду». И пошел, и винял свой меч-самосеч, и махнул на обе сторони, и так рубае тое войско и с переду, як песок, а и заду, як покоси. И вирубал, и зостался тот змей, что с 12 головами, и он себе подумал: «Что, боже мой милостивой! Сколки я тисящ всего порубал, а то вже мене сего не зрубати?» И поляг на своего богатирского коня и так за ним бежит, что под ним земля стугнет. И той не втече, а той не дожене, и прибегли до той гори болшой, и тая гора расступилась и той змей у гору ушел. И той царевич, своего богатырского[157] не вдержав, и вбег у тою гору, куди змей, и тая гора и сступилась.

Тиі все змеи в....кричали: «А тут ти, прокляти с[ыну], что хотел нас порубати!» И в тех горах горниця, и на той горнице тиех трех змеев родная сестра рубашки своим братам шие. И тіи змеи говорят: «Теперь ти нам попався, ми тебе убьем; лез до нашей сестри, спочивай». Он и полез, и там они себе поздоровкались, и она ему говорит: «Зачим ти сюди заехал?» И он говорит: «Мене сюда кон мой занес». И она ему говорит: «Чи возмиш мене за себе, то мои брати тебе не вбьют, а як не возмиш, то вбьют». И он говорит: «Возьму». И заприсяг, что возьму. Тута и кричит змей: «Лезь сюди битси». Он и полез. И он говорит, змей: «Дми тичок, будем молотити». И он говорит, он ему говорит: «Твой дом — твоя воля; дми ти». И он говорит: «Дми, вражій сыну; я тебе убью». Царевич дмухнул посребрив, а той дмухнул помедив, и стали биться, и он змея убил. Другій говорит: «Озбави ж ти, уражій сыну, нам брата; лезь и спочивай». Он и полез и спочивае. И говорит: «Лезь биться». И полез он. И говорит: «Дми тичок, будем молотити». И он говорит: «Дми ти». — «Дми, вражій сыну, я тебе убью». «Твой дом — твоя воля, дми ти, змею!» — «Дми, царевичу! Я тебе убью». Царевич дмухнув помедив, а змей дмухнув посребрыв, и стали биться. И тот змей як [дмухнул] у зеленой меды, так его неякими мерами не может убыти. Так ево сестра дала царевичеви два ножа булатних, и он змея ударил теми ножами под руки, и убил. И полез на горницу спочивати, и говорит змеивна: «А что убил?» И он говорит, что убил. Он и пошел по всех коморах; и она ему говорит: «Усюди ходи, толки не иди [в тую], что золотою печаткою запечатана». Он-таки не утерпил и думае, что «боже мой милостивой, как мене.....» И там висит еі батко родной за ребро железним крюком, и под ним горит огон великой, а на том огне казан смоли кипит. И он говорит: «Прими от тую смолу». Царевич говорит: «Не будешь бытси?» Он говорит: «Не буду». Царевич и приняв. Он ухватил и говорит: «[На] що ти моих сынов побив? тепер я тебе у смалу в тую укину». Царевич говорит: «Ходим». И пойшли. Змеивна ему говорит: «А що я тебе говорила, что не иди». Царевич говорит: «Як мне его убити?» Она говорит: «Его не можно никому убить, он увесь каменной». Она ему такого песку дала, что, аби одно зерно упало в око, то вискочит увесь вид. Старой змей кричит: «Иди биться». Он и пошел, и стали биться. Царевич ему песку у вечи кинул, он и умер.

И пошел до своего брата Белого Ивана, под белим наметом живет, и говорит: «Ей здоров, брате старшій!» И он говорит: «Здоров, брате!» И стали пити и гуляти. «Нумо ми брате..... женитися». И он говорит: «Нумо». И он меншій брат поихал, и оженився, и привез до старшего брата свою жинку, и пьют и гуляют. И меншой брат говорит: «На тобе, брате старшій, от сюю жинку». Он говорит: «А тобе?» Он говорит: «Я себе найду Семикрасу». Тот старшой брат узял за себя. А тот меншой брат поехал и взял тую змеівну Семикрасу, и пріехал, и стали пити и гуляти, отца и матер поминати, и говорят: «Богу нашему слава во веки веков, аминь».

8

Про дурня

А жил-был дурень, А жил-был бабин. Вздумал он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Отшедши дурень Версту, другу, Нашел он, дурень, Две избы пусты, В третей людей нет. Заглянет в подполье, В подполье черти Востроголовы, Глаза — что ча[ши], Усы — что вилы, Руки — что грабли, В карты играют, Костью бросают, Деньги считают, Груды переводят. Он им молвил: «Бог вам в помочь, Добрым людям!» А черти не любят, Схватили дурня, Зачали́ бити, Зачали давити, Едва его, дурня, Жива опустили. Пришедши дурень Домой-то, плачет, Голосом воет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Ты, глупый дурень, Неразумный бабин! То же бы ты слово Не так же бы молвил, А ты бы молвил: „Будь враг проклят Именем господним, Во веки веков, аминь!“ Черти б убежали, Тебе бы, дурню, Деньги достались [В]место кладу». — «Добро ты, баба, Баба бабариха, Мать Лукерья, Сестра Чернава! Потом я, дурень, Таков не буду!» Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати. Себя казати. Увидел дурень Четырех братов, Ячмень молотят; Он им молвил: «Будь враг проклят Именем господним!» Бросилися к дурню Четыре брата, Стали его бити, Стали колотити, Едва его, дурня, Жива отпустили. Пришедши дурень Домой-то, плачет, Голосом воет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «А глупый дурень, Неразумный бабин! То же бы ты слово Не так же бы молвил; Ты бы молвил Четырем братам, Крестьянским детям: „Дай вам боже По сту на день, По тысячу на неделю!“» — «Добро ты, баба, Баба бабариха, Мать Лукерья, Сестра Чернава! Потом я, дурень, Таков не буду!» Пошел же дурень, Пошел же бабин На Русь гуляти, Себя казати. Увидел дурень Семь братов — Мать хоронят, Отца поминают, Все тут плачут, Голосом воют; Он им молвил: «Бог вам в помочь, Семь вас братов, — Мать хоронити, Отца поминати. Дай господь бог вам По сту на день, По тысячу на неделю!» Схватили его, дурня, Семь-то братов, Зачали его бити, По земле таскати, В ..... валяти, Едва его, дурня, Жива опустили. Идет-то дурень Домой-то, плачет, Голосом воет. Мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «А глупый дурень. Неразумный бабин! То же бы ты слово Не так же бы молвил; Ты бы молвил: „Прости, боже, Благослови, дай, боже, Им царство небесное, В земли упокой, Пресветлый рай всем!“ Тебе бы, дурня, Блинами накормили, Кутьей напитали». — «Добро ты, баба, Баба бабариха, Мать Лукерья, Сестра Чернава! Потом я, дурень, Таков не буду!» Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Себя казати, Людей видати. Встречу ему свадьба, Он им молвил: «Прости, боже, благослови! Дай вам господь бог Царство небесно, В земле упокой, Пресветлый рай всем!» Наехали дружки, Наехали бояра, Стали дурня Плетьми стегати, По ушам хлестати. Пошел, заплакал, Идет да воет. Мать его бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Ты, глупый дурень, Неразумный бабин! То же бы слово Не так же бы молвил; Ты бы молвил: „Дай господь бог Новобрачному князю Сужено поняти, Под злат венец стати, Закон божий прияти, Любовно жити, Детей сводити!“» — «Потом я, дурень, Таков не буду!» Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Встречу дурню Идет старец; Он ему молвил: «Дай господь бог Тебе же, старцу, Сужено поняти, Под злат венец стати, Любовно жити, Детей сводити!» Бросился старец, Схватал его дурня, Стал его бити, Костылем коверкать, И костыль изломал весь, Не жаль [ему], старцу, Дурака-то, Но жаль ему, старцу, Костыля-то. Идеть-то дурень Домой-то плачет, Голосом воет, Матери расскажет. Мать его бранити, Жена журити, Сестра-то также: «Ты, глупый дурень, Неразумный бабин! То же бы ты слово Не так же бы молвил; Ты бы молвил: „Благослови меня, отче, Святы игумен — А сам бы мимо“». — «Добро ты, баба, Баба бабариха, Мать Лукерья, Сестра Чернава! Потом я, дурень, Впредь таков не буду!» Пошел он, дурень, На Русь гуляти, В лесу ходити. Увидел дурень Медведя за сосной, — Кочку роет, Корову коверкат; Он ему молвил: «Благослови мя, отче, Святы игумен! А от тебя дух дурен». Схватал его медведь-от, Зачал драти, И всего ломати, И смертно коверкать, И .... выел: Едва его, дурня, Жива оставил. Пришедчи дурень Домой-то, плачет, Голосом воет, Матери расскажет. Мать его бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Ты, глупый дурень, Неразумный бабин! То же бы слово Не так же бы молвил: Ты бы зауськал, Ты бы загайкал, Ты бы заулюкал». — «Добро, ты баба, Баба бабариха, Мать Лукерья, Сестра Чернава! Потом я, дурень, Таков не буду!» Пошел же дурень На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Будет дурень В чистом поле, Встречу дурню Шишков-полковник. Он зауськал, Он загайкал, Он заулюкал. Наехали на дурня Солдаты, Набежали драгуны, Стали дурня бити, Стали колотити; Тут ему, дурню, Голову сломили И под кокору бросили. Тут ему, дурню, И смерть случилась.

СКАЗКИ В ИЗДАНИЯХ XVIII века

Н. КУРГАНОВ. ПИСЬМОВНИК (1769)

9

<Старуха в церкви>

Глупенькая старушка, будучи в церкви, выменя две свечки, одну поставила пред образом святого Михаила, а другую, не рассмотря, пред пораженным демоном. Дьячок, увидя, сказал ей: «Ах! Что ты делаешь, бабушка, ведь ты эту свечку ставишь перед диавола». Она на то: «Не замай, батюшка, не худо иметь везде друзей: в раю и в муке; мы еще не знаем, где будем».

10

<Наставление отца детям>

Некоторый старик имел много у себя детей, и, будучи при смерти, призвал их пред себя, и, раздав им по пучку прутьев, спросил: «Можете ли вы оных одним разом переломить?» Но как они от того отказались, называя то невозможным делом. Тогда отец им сказал: «Отселе научитеся, мои детки, что ежели вы станете жить единодушно, то будете счастливы и страшные вашим неприятелям, а если не согласно, то ослабеете и легко можете быть в порабощении».

11

<Пастор и его слуга>

Некоторый пастор, приказав своему слуге Давиду взять в долг у мясника для обеда кишок, сам пошел в кирку. Будучи в оной, приводил он для изъяснения своей проповеди многих пророков, и в заключение того сказал громко. «Посмотрим, слушатели, что нам скажет на то Давид».

Слуга лишь пришел тогда в кирку и, думая, что поп говорит ему, закричал: «Батько! Ведь мясник не дает без денег кишок».

12

<Лучший сон>

Двое — русак да поляк, будучи в трактире, спросили ужинать. Хозяйка им сказала, что у ней только осталось небольшой кусок вареной баранины и одна жареная куропатка. Каждому хотелось съесть оную дичинку, и, долго о том между собою ссорясь, напоследок согласились поесть только баранины, а куропатку съесть завтре тому, кому из них привидится лучший сон, и пошли спать. Русак, приметя, где положена была та птица, и, встав ночью, ее убрал. Поляк, выдумав поутру сказать великолепный сон: «Я, брат был ангелами взят на небо в вечное блаженство, и тебе не удастся видеть так хорошего сна». — «А я видел, как ты полетел в рай,— отвечал русак, — и после того съел куропатку, думая, что ты уже оттуда не возвратишься».

13

<Умный мужик>

Мужик покупал из своего дневного промысла по пяти хлебов в неделю, и воспросившему, для чего так он делает, сказал: «Один я беру (т. е. для себя), другой бросаю (т. е. дает своей теще), третий отдаю (т. е. возвращаю моему отцу), а остальные два даю взаймы (т. е. для пропитания его сыновей в надежде, что они ему их когда-нибудь отдадут)».

14

<Духовная собаки>

Некий мызный пастор похоронил на кладбище любимую свою собаку. Епископ хотел было его наказать за такое беззаконие. Но поп, ведая, что он корыстолюбив, объявил: «Ваше преподобие! Ежели бы вы знали, как эта собака была умна, вы бы ее почли за разумное животное: она сделала духовную, по которой вам оставила серебряную чашу, из коей она ела, и так я вам ее вручаю». Епископ, убежденный сим подарком, предал тот грех забвению.

С. ДРУКОВЦОВ. БАБУШКИНЫ СКАЗКИ (1778)

15

<Глупая старуха>

Старуха жила в деревне, в городе и в селе никогда не бывала, колокольного стуку не слыхала. Как дождалась своих внучат, захотела их потешить, поехала к празднику к обедне. Приехала рано, легла на могилу да уснула. Вдруг ударили в колокол, старуха, прежде не слыхав колокольного крику, закричала: «А, государь мой телепень, ты не бей меня, теперь родилась не была, умру не пойду!»

16

<Про ленивую жену>

У крестьянки ленива была дочь, затем ее никто замуж не брал. Работать не хотела, щи варить, хлебов печь, рубашки шить не умела. Сыскался проворный жених, стал свататься, мать ее жениху сказала: «На что тебе? Она худая будет хозяйка, ведь она у меня ничего не работает». Жених сказал: «Матушка, отдай за меня, мне ее работа не надобна, у меня кот в избе варит и жарит, рубашки шьет и моет». Недолго думав, свадьба совершилась, принес молодой жене часть мяса, сказал: «Жена, вели коту сварить щи». Умница часть взяла, коту отдала. Кот стал над частью ворчать, а хозяин молчит. Как кот часть всю обрядил, то хозяин заговорил: «Нет, кот, я с тебя дурь собью, ведь это тебе не у матушки дурить». Сказал жене: «Вот, жена, как ты ко мне в дом пришла, так на моего кота блажь нашла». Скинул с жены сарафан, посадил кота к жене за пазуху, почал плетью кота сечь: кот ворчит, а жена кричит. На другой день принес другую часть мяса, сказал: «Вели коту сварить мясо, а ежели он щи не сварит, то я ему больше дам дранья». Пошел сам на работу. Жена не стала дожидаться кота, сварила мужу щи. Муж жену похвалил и всему ее таким порядком научил.

17

<Хитрая жена>

Мужик поймал в лесу журавля. Принес домой, сказал жене: «Зажарь, жена, журавля, а я пойду гостей звать, всю твою родню». Жена журавля поставила в печь жарить. В то время пришла к ней кума. Услышала в избе мясной дух, спросила: «Что у тебя, кумушка, жареным пахнет)» Хозяйка отвечала: «Журавль в печи». Гостья просила: «Дай мне ножку съесть. Ты знаешь, что я брюхата, мне брюхом захотелось». Хозяйка поставила всего журавля. Гостья с бабьих прихотей всего съела. Хозяйка сказала: «Ну, кума, как муж меня будет бить, ты приди меня отымать». Кума от того не отреклась. Хозяин, пришедши с гостьми, сказал: «Подай-ка, жена журавля дорогим гостям покушать». Жена отвечала: «Никак ты, муж, взбесился, я и во сне журавля не видала». Муж с женою спорил, а гости, рассмеявшись, разошлись по домам. Как пришла ночь, муж, взявши в руки плеть, сказал жене: «Теперь пришло время, я тебе насмешку отсмею. Приходи ко мне в клеть спать». Хозяйка побежала к куме и сказала: «Кумушка! Муж не верит, что ты журавля съела, поди к нему в клеть и скажи, что ты журавля съела, брюхом захотела». Кума сдержала свое слово: пришла к мужику в клеть, сказала: «Виновата я перед тобою, журавля съела». Мужик думал, что жена, зачал жену сечь, приговаривая: «Не ешь журавля, не вводи меня в стыд». Кума долго кричала, а после замолчала. Мужик вытолкал ее из клети вон. Поутру пришел к жене в избу, увидел, что жена весела, подала ему горячего киселя, сказала: «Поешь, хозяин, я, чаю, ты озяб». Мужик подумал себе: «Какую я незлобивую жену имею, что она, терпя несносные побои, весело со мною говорит». Сказал жене: «Прости меня, пожалуй, что я тебя вечер больно сек». Жена сказала: «Право ты, муж, взбесился, никак тебе скоро умереть, все ты огневицу болтаешь. Вчера меня поклепал журавлем, а теперь говоришь, будто и бил». Сняла с себя рубаху, показала мужу спину. Увидя, что нет на ней ни рубца, мужик тому долго дивился, и подлинно взбесился, так что не стал, наконец, и людей звать.

18

<Дедушка и внучек>

Дедушка у внука спросил: «Что ты так весел?» — «А я, государь, сего дня затравил своею лебедкою медведя». Спросил дед: «Разве маленького?» Отвечал внук: «А вот, дедушка, как он был мал. Когда же кожу сняли, то шестеро дровни покрыли». Дед внуку сказал: «Поди, мой друг, я тебя поцелую: хотя ты и молод, да начал хорош лгать». Внук сказал: «Еще тому, дедушка, не конец, триста почек вынули». Дед спросил: «Что так много?» — «Для того, — отвечал внук, — медведь триста лет жил. Ведь у них всегда бывает, что год, то почка вырастает, сто двадцать пуд сала вынули». Дед сказал: «По такой величине быть может». — «А в сале нашли мешок с осьмину». Дед, вскоча, спросил: «С чем, мой друг?» Отвечал внук: «С пулями, дедушка, с пулями. В триста лет медведева веку много охотников по нем стреляло, и пули, все собравшись в одно место, заросли салом». Дед внуку сказал: «Пожалуй, мой друг, не всякому сказывай: кто не знает, так и не поверит. Когда я был в твои лета, у меня была покойная Нахалка, сильная собака, скакала за зайцем, давши промах, круг пня три раза обвилась, как змея, и, ухватя хвост в зубы, умерла. Вот тебе даю благословение, ее шкуру». Внук спросил: «А как, дедушка, пень был толст?» Старик сказал: «Охвата в три». Внук, подивяся, сказал: «Подлинно, государь-дедушка, я ваш истинный внук».

19

<Отец и сын>

Старик шел с сыном чрез узенький мост. Навстречу им — солдат, толкнул старика. Сын за отца вступился, солдату сказал: «За что ты отца моего толкнул?» Сняв с себя руковицы, заткнул за пояс, приготовился солдата бить. Солдат отвечал: «Что за диковинка, что я его толкнул?» Сын солдату сказал: «Не хочешь ли ты его ударить?» Солдат молвил: «Разве диковинка?» Сын сказал: «Ударь-ка, я посмотрю». Солдат старика треснул, так что он повалился. Сын, подымая отца, сказал: «Вставай, батюшка, поскорее, пойдем, он и меня еще ударит». Старик, вставши, сыну сказал: «Плут, сукин сын, ты меня бил, а не солдат. Когда бы ты его не дразнил, так бы я на старости суходушины себе от него не видал. Как бы собака смирна ни была, а когда ее дразнить станешь, так она укусит. Меня за то бог наказал, что я сам своего отца в голодные годы, посадя на лубок, со двора стащил под гору. А ты был еще маленький, взявши тот лубок, притащил на двор. Я тебя спросил: „На что ты лубок взял?“ Ты мне тогда сказал: „На то, батюшка, как ты стар будешь, так я тебя на нем стащу, как и ты своего отца“. Сие твое слово так сильно меня поразило, что я принужден был отца своего по-прежнему взять в дом свой, прося у него прощения, поил и кормил по смерть его. Знай же и ты, сын мой, что моя давнишняя суходушина тебе даром не пройдет. Долг платежом красен бывает. Чем поиграешь, тем и зашибешься».

С. ДРУКОВЦОВ. САВА, НОЧНАЯ ПТИЦА (1779)

20

<Про хитрого парня>

Крестьянин имел дочь и сына. Как пришла девка в возраст, стали свататься женихи. Девка стала о том больше помышлять. Пошла на реку платья мыть. Вымыв платье, на берегу села, стала неутешно плакать и выть голосом. Слышала мать, подошед к ней, спросила: «О чем ты, родимая, плачешь, чего ты, милая, хочешь?» Умница отвечала: «Сударыня матушка, как мне не плакать, сватается за меня Карпушка, а как я выду за него замуж, порожу сына Иванушку, он, ходя по бережку, упадет в реку да утонет». Мать посчувствовала несносную печаль, начала дочери вспомоществовать и неутешно слезы свои проливать. Услыша старик, старухин муж, подошед, обеих спросил, о чем они плачут. Печальные две дуры сказали старику предыдущее несчастье. Старик был участником сей несносной печали, начал проливать слезы. Пришед сын с работы, видит, что в доме никого нет, спросил соседей: «Где мои домашние?» Отвечали соседи: «Поди на реку, все трое неутешно плачут». Пришед, сын спросил их: «О чем вы плачете?» Печальные должны были сказать. Сын едва их мог ввести в резон, привел домой, сказав им: «Живите вы, как хотите, а я пойду искать моего счастья». Пришед в небольшой город, увидел изрядный дом, в котором под окном сидит госпожа, бросая хлеб, кормит свинью с поросятами. Мужик снял шляпу, госпоже сделал поклон. А госпожа думала, что мужик кланяется свинье с поросятами. Мужика спросила: «Разве ты, мой друг, свинью мою знаешь, что ей кланяешься?» Мужик увидел, что госпожа так же глупа, как и его домашние, госпоже отвечал: «Как, сударыня, мне не знать, она жене моей сестра родная. Я затем к вам и пришел милости у вас просить, чтоб вы дозволили ей ко мне на несколько времени погостить, и с новорожденными детками». Госпожа сказала: «Пожалуй, возьми, мой друг, разве она давно с сестрой не видалась?» Отвечал мужик: «Давно, матушка». Поклонясь госпоже в землю, погнал свинью с поросятами домой. Пришед, отцу сказал: «Вот, батюшка, тебе свинья с поросятами». Спросил отец: «Где ты взял?» Отвечал сын: «Бог мне ее дал, нашел в городе госпожу, которая еще глупее всех вас». И начал сказывать им свою историю.

К госпоже приехал муж ее, почтенный судья из мудрого приказу, обедать. Жена встретила мужа, поцеловав его. «Сказать ли тебе, мой батька, новую премудрость, какой ты еще ни от кого не слыхивал?» Сказал муж: «Ври, дура, тебе уже давно воля дана». Отвечала жена: «Ты, хотя мудрым слывешь и в премудром приказе сидишь, а такой диковинки не слыхал. Приходил ко мне мужик и просил, чтоб я любимую свою свинью с поросятами отпустила к нему погостить. Он женат на ее сестре родной». Судья, будучи голоден, слышав такой вздор, збил жену с двора. «Гори ты огнем со своей свиньей и с поросятами, поди куда хочешь, а мне ты больше не надобна, я уже от твоей глупости, не дожив века, состарился. Подлинно мне умные люди правду говорили: платье на грядке, а урод на руке; чему быть, то будет; как бы кто ни умничал, суженый урод будет у ворот; богатство полюбится, и ум расступится; кому повешену быть, тот никогда не утонет; легче сделать из белого черное, нежели из черного белое; как бы кто умен ни был, дураку ума подарить нельзя».

В. ЛЕВШИН. РУССКИЕ СКАЗКИ (1780—1783)

21

<О воре Тимоне>

В одной деревне жил старик. Древность его свидетельствовала лысина, с которой от долговременного ношения шапки слезли все волосы. Словом сказать, она в доме его служила ночью вместо месяца. Помощницу у себя имел он равных лет; но разнствовала она от него горбом. Однако речь у нас идет не до статей их, а до сына их Тимоши, который был малый проворный, но еще ни чему не научен, как только играть в сопелку. Старику казалось, что, послушавши музыки, напоследок захочется есть и что сопелкино свистанье худая для желудка пища; а чтоб попищавши не лечь с порожним брюхом спать, вздумал он отдать его какому-нибудь рукомеслу учиться. Но прежде надлежало о том посоветовать со старухою, которой он о сем доложа, требовал ее мнения и представлял, что он желал бы его отдать из двух рукомесл одному: кузнечному или портному. «Нет! — сказала старуха, — ни тому, ни другому. Кузнец хотя около огня и сажи марается, и тем больше походит на чёрта, нежели на человека. Разве хочешь ты его сделать пужалом? А портное, правда, хотя изрядное художество, но, сидя согнувши, ведь не долго, друг мой, получишь чахотку». — «Ну! Да чем уж ты думаешь учить его», — вскричал старик. «Надобно, — отвечала она, — отдать его золотарству, или малярству, или тому подобному». — «Но ведаешь ли ты, — перервал старик речь ее, — сколько надлежит заплатить за таковую науку денег? Наших животов столько не станет». И так долго споря, чуть не дошло у них до драки. Сердитая старуха уже́ вооружилась было кочергою. Но скучно описывать их ссору, а лучше сказать, что наконец согласились они отдать сына тому мастеру в науку, который первый попадется встречу. Итак, старик, взял с собой положенный на сыновнее научение десять рублев и провождаем Тимонею, выступил. По случаю первые с ним встретились два родных брата, питающиеся поддорожной пошлиной, а притом и искусные портные, кои толь проворно владели своими иглами, что раз стегнет, то шуба да кафтан; а просто сказать они были разбойниками. Старик, поздравя их, спросил, не художники ли они? «О! весьма искусные», — отвечали ему разбойники. «А какое ваше ремесло?» — спрашивал старик. «На что тебе?» — сказали они. «Я хочу отдать сына в науку», — говорил старик. «С радостью, — вскричали они, — мы берем на себя научить сына твоего, чему умеем сами. Ремесло наше называть тебе не для чего; но ведай, что тужить не будешь, отдав нам его в ученики». — «Но сколько вам, мои родимые, надобно за труды?» — примолвил старик. «Не менее двадцати рублев», — отвечали мастера. «Ох! Где ж мне взять столько! У меня только и денег, что десять рублев»,— говорил старик. «Ну! добро, подай хотя и те сюда. Уж не что с тобой делать! Быть так, хотя десять рублев», — сказали они. Старик, отдавши деньги, препоручил им в научение сына своего и хотел было уж домой идти; но, вспомнив, что надобно узнать, где они живут, воротился и следовал за ними. Дом их находился в превеликом лесу, где они жили с сестрою девкою. По прибытии туда с Тимони сняли худой деревенский кафтанишко и одели в хорошее платье, а старика попотчевали винцом. И так старик с большим удовольствием оставил их жилище.

По наступлении ночи удальцы вздумали показать Тимоне первый опыт своего искусства. Почему, вооружа Тимоню, как и себя, рогатиной и большим ножом, вышли на дорогу. Тут один из учителей сказал ученику: «Когда нападут на нас какие люди, что ты, Тимоня, будешь делать?» — «А это что? — отвечал он, выхватя нож, — с ним мне мало и десяти человек!» — «Ну, будет же в тебе путь, — молвили разбойники. — Но прежде лучше испытать тебя не над таким опасным делом, каковое обыкновенно бывает при требовании с проезжащих пошлины. А пойдем, залезем вблиз стоящем монастыре в архимандритову кладовую; тут будет чем нам поживиться». — «Как изволите, — сказал Тимоня, — куды мастер, туды и ученик». Итак, они отправились в чужую клеть песен петь. По прибытии в обитель закинули они железный крюк за кровлю кладовой, куды Тимоня по веревке и отправился, и первый раз доказал, что он ученик понятный. В кровле сделалась тотчас скважина; в кладовой сундуки отверзаются, мешки с деньгами восстают с ложа, лишается хозяин долголетенных трудов своих, с коими собирал он и копил свои денежки; мешки спускаются из кладовой на землю, которые прибирают Тимонины учителя. Все дело шло по порядку, если б Тимоня был поглупее; он узнал, что они как учителя в деньгах не дадут ему части. Почему вытащил для себя из сундука архимандритову шубу на собольем меху. А как он ее сбросил, то один из наставников вздел оную на себя. Тимоня, спустясь, начал искать шубы по земле ощупью, ибо темно было. Учителя его спросили, чего он шарит? «Шубы своей», — отвечал он. «Какой своей! — сказал один. — Вот она на мне.» — «Да почему она тебе надлежит?» — «Потому, — отвечал он, — что я взял ее для себя, а не для вас». — «Но мы твои учителя, — говорили они, — так тебе тут ни в чем нет участи». — «О! Нет! — закричал он громко, — я для вас достал деньги: там мне части нет, а шуба моя». — «Врешь ты, дурак!» — молвили они. «А когда так, я пойду просить архимандрита; кому он отдаст, того и шуба», — сказал Тимоня. «Посмотрим, как ты пойдешь», — говорили они. «А! Вот как! Только чур не робеть», — отвечал он и побежал к окну архимандритовой кельи, у которого спал его келейник, малый забавный, и притом сказочник. Тимоха послушал: келейник еще не спал, а архимандрит храпел во всю глотку. Он стукнул в окошко; келейник, оное открывши, выглянул; но лишь хотел спросить, кто тут, Тимоня схватил оного обеими руками за уши, выдернул вон, завязал ему платком рот и отдал под караул своим учителям, а сам, с осторожностью влезши в окно, лег на постелю келейникову. Погодя немного, на́чал он будить архимандрита. Учителя, стоящие под окном, услыша, что он будит архимандрита, просили его, чтоб он вышел вон. «Провались ты, — говорили они, — чёрт с тобою и с шубою! Мы беды с тобою дойдем». Но он не слушал их и кричал: «Отец архимандрит! Ваше высокопреподобие!» — «Что?» — отвечал оный томным голосом спросонья. «Я видел сон дурной, — сказал Тимоня, — будто бы воры залезли к вам в кладовую и побрали деньги. А между тем взяли и шубу вашу. Тот, который лазил красть, взял оную из сундука для себя. Деньги он отдал все товарищам, а сам желает одной только шубы, но и той ему не дают. Кому бы вы приказали оную отдать?» Архимандрит считал его за келейника своего, почему и сказал: «Ох, как ты скучен! Куды ночь, туды и сон. Пожалуй, не мешай мне спать». Тимоня, несколько помолчавши, как архимандрит стал засыпать, опять его раскликал и спросил: «Да кому ж вы шубу-то отдать велите?» — «Экой ты несносный человек, — сказал сердито архимандрит, — не кому, что тому, кто красть лазил. Но, пожалуй, дай мне покой». И так Тимоня, дав ему заснуть, вылез вон и без спору учителей своих надел шубу на себя, которые притом еще и хвалили его вымысел. Они возвратились домой, а пришед, во-первых, припрятали добычу. После чего господа учителя начали между собою разговаривать о ученике своем Тимоне. Проворство и вымыслы его крайне им понравились. Они, надеясь от него впредь большей себе помощи, чтоб удержать его при себе, вздумали отдать за него сестру свою, которая была собой недурна, о чем и Тимоне объявлено. Тимоня не упрямился для столь выгодной женитьбы, ибо дали за нее немалое приданое. Он женился и, став их зятем, учинился уже́ не ученик, но товарищ.

По нескольком времени сказала ему жена: «Худо нам, муж, жить с ними: они воры отъявленные. Сверх того, знаешь ты пословицу: „Сколько вору ни ликовать, а палачевых рук не миновать“, так мое желание и совет, лучше нам от них отойтить. Хотя не столь богати, но с покоем будем мы в доме отца твоего». Тимоне совет сей понравился. Он желание свое открыл шуринам своим, господам обдираловым. Хотя им слышать то было и досадно, но удержать его не могли. Они отпустили на условии, дав ему свинью, с тем, что если они в будущую ночь оную у него украдут, то с него им взять 200 рублев, если ж не украдут, то ему толикое ж число заплатить. Когда ж украдут, то бы ему не отходить от них до тех пор, как заработает на них означенное число денег. «Очень хорошо! — говорил Тимоня, — я посмотрю, как вы свинку-то у меня украдете». После чего, забрав свое, переехал с женой в дом к отцу своему.

По прибытии в дом замесил он в корыте для свиньи корм на одном вине, которая, наевшись досыта, сделалась бесчувственно пьяна. Тимоня тотчас одел оную в сарафан и положил на печи в углу, где оная растянулась неподвижно, а сам лег с женой в клети спать. Лишь только они заснули, воры искали уже́ по всем клевам и закутам, но, не сыскав желаемого, подошли к избе. Тут услышали они, что нечто сопит. Тотчас один из них вскочил в избу и потихоньку щупал свинью; но, ощупав сарафан, без памяти выскочил вон. «Что ты?» — спросил оного товарищ. «Эх, брат, — отвечал он, — ведь я было беду сделал! Это сопит-то старая хрычовка, сватьюшка наша: я ее хватил за бок, как не проснулась! и такая от ней вонь, что я чуть было не затхнулся. Однако постой: я знаю, что теперь делать. Пойду спрошу у сестры, она мне спросонья скажет». Он влез тихонько на клеть, прокопал крышку и, пошевеля сестру свою шестиком, сказал: «Жена! где мы свинью-то дели?» «Как ты не помнишь, — отвечала она, — что в избе положили на печь, одевши в сарафан».

Услыша сие, спрыгнул он с клети, как бешеный, бросился в избу на печь, сволок оттуда пьяную чушку, которая беспрестанно опорожняла излишек пищи, что гораздо неприятно было для воровских носов. Однако ж они сволокли ее с двора долой и, отшед подале, связали ей ноги, продели между оных шест и помчали оную на плечах во всю рысь. Ехать на шесте ведь не в качалке: растрясло обожравшуюся свинью и учинило из ней обоюдный водомет, который без остановки орошал воров, и тем изобильнее, чем ускоряли они походом. Воры каялись, что выдумали таковой способ к возвращению Тимони в свое жилище, но, опасаясь лишиться двухсот рублев, терпели они все сие жестокое искушение и поспешали дорогою.

Тимоня после отъезда свиньи скоро проснулся, а, заспав, не вспомнил, куда он дел свинью. «Жена! Жена! — вскричал он, толкая ее под бок, — где мы свинью-то спрятали?» — «Долго ли,— сказала она, — тебе у меня о том спрашивать, ведь я сказывала тебе, что лежит на печи в сарафане». — «Когда ты мне сказывала?» — вскричал он с ужасом. «Недавно, — отвечала она, — конечно, ты заспал». — «Ну! Прощай же наша свинка! Конечно, ее спровадили», — кричал он, вскоча с постели, и побежал в избу. Но на печи вместо свиньи ощупал нечто мягкое и совсем несходствующее на приятный запах. Сие было то, что свинья оставила ему из благодарности за похмельное его потчеванье. Затряслись у Тимони подколенки, но опасность жить у воров работником принудила его, отложа бесплодное уныние, искать средств к поправлению беды. Он бросился на лошадь и поскакал догонять путешествующую свинью, что ему и удалось. Он догнал их скоро при самом входе в лес и ехал за ними потихоньку. Довольно темная ночь препятствовала ворам его увидеть, которые, весьма уставши, вздумали отдохнуть, бросили с сердцем свинью о землю и один из них сказал: «Тьфу! Пропасть какая! Уморила! Но из двухсот рублев потрудиться можно». Другой отвечал ему: «Теперь бы брат не пожалел рубля за подводу, чтоб нам эту стерву довесть». Тимоха между тем привязал свою лошадь, отведши в сторону, а сам, подойдя потихоньку, зачал бренчать удилами узды, скинутой с лошади. Один из воров, услышавши, сказал: «Брат! Послушай-ка, никак спутанная лошадь ходит». Тимоха продолжал бренчать, вор уверился и без дальних околичностей бросился ловить лошадь, а другой между тем отдыхал, сидя близ свиньи. Тимоха от вора подвигался вперед, который следовал за ним, желая поймать клячу. Нечувствительно завел он его далеко, где и оставил, а сам побежал к другому. Приближаясь к нему сажень в десять, стал он кликать его, говоря: «Пособи, брат, расковать лошадь». Тот, представляя его своим братом и идучи к нему на помощь, отвечал: «Экой ты, детина! Не можешь распутать лошади». А Тимоня, будто бы не смогая удержать лошади, подвигался прочь, и как отвел его от дороги подалее, оставил оного искать своего брата, который искал попусту лошади, и бежал к свинье. Подхватя оную, сел на лошадь и увез домой, где привязал оную за ногу к стоящему посреди избы своей жернову, в круг насыпал ржи, и так свинья начала, кушая рожь и ходя кругом, молоть в жернова. Тимоня же опять отправился на постель и, ни о чем не думая, заночевал спокойно.

Между тем воры сошлись вместе. Один спрашивал, где лошадь, другой отвечал, что оные и в глаза не видал. «Как! Ведь ты меня кликал пособить распутать?» — промолвил первый. «Ты бредишь, — отвечал тот, — я и сло́ва не говорил». — «Ну! — сказал он, — знать это Тимоха подшутил над нами! Пойдем и посмотрим, тут ли свинья». Но долго искавши, не могли найтить, почему догадались, что она в провождении зятя их возвратилась обратно в дом свой, куда и они опять побежали.

Пришед на двор, подошли к избе, и один из них сказал: «Пропали, брат, наши 200 рублев! Ведь уж старая-то хрычовка проснулась; вот чу! она жернова налаживает, знать, молоть хочет. Однако побегу опять к сестре и спрошу у ней подавешнему, где свинья, может, оная и не в избе». Итак, влезши по-прежнему на клеть, разбудил и спросил ее: «Жена! а где свинья?» — «Экой ты сонный, — отвечала она, — разве ты забыл, что привязана в избе к жернову». Узнав, где свинья, бросился вор в избу и, подхватя добычу, побежал с братом своим, говоря: «Нет, теперь он научил уже нас и не обманет».

В то время Тимоня опять проснулся и вскочил посмотреть свинки; но, вшед в избу, узнал, что оная украдена вторично. Нечего ему было больше делать, как бежать их догонять и изыскивать опять способ к обману. Он бежал порожняком; сверх того, поотдохнувши, был посвежее; следственно, ему не трудно было догнать усталых воров, везущих на себе свинью. Он шел за ними полегоньку до самого леса.

По приходе во оный сказал один вор своему товарищу, чтоб тут отдохнуть. Но другой отвечал: «Нет, брат, тут Тимоня, догнавши нас, опять как-нибудь обманет; а перешед лес, помнишь ли, что близ дороги пустая изба, там мы можем отдохнуть без опасности». В чем они и согласились.

Услышав сие, Тимоня бросился стороною вперед и, вымаравши лицо свое грязью, прибежал в избу и сел в развалившуюся печь, прибрав в руки по кирпичу. Недолго дожидался он их тут: пришедши в избу, бросили они свинью на пол. «Ну! брат, — сказал один, — теперь почти дело сделано. Дай-ко выкурим по трубке табаку». — «Изрядно», — отвечал другой, вынимая огниво, но, долго рубя, не мог трут зажечь. «Экая беда, — сказал он, — трут отсырел, как я по росе в лесу за пострелом-та Тимонькою гонялся».— «А ты поди к устью печному, может быть, к саже прилипнет искра», — говорил другой. Тот подошел к печи и на́чал опять рубить. Между тем Тимоня, выглядывая на него, щелкал зубами. Вор, услышав, что нечто пред ним щелкает, на́чал пуще рубить и при освечивании огня поглядывал в печь. Тут присел он со страха на землю, увидя Тимонино личико; он счел его за чёрта, и от ужаса не мог больше произнести, как только прерывающимся голосом: «Ах! ... братец ... чёрт!» Тогда Тимоня, застучав на печи, пустил кирпичный перун в другого вора, который бросился было в двери, но, ударившись лбом о притолоку, растянулся без чувств. Тимоня, схватя у одного из них дубину, начал потчевать оною шурьев своих толь исправно, что они скоро пришли в память и обратились в бегство. Трясущиеся от ужаса но́ги их принуждали неоднократно спотыкаться, а Тимоня провождал их кирпичною пальбою. Прогнавши оных, взяв свинью, понес домой, куды прибыл уже на рассвете.

Воры едва отдохнули, как первый разговор их обратился до заклада с зятем их. «Ну! — говорили они, — теперь свинью-то хоть чёрт съест, но Тимоне она не достанется, и мы возьмем его опять к себе жить». Потом пошли они прямо в дом к нему, для того что уже́ рассветало; но, пришедши, узнали, что заклад проиграли, и что не чёрт был в пустой избе, а зять их. «Экой ты плут, — сказали они, — ведь мы было померли со страху». — «Что ж делать, братцы, — отвечал он, — вам хотелось взять с меня двести рублев, а теперь вы мне оные заплатите». Наконец, взял он с них деньги и начал жить добропорядочно.

22

<О цыгане>

Хотя известно, что цыганы домов не имеют, а весь свет служит им ночлегом; однако неизвестно, каковым случаем жил в некоторой деревне цыган своим домом. Случилось ему ехать в лес за дровами, куды он прибывши, влез на высокий дуб, желая обрубить на оном ветви. Но был столько глуп, что начал рубить самую ту ветвь, на коей стоял. Когда упражнялся он в сей работе, ехал мимо него русский мужик также за дровами и, приметя оную цыганову глупость, сказал: «Цыган! Что ты делаешь? Ведь ты убьешься!» — «А ты что за чёрт? — отвечал ему цыган; неужли ты вещун? Почему ты ведаешь, что я убьюсь? Поезжай, куды едешь». — «Ну! Хорошо, — сказал мужик, — будешь ты и сам скоро не лучше чёрта». — «А убирайся ж до матери вражей», — говорил цыган, продолжая рубить. Мужик удалялся, но не отъехал еще ста сажен, как подрубленная ветвь оборвалась с цыганом, который хотя был не пернатый, но слетел проворно; только садиться на землю, сказывают, было ему неловко. По счастью убился он не больно. Полежав несколько и опамятовавшись, побежал он, как бешеный, догонять мужика, говоря притом: «Конечно, мужик сей был вещун, что узнал о моем падении!» Догнав оного, стал пред ним на колени и просил объявить, скоро ли его смерть будет. Мужик, приметя глупость его, выдумал над ним пошутить. «Очень скоро конец твой, — сказал он ему. — Вот когда ты, наклад воз дров, повезешь домой и, поднимаясь на известный тебе крутой пригорок, кобыла твоя трожди испустит ветр, тут твоя и смерть». Бедный цыган завыл голосом, тужил и прощался заочно со своей родней, с домом и лошадьми. Считая ж судьбу свою неминуемою, приготовился расстаться с светом. Пошел он к своей лошади, наклал воз дров и поехал домой весьма тихо, ведя лошадь под узду, а на гору пособляя. Приближаясь к крутому пригорку, лошадь его поднимаясь, дважды уже́ испустила ветр. Цыган от того был едва жив и кричал в отчаянии: «Прости, моя мать — сыра земля! Прости, женка, детки! Уже́ я умираю!» Но, взъехав на гору, ободрился, думая, что мужик солгал ему о смерти. Он, сев на воз, стегнул лошадь плетью, которая, подернув воз, гораздо громко выпалила. Тут цыган вдруг упал с воза, сказав: «Теперь-то уж я за истинную умер». И так лежал на земле неподвижно. Лошадь его сошла с дороги в сторону и начала есть траву. Уже́ смеркалось; цыган не думал встать, считая себя мертвым. Около полуночи пришли волки и, поймавши лошадь, начали есть. Цыган при месячном сиянии, видя сие, приподнял голову и, покачавши оною, говорил: «Ну, если бы я жив был, я сбегал бы домой за ружьем и всех бы сих волков побил, а шкуры бы выделал и сшил бы себе добрую шубу». Пото́м опять растянулся в положении, пристойном мертвому. Волки, конча ужин, разошлись, а цыган лежал до самого утра. На зоре ехал мимо оного ме́ста драгунский объезд. Бывший при оном капрал, увидя лежащего человека и близ оного съеденную лошадь, счел и его за мертвого. Для чего и послал одного из подчиненных своих осмотреть, а сам, остановясь, дожидался. Драгун, подъехав и увидя, что лежит не мертвое тело, а живой цыган, спросил его: «Что за чёрт ты?» Цыган, вскинув на него глазами презрительно, сказал: «Много ли у тебя таковых чертей! Ты не слеп, что я мертвый». Драгун, рассмеявшись, отъехал и донес капралу, что он нашел не мертвое тело, а живого цыгана, который называет себя мертвым. «Постойте ж, ребята, — сказал капрал, — мы тотчас его воскресим». Итак, подъехав, велел драгунам слезть с коней и, заворотя кафтан, сечь его плетьми. Драгуны начали; цыган молчал. Но как проняли его гораздо, он говорил сперва: «Пане капрале, чуть ли я не жив». Однако, не дождавшись ответа, вырвался у них и побежал домой. Приближаясь к деревне, встретился он с мертвым телом, которое несли погребать. За гробом шла горько плачущая мать умершего. Цыган прибежал к ней, запыхавшись, и, заскоча с глаз, вскричал: «Пожалуй, не плачь, старуха. Если хочешь видеть сына своего в живых, вели его несть на тот проклятый Крутояр, там и я был мертв, да ожил». Оказав старухе столь важную услугу, пошел он спокойно в дом свой.

Чрез несколько недель случилось сему цыгану быть в городе. В то время одна цыганка ходила просить к воеводе за непочтение на сына. Воевода послал с нею рассыльщиков, чтоб сына ее привели. Цыганка сия, идучи домой, пожалела о сыне своем и, не хотя ввести оного в побои, не знала, что делать. По бессчастию встретился с ними оный, недавно из мертвых восставший цыган. Тогда она показала рассыльщикам на него, сказав им, что сей сын. Тотчас схватили его под руки и потащили к воеводе. По приведении пред судиею, начал оный говорить ему: «Для чего ты не почитаешь мать свою?» — указывая на старуху. Цыган, взглянув на нее, закричал: «Чёрт ее возьми! Какая она мне мать!» — «О-хо-хо! — сказал воевода, — так ты и при мне то делаешь, что и дома. Плетей, плетей!» — закричал он. Бедный цыган, как ни отговаривался, не верили ему и, растянув, начали взваривать. Цыган терпел свою участь, но расчел, что ему не отделаться, и закричал: «Ах! Господин воевода! Теперь я признался, что моя мать родимая». — «Но будешь ли ты ее впредь почитать?» — сказал воевода. Цыган клялся ему в том от всей цыганской совести. Воевода согласился ему поверить, приказал перестать; но в знак покорности и смирения велел ему мнимую мать свою нести на плечах своих до дому. Цыган не смел противиться и потащил оную на руках с двора воеводского. На дороге встретился с ним мужик из той деревни, откуда и сам он был, который спросил его, какую он ведьму везет на себе. «Ши... Молчи, молчи, сосед, — отвечал цыган. — Се моя родная матушка». — «Какая твоя родная матушка: я знаю, что у тебя оныя нет», — сказал мужик. «Поди ж спроси у господина воеводы, — продолжал цыган, — он был на моих родинах». И так донес цыган старуху, куда она приказала, и не ходил уже́ в город, коим начальствовал толь прозорливый воевода.

23

<О племяннике Фомке>

В одном месте жил такой человек, который довольно не строго наблюдал осьмую заповедь. То есть он считал все имение ближних себе принадлежащим. В таковом расположении земли́ не пахал и хлеба не сеял. У него был родной племянник, оставшийся сиротою после его брата, который, пришед в леты, удобные к рассуждению, усмотрел, что дядя его, не исправляя работ по примеру прочих мужиков, живет оных достаточнее. Почему, пришед к нему, просил неотступно о научении таковому ж искусству. «Дядюшка,— говорил он ему, — я вижу, что ты живешь воровством, а сие рукомесло кажется мне не очень хитро; так, пожалуй, научи меня красть». — «Как, дурак, красть! — сказал дядя, — знаешь ли, что воров вешают?» — «Неправда, дядюшка, вешают только дураков, кои мало крадут. Например, третьего дня видел я в городе повесили крестьянина за то, что он, умирая с голоду, украл у скупого богача четверть ржи. А старый наш воевода украл у короля 30 000 рублев, его только сменили с места и не велели впредь к делам определять. Но ему и нужды в том нет: деньги-то остались у него почти все, за некоторым расходом. А из того заключил я, что и повешенный крестьянин, если б украл ржи 30 000 четвертей и притом не у судьи, а у самого короля, то бы его только сменили с места, то есть парламент дал бы ему за это шпагу. Итак, красть очень прибыльно; нужно лишь уметь концы хоронить». Дядя, приметив из рассуждения его довольную остроту его разума, согласился взять труд поучить его, чему сам горазд.

Первый урок назначен в следующее утро, и приказано ученику явиться часа за два до света. Тороватый племянник, пододевшись на легкую руку, не преминул исполнить повеление и выступил с учителем своим на подвиг. Шедши мимо де́рева, увидели они на оном сидящую на яйцах в гнезде сороку: «Вот учись, — сказал дядя, — надобно украсть из-под сороки яйцы, чтоб она того не слыхала. Полезай, а я буду тебя поправлять в ошибках». — «Нет, дядюшка, — отвечал он, — ты должен мне показать сию хитрость, а я стану присматриваться твоему проворству». Дядя согласился и полез на дерево. Племянник (которого звали Фомкою) между тем весьма искусным образом облупил у дядиных сапогов подошвы и снял с него портки, так что он ничуть сего не почувствовал. Вор, украв яйца, опустился. «Вот, Фомка! Так-то учись, — сказал он племяннику, — соро́ка не слыхала, как я подобрал яйцы». — «А ты, дядюшка, не слыхал, как с тебя портки сняли и обрезали у сапогов подошвы», — говорил племянник, показывая ему оные. Вор удивился. «Ну, друг мой! — сказал он, — ученого учить, лишь портить. Я вор славный, а ты преславный: лучше будь ты мне не ученик, а товарищ». Итак, заключа с ним договор вместе воровать, пошли домой.

Проходя лес, увидели они крестьянина, ведущего на веревке корову. «Вот добрая говядинка, — сказал дядя. — Если б можно, отведал бы этого мясца». — «А для чего ж не можно, — спросил племянник. — Я украду корову». — «Вот какой вздор, — сказал дядя, — можно ли из рук у мужика украсть ее!» — «Посмотри только», — молвил Фомка и тотчас, скинув с себя новый сапог, обмарал оный калом и, забежав вперед мужика, бросил на дороге, а сам, спрятавшись за куст, примечал, что мужик с сапогом сделает. Который, нашед на оный, хотел было поднять, но, обмарав руку, бросил, и продолжал путь. Фомка, скинув другой сапог, забежал еще вперед, также бросил на дороге. Крестьянин, нашед еще сапог, сказал: «Э! Как жаль, что я не поднял сапога, вот ему пара; однако вернусь, он лежит недалеко». Итак, привязав корову к дереву, побежал назад. А Фомка между тем проводил корову в сторону, где оную с помощью дяди убил и, облупя кожу, набил ее травою и, занеся в болото, неподалеку от дороги находившееся, втоптал в трясину, оставя наруже только хвост, где дяде своему велел прореветь несколько раз коровою.

Мужик, нашедши сапоги, потерял корову. Он не думал, чтоб оную украли, а считал, что оная, отвязавшись, забрела в лес. Почему пошел искать, однако долго ходил и кликал понапрасну, ибо в то время содрали уже с нее кожу и набивали травою. Исправясь же, дядюшка Фомкин из куста в болоте начал мычать коровою. Мужик, услыша голос сей, бросился к тому месту и, увидя хвост, кричал: «Эк тебя чёрт куды занес проклятую». Но, пришед и потянув за хвост, нашел не корову, а родимое ее платьице, набитое травою. Горе его было велико, но нечем пособить. Он взял кожу и побрел домой, а дядюшка с племянничком, разделя добычу, кушали за здоровье его говядину.

Фомке скоро случилось быть праздну, и для того, пришед к дяде, звал он его на промысел. «Куды же ты думаешь? — сказал дядя, — я не ведаю, где бы нам пошататься». Фома, подумавши, вскричал: «Постой! Я вздумал сделать шутку с соседним дворянином». — «Какую?» — спросил он. «Я, — отвечал Фомка, — украду ночью с него и с жены его рубашки и утащу из-под них постель». — «Вот какую небылицу болтаешь ты, — говорил дядя,— сходно ли с разумом из-под живых людей унесть постель и снять с них рубашки?» — «Ты увидишь, что я не лгу», — молвил Фомка и пошел на промысел. Прибыв в дом того дворянина, вошел в хоромы, неся с собой целый горшок квасной гущи. Вступя в передспальню, спавших в оной двух девок сшил ниткою очень крепко за косы, и так оставя оных, вшел в спальню и вылил гущу между дворянином и женою его. Пото́м, спрятавшись за печку, дожидался начала комедии. Дворянин, повернувшись, ощупал нечто сходствующее на свиной конфект, коим у него и у жены его были вымараны рубашки, и, кроме того, между ними находилось оного довольное количество. Он счел, что либо сам или жена его сей грех учинила. «Девки, девки!» — вскричал он, как бешеный, растолкал жену, харкал, плевал, вскочил с постели. Девки, услыша зов, хотели встать, но, будучи сшиты косами, столкнулись друг с другом и упали на пол. Связанные их косы тянули исправно их волосы. Девки спросонья сочли, что подруга ее с умыслу за косу тянет. Вдруг вцепились они обе друг другу в волосы и начали драку с криком. Опачканный дворянин, не дождавшись девок, сбросил с себя рубашку и выскочил нагой разнимать девок. Барыня равномерно в том ему последовала. Фомка, дав им свободу судить, мирить и тузить, выбросил постелю и рубашки в окно, куда и сам отправился. Он к великому удивлению дяди своего принес добычу.

По прекращении ссоры дворянин крайне изумился, не нашед в толь короткое время постели своей и скинутых рубах. Он, разговаривая о том поутру, сказал, что дал бы десять рублев тому, кто бы объявил ему причину сей чудной пропажи. Слух о сем дошел до Фомки, ибо он, ходя около двора оного дворянина, наведывался, что в нем происходит. Почему велел доложить о себе дворянину, что имеет до него надобность, и был допущен. Вошед, говорил он: «Я слышал, сударь, что вы желаете знать, каким образом сделалась у вас пропажа, так ведайте, что это мое дело». И требовал в награждение обещанные деньги. Дворянин, узнав от него подробности происшедшего, сказал вору: «Постой, мой друг, увериться сему по одним словам твоим не можно. Ты должен доказать то явным опытом твоего искусства. Если украдешь ты в нынешнюю ночь с конюшни моей стоялого жеребца, я заплачу тебе обещанные деньги вдвое». — «Очень хорошо, — сказал Фомка, — наше это дело». С чем от него вышел.

Дворянин, призвав своего конюшего, приказал оного жеребца чрез всю ночь держать двум человекам за поводы, а третьему за хвост. Сделавши сие учреждение, думал он: «Теперь посмотрю я, как он проворен! Хотя б то и сам сатана был, не обманет троих человек, с таковою осторожностию стерегущих коня моего».

Фомка, высмотря все распоряжение, побежал и купил целый бочонок вина, который подкатил конюхам. По счастью его были они гораздо неопасные неприятели вину. Запах оного тотчас предстал ноздрям их, по коему они, как добрые гончие собаки, добрались к бочонку и, не долго размышляя, принялись все трое оный опоражнивать. От сильного прилежания отнялись у них ру́ки, но́ги и чувствы, и они, попадав на землю, отдались беспечно во власть сна. Фомка, вошед в конюшню, двоим пьяным дал в руки по поводу, привязавши узду к яслям, а третьему вместо хвоста вручил горст пеньки; жеребца ж проводил он домой. Исправя сие, пришел поутру к господину, который должен был устоять на дворянском слове, прибавя некоторый выкуп и за жеребца.

Спустя несколько дней начал Фомка звать дядю своего воровать в столицу тамошней земли́ короля. «Мы там можем иметь лучшие случаи красть хорошие куски, а здесь по нашему искусству добыча мала, — говорил Фомка. — Всякое ремесло имеет расположение, и мало-помалу доходит до совершенства. Например, подьячий, притесняя челобитчиков, берет сначала только алтынами, достигнув в секретари, счет его составляют рубли. А если учинится он судьею, что и необходимо с теми, кои искуснее грабили, тогда уже́ целые мешки управляют его совестью. Мы также совершили уже́ подвиг подьячих, алтыни и рубли у нас есть, а теперь время подражать нам старому воеводе». Дядя согласен был, и путь начат.

Проходя сквозь один город, Фомка с умыслу учинил драку, чтоб доставить тем дяде своему способ у сбежавшегося смотреть народа что-нибудь из карманов повытаскать. В чем им был хотя и добрый успех, но Фомку, как зачинщика драки, взяли под караул и повели к воеводе того го́рода. Фомка, шед дорогою, поднял немалый камень и положил оный за пазуху. По прибытии в судебное место начался донос. Во время слушания оного Фомка показывал почасту воеводе сквозь кафтан камень. Воевода счел оный за мешок денег и думал, что тем его подарить хочет виноватый, если его оправить. Завидливые судейские глаза́ разгорелись: страсть ко взяткам принудила его делать все в пользу Фомкину. Тотчас изгнаны доносчики, яко пришедшие из пустяков утруждать воеводу. Оставшись наедине с Фомкой, правосудец просил его дать за труд обещанное. Фомка, приняв на себя суровый вид, сказал, что у него и в мыслях не бывало дарить его. «Как! Что ж ты мне показывал из-за пазухи?» — молвил воевода. — «Камень, — отвечал он, — коим я грозил тебе проломить голову, хотя б ты мало потянул не на мою сторону». Нечего было делать обманутому судье, как вытолкать оного в шею, что он и учинил с великим прилежанием. Итак, Фомка с дядей своим продолжали путь.

Наконец пришли они в столицу. Ходя по городу для примечания, где бы можно что сорвать, узнали, где лежит королевская казна, при коей весьма слабый караул находился, как-то обыкновенно случается в государствах, где парламент строго следует похищения и не находит покраденного. «Вот! — сказал Фомка с радостию, — тут-то можем мы понагреть ру́ки!» По наступлении глубокого ночного времени пришли они для осады кладовой и долго спорили, кому из них идти на приступ. Дядя то предпринять очень боялся, однако Фомка, быв его проворнее и отважнее, взял сей труд на себя. Влез туды, сломавши в окне решетку с стороны, где часового не было, и взял столько денег, сколько мог поднять. Они ушли, и никто им не препятствовал.

Чрез несколько дней осмотрели нецелость денежной казны, о чем весть дошла и до самого короля. Он велел оставить разломанную решетку, так как оная есть, чтоб показать, будто бы покража не примечена. Но под окном поставили котел растопленной смолы. Воры не преминули чрез несколько дней вторично посетить казну. Но как была очередь лезть дяде, то он, вскоча в окно, втюрился по самые уши в смолу. Фомка, долго ожидая возвращения своего дяди, догадался, что он попался, и полез туды осмотреть, что с ним случилось. Опустясь в окно осторожно, узнал он его несчастие. Но, приложа всю возможность, вытянуть из смолы не мог, а только удушил его до смерти. Приметив, что уже́ дядя его успе, отрезал ему голову, а туловище оставил в смоле. После чего набрав еще денег, ушел благополучно с мертвою головою, которую зарыл в землю, ибо не надеялся от ней ни помощи, ни свету. Поутру в кладовой увидели две диковинки: не целую казну, да человечье туловище без головы. И так, узнали, что не один был вор, но два, из коих вставший, имея к товарищу большую дружбу, когда не мог вытащить из смолы самого, то взял его голову. Хотя и велено всеми мерами проведывать, не явится ли в покраже сей какового подозрения, но все способы и выдумки были без успеха.

Наконец, король, сожалея о утрате своей казны, а не меньше стараясь о истреблении воров, предпринял сам идти проведывать, для чего и переоделся в простое платье, только забыл снять свою, вынизанную жемчугом и дорогими камнями шапку. По наступлении ночи вышел он из дворца. Люди уже не ходили по улицам, и в городе всюду владычествовали тишина и сон. По случаю встретился король с вором Фомкою, которого и узнал он по шапке, для того что видел оного в ней днем. Король спросил его, что он за человек. «Вор», — отвечал Фомка. «А ты что за человек?» — говорил он королю. «Я тем же питаюсь промыслом,— сказал король, — станем вместе воровать». — «Очень изрядно, — отвечал Фомка. — Но куда же мы пойдем красть?» — «Пойдем к королю в казенную палату», — сказал король. При сем слове Фомка дал ему такую оплеуху, что едва на ногах устоял. «Как! Негодница! — сказал он, — кто нас поит, кормит и охраняет, а ты к тому хочешь идти красть. Пойдем лучше к тому вельможе, коего дом против самого дворца». Нечего было королю больше делать, как согласиться на желание вора, ибо боялся, чтоб оный его не зарезал. Итак, они пошли туда. Пришед к дому, дал Фомка королю железные свои когти, с помощию коих лазил он по стенам, как кошка, и принуждал короля лезть по стене в кладовую, которая была в третьем жилье над спальнею вельможи. Король насилу мог от того отговориться, и Фомка принял труд сей на себя. Лезучи мимо окна, услышал он, что говорят в спальне. Желая узнать, в чем состоит тот разговор, услышал следующее. «Ну, жена, — говорил вельможа, — завтра произведем мы в действие наше намерение». — «Как оное возможно!» — сказала жена. «Вот как, — продолжал вельможа, — ведаешь, что завтре праздник. Короля после обедни позову я на чарку водки, и так дам ему толь смертную отраву, что он, выпивши, на том же месте падет мертв». Услышав сей разговор, Фомка оставил свое предприятие, и, спустясь на землю, стал на колени пред королем, и смело говорил ему: «Государь! Я знаю, что ты наш король, прости мою дерзость, что я так с вами давече поступил, а теперь я услышал ужасную противу вас измену». После чего объявил ему разговор вельможи с женою. Король оторопел, но, одумавшись, сказал ему: «Я за давешнее се́рдца на тебя не имею, а за теперешнее обязан моею жизнию. Не сумневайся в моей милости». Причем снял с головы своей драгоценную шапку, надел ее на вора, примолвя: «Сей мой подарок да будет тому залогом. Завтре я прошу тебя к себе в гости. И если то в самом деле так, как ты мне донес, то знай, что ты больше, нежели думаешь, почувствуешь мою на себе благодарность». С словом сим они расстались.

Поутру во время обедни, когда король со всеми своими придворными и оным зломыслящим вельможею был в церкви, появился Фомка в королевской шапке. Он шел, ее не снимая, прямо к королю. Приближась к оному, сказал: «Здравствуй, король!» — и без всяких околичностей стал с ним рядом. Король принял его толь ласково, что все предстоящие удивились и не знали, что о том подумать.

По окончании обедни вельможа оный для исполнения своего злоумышления позвал короля к себе в гости, на что он и согласился. По прибытии к нему в дом вельможа поднес королю рюмку с изготовленным ядом. Но король сказал ему: «Нут-ка, братец, по старине сам на здоровье», Вельможа запялся и начал было отговариваться, что ему не довлеет пить прежде государя, но король принуждал его неотменно выпить. Вельможа увидел свою погибель, упал в яму, кою сам ископал. Он выпил яд, сочтя лучше умереть скорою, чем мучительною смертию. Едва отнес он рюмку от рта, сила оного яда повергла его на землю бездушна. Тут уверился король в правде сказанного ему вором. Он повелел жену вельможи казнить. А Фомку пожаловал на место вельможи, отдав ему все умершего имение и женя на дочери его, которая не знала о злом умысле родителей своих. И так Фомка из бедного вора учинился знатным вельможею. Фортуна нередко делает таковые игрушки!

ЛЕКАРСТВО ОТ ЗАДУМЧИВОСТИ (1786)

24

Сказка о храбром и смелом кавалере Иване-царевиче и о прекрасной супружнице его Царь-девице

В некоем царстве, в некоем государстве жил-был царь по имени Ахридей, и тот царь жил с своею супругою Дариею много лет, а детей не имел, и уже приходили они к старости, тогда начали молиться богу, чтоб он даровал им детища. Скоро после того царица Дария обеременела, и чрез обыкновенное время родила дочь прекрасну, которую назвали Луною. Чрез год царица Дария родила еще одну дочь, которая красотою своею гораздо превосходила сестру свою, почему и назвали ее Звездою. Сии две прекрасные царевны воспитаны и учены с великим попечением, и когда большая царевна была по пятнадцатому, а меньшая по четырнадцатому году, то в некое время пошли они в зеленые сады гулять с своими нянюшками и мамушками и гуляли они там весьма многое время, как вдруг поднялся превеликий вихрь и унес обеих царевен из глаз их нянюшек и мамушек. Нянюшки и мамушки, испужавшись, побежали к царице Дарии и сказали ей ту великую и горькую печаль. Царица Дария чуть не умерла с той горькой ведомости и после сказала о том своему супругу, царю Ахридею, который не меньше ее был опечален о таком случае. Тогда царь Ахридей начал клич кликать: кто дочерей сыщет, то за того отдаст замуж одну из своих дочерей, которую тот пожелает. Однако никто такой человек не сыскался. После того Ахридей собирал волх<в>ов и у них спрашивал о дочерях своих, но и те отреклись от того, потому что и они не ведали, где царевны Луна и Звезда тогда находилися. И так царь Ахридей тужил долгое время о дочерях своих и напоследок начал паки просить бога, чтоб он даровал ему при старости его детище, которое бы по смерти его осталося наследником, и роздал великие и щедрые милостыни бедным и по церквам и по монастырям. Тогда бог услышал Ахридееву молитву и даровал ему сына — прекрасного юношу, которого назвали Иваном-царевичем. И тот Иван-царевич растет не по годам, а по часам, так как пшеничное тесто на опаре киснет, и когда пришли совершенные его лета, то обучился он разным рыцарским наукам. И проведал Иван-царевич, что есть у него две сестрицы родные, которые без вести пропали, для того вздумал он проситься у отца своего и у матери, чтоб ехать в дальние государства и проведать о любезных и единокровных сестрах своих. Он пришел в своему родителю и поклонился ему до земли, и стал проситься, говоря так: «Милостивейший государь батюшка, ваше царское величество! Я пришел к тебе не пир пировать, не совет советовать и не крепкую думушку думати, а пришел я у тебя просить благословения, чтоб ты дал мне для того, что я хочу идти в дальние государства и проведывать о моих любезнейших сестрицах, которые без вести пропали». «Ох, ты гой еси, младой юноша, Иван-царевич, — сказал ему царь Ахридей, — куда тебя бог несет и в какую пойдешь ты сторону? Ведь ты еще млад и к дорожным трудам не привычен». Однако Иван-царевич начал отца своего просить неотступно со слезами, чтоб отпустил его. Тогда Ахридей, приметя в нем великую охоту к тому пути, благословил Ивана-царевича и дал ему власть идти, куда он похочет.

Тогда Иван-царевич господу богу молится, на все четыре стороны кланяется, и с отцом своим и матерью прощается, и после пошел один, как перст, без провожатого. И идет он путем-дорогою несколько месяцев, и случилось ему в некое время идти через большой и густой лес, и услышал в стороне шум, на который и пошел он великим торопом, и когда на то место пришел, то увидел, что два леших дерутся. Он подошел к ним, ничего не испугавшись, и у них спросил: «Послушайте, о чем вы деретесь, скажите мне, я вас тотчас помирю?» Тогда один леший ему сказал: «Добрый человек, рассуди, пожалуй, нашу ссору. Вот посмотри, мы двое шли дорогою и нашли вот эту шляпу-невидимку и эти сапоги-самоходы, да еще такую скатерть, которую ты на земле видишь и которую ежели развернешь, то двенадцать молодцев да двенадцать же девиц из нее выпрыгнут, и наставят на ту скатерть разных кушаньев и напитков, и станут потчевать того, кто скатерть развернет. Они потчевают также и других, ежели им приказано будет. Так из этой находки беру я себе сапоги да шляпу, а скатерть товарищу моему отдаю, а он хочет, чтоб всем завладеть, и для того начал со мною драку». Иван-царевич на то ему сказал: «Хорошо, я дело ваше разберу, только дайте и мне долю». — «Пожалуй, возьми, — сказал ему другой леший,— только рассуди наше дело хорошенько». Тогда Иван-царевич им сказал: «Побегите ж вы теперь по этой дороге изо всей своей мочи, и кто кого на трех верстах опередит, то тому достанется вся находка». Оба лешие на то с радостию согласились, и побежали по показанной Иваном-царевичем дороге. И как скоро убежали они из виду, тогда Иван-царевич надел на себя сапоги-самоходы и шляпу-невидимку и стал невидим, а скатерть взял под мышку и пошел в путь свой. Лешие ж, один другого перегнав, пришли на то место, где лежала их находка; но как не нашли ни Ивана-царевича, ни своей находки, то бросились они в лес, чтобы сыскать Ивана-царевича.

Однако хотя они на него и находили, но не могли его видеть, потому что на нем была надета шляпа-невидимка. И так они, бегав по всему лесу, напоследок разошлись по своим местам, а Иван-царевич шел путем-дорогою несколько дней и увидел на дороге, что стоит маленькая избушка к лесу передом, а к нему задом. Тогда Иван-царевич, подошед к избушке, молвил: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне обернись передом». Вдруг избушка обернулась к лесу задом, а к нему передом, и вошел он в ту избушку, и увидел в ней Егу-Бабу, которая сидела на полу, уперши ноги в потолок, и пряла шерсть. Ега-Баба, увидя Ивана-царевича, сказала: «Фу, фу, фу, как доселева русского духу слыхом не слыхано, а нынече русский дух в очью совершается. Зачем ты, добрый молодец Иван-царевич, сюда зашел? Волею или неволею? Я здесь живу уже сорок лет, а никакой человек мимо не прохаживал и не проезживал, ни зверь не прорыскивал, ни птица не пролетывала, а ты как сюда забрел?» — «Ох ты, глупая старая баба, — в ответ сказал Иван-царевич, — ты прежде меня, доброго молодца, напой да накорми и тогда уже спрашивай». Ега-Баба тотчас вскочила, собрала на стол, напоила и накормила Ивана-царевича, и в баньке выпарила, и стала опять спрашивать: «Как ты сюда зашел, добрый молодец, и волею или неволею?» Ответ держал Иван-царевич: «Сколько волею, а вдвое того неволею, иду я искать моих родных сестриц Луну и Звезду, и где мне их сыскать, сам не ведаю». — «Добро, Иван-царевич, — молвила Ега-Баба, — молися богу и ложись спать, утро вечера мудренее». И тогда Иван-царевич лег спать, и от дорожного труда заснул весьма крепко. Поутру, лишь только что стало на дворе рассветать, то Ега-Баба начала его будить: «Вставай, добрый молодец, пора тебе в путь ехать». Тогда, встав, Иван-царевич умылся, оделся, богу помолился, на все четыре стороны поклонился и начал с Егою-Бабою прощаться. Тогда Ега-Баба ему сказала: «Что ж ты, Иван-царевич, со мною прощаешься, а не спросишь, куда тебе надобно и в которую сторонушку? Поезжай ты вот по этой дороженьке и увидишь в чистом поле палаты белокаменные; и в тех палатах живет твоя большая сестрица Луна. Только трудно тебе ее взять будет, потому что живет с нею нечистый дух, который приходит к ней медведем и после оборачивается человеком, как скоро к ней придет».

Тогда Иван-царевич простился с Егою-Бабою, надел на себя сапоги-самоходы и пошел в путь. На третий день увидел он в чистом поле белокаменные палаты, и когда к ним пришел, то вошел он на широкий двор и, ходя по всему двору, не видал ни одного человека, ни скота. Тут надел он на себя шляпу-невидимку и пошел в палаты, и ходил по всем комнатам, и, наконец, вошел в спальню прекрасной царевны Луны, любезной его сестрицы. В то время царевна Луна лежала на своей тисовой кровати и опочивала крепким сном. Иван-царевич подошел к кровати, начал будить родную свою сестрицу, скинув с себя шляпу-невидимку. Прекрасная Луна от сна пробудилась и, увидя пред собою молодого юношу, сказала: «Кто ты таков и зачем сюда пришел?» (Потому что она не знала еще своего брата). Тогда Иван-царевич ей в ответ сказал: «Любезная моя и единокровная сестрица, прекрасная царевна Луна! Не злодея и не иного кого видишь ты пред своими очами, но любезного своего брата Ивана-царевича, который принес тебе челобитье от батюшки твоего царя Ахридея и от матушки твоей Дарии: они вельми по тебе и по сестрице нашей царевне Звезде сокрушаются сердцем своим». Тогда прекрасная царевна Луна вскочила с постели и во слезах начала обнимать Ивана-царевича, и целовалися они и миловалися долго время, а после того царевна[158] Луна Ивану-царевичу сказала: «Вселюбезнейший мой братец, Иван-царевич! Я несказанно рада, что вижу тебя пред своими очами; но опасаюсь, чтоб не пришел сюда медведь, который меня содержит в сих палатах, и тебя бы не съел». — «Не крушись о том, — молвил ей Иван-царевич, — я этого не боюсь». Скоро после того поднялся вихрь, тогда прекрасная царевна Луна Ивану-царевичу сказала в великом страхе: «Любезнейший мой братец, Иван-царевич! Скоро придет сюда медведь, то спрячься ты куда-нибудь, а то съест он тебя, конечно». — «Не бойся», — сказал ей Иван-царевич, а потом надел на себя шляпу-невидимку и сел на стул.

Медведь, как скоро вошел в ту комнату, то закричал человеческим голосом: «Фу, фу, фу, русского духу слыхом доселева не слыхано, а нынче и здесь русским духом пахнет. Конечно, Луна, у тебя кто-нибудь есть?» — «Ах, мой свет, — сказала медведю царевна Луна, — тебе стыдно о том говорить, откуда быть здесь русскому духу? Ты по Руси бегаешь и там русского духу набрался, так тебе и здесь тоже чутится». — «Да не пришел ли к тебе брат твой Иван-царевич? — спросил ее медведь, — ведь он давно уже родился». — «Я от роду никакого брата не знаю, да и есть ли у меня брат, и того не ведаю. Однако если бы брат мой сюда пришел, так не съел ли бы ты его?» — «Нет, — сказал ей медведь, — я никогда бы того не сделал, да и за что мне его съесть, ведь я знаю, что он тебе мил, так и мне мил по тебе так же». — «Нет, я этому не верю, — молвила царевна Луна, — да по тех пор не поверю, покуда ты мне не присягнешь». — «Я тебе клянусь всем, чем ты хочешь, — сказал медведь, — что ничем его не трону». — «Когда так, — сказала Луна, — то брат мой здесь и сидит возле тебя». — «Что ты лжешь, — сказал ей медведь, — как же я его не вижу?» — «Он, право, сидит возле тебя», — сказала Луна. Тогда медведь встал со стула, ударился о землю и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и молвил: «Иван-царевич, не прячься от меня, я для тебя не злодей и ничего тебе не сделаю худого, и вместо того еще рад я тебе буду». Тут Иван-царевич скинул с себя шляпу-невидимку и показался медведю. Тогда медведь разговаривал с Иван-царевичем весьма ласково, и начал его потчевать всякими питьями и кушаньями, и забавлял его всякими веселостями. После того Иван-царевич медведю сказал: «Не хочешь ли моего дорожного кушанья и напитков отведать?» Потом развернул он свою скатерть, тотчас двенадцать молодцев и двенадцать девиц наставили на ту скатерть разных кушаньев и напитков и начали Ивана-царевича, царевну Луну и медведя потчевать. Медведь весьма удивился такому чудному делу и спрашивал Ивана-царевича, где он взял ту скатерть. Тут Иван-царевич обо всем ему рассказал. Как скоро они все напились и наелись, Иван-царевич свернул опять свою скатерть.

И таким образом Иван-царевич жил тут три месяца, и когда собрался он в путь, то спрашивал у царевны Луны про меньшую свою сестру царевну Звезду, где она находится. «Она живет отсюда не очень далеко, — сказала ему Луна, — только, братец, не чаю я, чтоб мог ты ее увидеть, потому что живет она с морским чудовищем, который содержит ее в медном замке, и вокруг того замка стоят караульные все водяные черти, и они, конечно, тебя в замок не пустят и убьют до смерти». — «Хотя сам я умру, а увижу мою сестру, и какие бы опасности ни были, однако пойду, зачем подпел». Тут простился Иван-царевич с прекрасною Луною и с медведем и пошел в путь. На другой день увидел он тот медный замок, вокруг которого стояли вместо стражей водяные черти. Иван-царевич подошел к одному чёрту, который держал на плече пушку, и у него спросил: «Давно ли ты стоишь на страже?» Чёрт ему сказал, что стоит слишком тридцать лет бессменно на одном месте и что не приказано ему от морского чудовища никого в замок пропускать и велено всех мимоходящих убивать до смерти. На то сказал ему Иван-царевич: «Слушай, я нарочно в этот замок иду, чтоб вас всех сменить с караула». — «Нет, — сказал ему чёрт, — я боюсь тебя туда пропустить, ведь меня за это морское чудовище накажет больно строго».— «Не бойся ничего, — молвил Иван-царевич, — и надейся на меня крепко, что он тебя ничем не тронет». — «Когда так, — молвил чёрт, — то ступай, только у ворот еще есть застава, и я не думаю, чтоб тебя там пропустили, а вместо того береги своего живота». Чёрт пропустил Ивана-царевича, а Иван-царевич взял у него пушку, которую он в руках держал, и бросил в море, а чёрта отпустил и сказал ему, чтоб он шел куда хочет, а потом пошел к воротам замка. У ворот стояли на карауле два чёрта, которые на плечах держали пушки, и не пропускали в ворота Ивана-царевича, и хотели его убить до смерти. Иван-царевич им сказал: «Для чего вы меня в замок не впущаете? Ведь я нарочно пришел, чтоб вас всех сменить с такого тяжелого караула». — «Нет, нет, — закричали черти, — ты нас обманываешь, да нам и пропускать в замок никого не велено под строгим наказанием. А ежели хочешь войти в замок, то полезай чрез стену, и то если чудовище морское узнает, так на нас не говори, что мы тебя видели, а правду сказать, что и через стену тебе трудно перелезть будет, потому что по ту сторону стены подведены струны, и как скоро хотя чуть дотронешься до одной струны, то пойдет гром по всему замку и морю, тогда морское чудовище, услыша тот гром, выйдет из моря и тебя, конечно, жива не оставит».

Иван-царевич ничего не устрашился и полез в сапогах-самоходах через каменную стену, он перешагнул так хорошо, что не задел за струны ни рукою, ни ногою, а зацепил немного своим платьем, отчего пошел гром превеликий. Иван-царевич вошел с торопом в палаты и нашел любезную свою сестрицу прекрасную царевну Звезду, спящую на постели. Он разбудил ее тотчас, и как скоро она проснулась, то закричала: «Кто ты таков и зачем сюда пришел?» Иван-царевич в ответ ей сказал: «Вселюбезнейшая моя и единородная сестрица, прекрасная царевна Звезда! Не злодея и не иного кого видишь ты пред своими очами, но возлюбленного брата Ивана-царевича, который принес тебе челобитье от батюшки твоего царя Ахридея и от матушки твоей царицы Дарии. Они вельми по тебе и по сестрице нашей Луне сокрушаются сердцем своим». Прекрасная царевна Звезда вскочила с постели своей и в слезах начала целовать и миловать Ивана-царевича, а после того она, услышав гром, который от струн происходил, сказала: «Вселюбезнейший мой братец, Иван-царевич, спрячься ты куда-нибудь, скоро придет сюда морское чудовище, и как скоро тебя увидит, то съест, конечно». — «Не крушись о том, — молвил ей Иван-царевич, — я этого не боюсь». Потом надел он на себя шляпу-невидимку и сел на стул.

Как скоро вошел морское чудовище, то закричал человеческим голосом: «Фу, фу, фу, как доселева русского духу слыхом не слыхано, а нынче русским духом здесь пахнет. Конечно, Звезда, у тебя кто-нибудь есть русский!» — «Ах, мой свет, — сказала ему царевна Звезда, — кому у меня быть, да русский человек сюда и зайти никак не может, ведь у тебя стоят на карауле строгие стражи, а мне кажется, что это от того, что ты по Руси-то бегаешь и там русского духу набрался, так и здесь тоже тебе чутится». — «Полно, не пришел ли к тебе брат твой Иван-царевич? — спросил ее чудовище. — Ведь он давно уже родился». — «Я от роду моего никакого брата не знаю, — сказала царевна Звезда, — да и есть ли у меня брат, и того не ведаю. Однако если бы случилось брату моему сюда зайти, так не съел ли бы ты его?» — «Нет, — отвечал ей чудовище, — я никогда бы того не сделал, да и за что мне его съесть, ведь он мне ничего не сделал. Да я же знаю и то, что он тебе мил, так и мне мил по тебе так же». — «Нет, я этому не поверю, — молвила царевна Звезда, — и по тех пор не поверю, покуда ты мне в том не присягнешь». — «Я тебе клянусь всем, чем ты хочешь, — сказал чудовище, — что ничем его не трону». — «Когда так, — сказала Звезда-царевна, — то брат мой здесь и сидит против меня на стуле». — «Что ты лжешь, — сказал ей чудо морское, — как же я его не вижу?» — «Он, право, здесь», — сказала Звезда. Тогда чудовище встал со стула, ударился о землю и стал такой молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать, ни в сказке сказать, и молвил: «Иван-царевич, не прячься от меня, я тебе не злодей, и ничего худого тебе не сделаю, и вместо того еще рад я тебе буду». Тут Иван-царевич скинул с себя шляпу-невидимку и показался чудовищу. Тогда чудовище разговаривал с Иваном-царевичем весьма ласково, и начал его потчевать всякими питьями и кушаньями, и забавлял его разными веселостями. После того Иван-царевич чудовищу сказал: «Не хочешь ли ты моего дорожного кушанья и напитков отведать?» Потом развернул он свою скатерть, тотчас двенадцать молодцев и двенадцать девиц наставили на ту скатерть разных кушаньев и напитков и начали Ивана-царевича, Звезду-царевну и чудовище морское потчевать. Чудо же подивился той скатерти и спрашивал Ивана-царевича, где он ее взял? Иван-царевич обо всем ему рассказал. Когда же они все напились, то Иван-царевич свернул опять свою скатерть, и тогда начали они веселитися всякими забавами.

И таким образом Иван-царевич жил у меньшей своей сестры близ года. Когда морского чудовища не было дома, то Иван-царевич часто говаривал любимой своей сестрице Звезде, чтоб она с ним ушла в свое отечество. Но она ему говорила, что ежели она с ним уйдет, то чудовище их нагонит и обоих вместе убьет до смерти. «Так как же мне тебя и сестру нашу Луну выручить можно?» — спросил Иван-царевич у Звезды-царевны. «Ежели ты хочешь меня и сестру нашу Луну-царевну выручить из рук сих духов, — сказала Звезда-царевна, — то надобно, чтоб сходил ты за тридевять земель в тридесятое государство, а тем государством владеет Царь-девица! Только трудно тебе туда пройти будет, потому что к тому государству есть мост калиновый и чрез тот мост не пропускает ни конного, ни пешего змей двенадцатиглавый, который живет под тем калиновым мостом и пожирает всех, кто ему ни попадется, а ежели кому удастся того змея убить и чрез мост пройти в государство Царь-девицы, то за того Царь-девица выйдет замуж, и она-то может меня и сестру нашу Луну-царевну выручить».

Иван-царевич, выслушав от сестры своей Звезды-царевны таковые словеса, простился с нею и пошел за тридевять земель в тридесятое государство. Он надел на ноги сапоги-самоходы, почему и поспел в третий день прийти к калиновому мосту. Иван-царевич зашел прежде в кузницу и велел себе сковать меч-кладенец да палицу боевую в сорок пуд. Кузнецы тотчас ему сковали и меч и палицу, Иван-царевич заплатил им за работу деньги и пошел к калинову мосту битися со змеем двенадцатиглавым. Змей тотчас выбежал из-под моста и бросился на Ивана-царевича, чтоб проглотить его вместо цыпленка. Но Иван-царевич приостерегся и, выхватив свой меч, отсек ему одним разом три головы. Змей опять на него бросился, а Иван-царевич ударил его палицею и сшиб вдруг шесть голов. Змей испустил из себя пламя огненное и хотел сжечь Ивана-царевича, но Иван-царевич увернулся проворно, и ударил змея мечом своим, и рассек его надвое. Потом наклал костер дров и зажег, и положил змея и все головы его на огонь, а сам пошел через калиновый мост и скоро пришел на другую сторону. Он увидел, вдруг вышли из ворот градских двенадцать голубиц, и те голубицы пришли на берег той реки, чрез которую был калиновый мост, и все вдруг ударились о землю и стали прекрасные девицы. Они тотчас разделись донага и начали в реке купаться. Иван-царевич надел на себя шляпу-невидимку и стал в стороне и смотрел на девиц, что после от них будет. Девицы скоро выкупались и оделись, а Иван-царевич в то время скинул с себя шляпу, и, подошед к девицам, поклонился, и сказал: «Честные девицы, скажите мне чужестранцу, кто владеет сим прекрасным местом?» Тогда девицы с великим удивлением его спросили: «Добрый кавалер! Как ты сюда зашел?» — «Я пришел сюда чрез калиновый мост, — отвечал им Иван-царевич, — и по ту сторону моста убил змея о двенадцати головах». Лишь только Иван-царевич выговорил сии слова, то двенадцать девиц подхватили его под руки и сказали: «Когда ты убил стража нашего государства, то должен ты быть нашим государем». Потом повели его к Царь-девице. Когда они пришли в царские палаты, Царь-девица вышла встречать Ивана-царевича; принимала его за белые руки, сажала за столы дубовые, за скатерти браные, и разговаривала с ним любезными словесами полюбовно. И в тот же день Иван-царевич женился на Царь-девице.

Когда прошло несколько дней после их брака, Иван-царевич начал просить свою любезнейшую супругу, чтоб освободила она из рук поганых духов любезных его сестриц Луну и Звезду царевен. Царь-девица на то ему сказала: «Вселюбезнейший мой друже и супруг драгий, Иван-царевич. Для единыя только твоея просьбы сие я сделать могу, а если бы кто иной о сем меня просил, то я бы никак того не учинила». Потом, оборотясь к своим девицам, сказала: «Пойдите, приведите ко мне того проклятого духа, который заключен у меня в темном погребе». Девицы тотчас ушли и чрез малое время пришли и привели с собою превеликого роста и страшного собою духа, который, став перед Царь-девицей на колени, сказал: «Что требуешь, милостивая государыня, от слуги своего?» — «Проклятый страмец, — сказала ему Царь-девица, — ежели ты исполнишь мою волю и сослужишь ту службу, которую я тебе скажу, то выпущу я тебя вечно на волю, а ежели не сослужишь службы, то я заключу тебя навеки в погреб». — «Милостивая государыня, — сказал ей дух, — изволь говорить, что тебе от меня надобно». — «Вот что я тебе скажу, — сказала Царь-девица, — есть в море морское чудовище, да еще медведь, которые оба такие же поганые духи, каков сам ты. И у тех духов есть по одной царевне, которые родные сестры, одна называется Луна, а другая Звезда, то достань мне тех царевен, так я и тебя вечно на волю выпущу». — «Я для тебя все сделаю, — сказал ей дух, — и те оба духа состоят под моей властию». Проговоря сии слова, дух вышел из палаты вон и обратился вихрем, помчался, куда ему надобно. Он примчался прежде, где Луна-царевна обреталась, и, призвав к себе медведя, и ему сказал, чтоб он отдал ему без всяких хлопот Луну-царевну. Медведю хотя и не хотелось с нею расстаться, однако принужден был ее ему отдать. Дух взял царевну Луну и помчался с нею к царевне Звезде. И когда туда он прибыл, то и морского чудовища призвал к себе и велел без хлопот отдать царевну Звезду. Чудовище морское не мог ослушаться приказу того духа, принужден был отдать прекрасную царевну Звезду. Дух, взяв обеих царевен, обратился опять вихрем, и примчал их к Царь-девице. Тогда Иван-царевич кланялся своей любезнейшей супружнице Царь-девице за такую ее великую милость и начал у ней проситься, чтоб отпустила она его на малое время к родителям его, дабы отвезть к ним сестер своих. Но Царь-девица столько много его любила, что не могла без него быть ни малой минуты, и для того его не отпустила, а велела Луну и Звезду царевен отнесть туда своему духу, а Ивану-царевичу сказала, чтоб он написал к родителям письмо и отдал бы оное сестрам своим.

Как скоро Иван-царевич о здравии своем к родителям письмо написал и отдал его сестрам своим любезным, тогда Царь-девица приказала опять духу, чтобы отнес царевен в их отечество и принес бы оттуда весть о здоровье царя Ахридея и царицы Дарии. Дух тотчас подхватил их и вмиг туда перенес. Царь Ахридей и царица Дария вельми обрадовались, увидев любезнейших своих дочерей, но напротив того впали в кручину великую, что Иван-царевич там остался. Они написали к Ивану-царевичу письмо о своем здоровье и отдали духу. Дух, взяв письмо, превратился вихрем и скоро примчал к Царь-девице и отдал ей письмо. Тогда Царь-девица отпустила того духа на волю вечно. И таким образом Иван-царевич жил с прекрасною Царь-девицею в превеликой любови и дружбе множество лет.

25

Сказка о семи Семионах, родных братьях

Был-жил старик со старухою, и жили они несколько лет, а детей не было, и уже к великой старости приходили, как начали молить бога, чтоб даровал им детище, которое б было в старости их помогой в работе. И молятся они год, молятся другой, молятся третий и молятся четвертый, молятся пятый и молятся шестой, а не вымолят ни единого детища; однако чрез семь лет старуха понесла и после родила вдруг семь сынов, которых назвали всех Семионами. И когда старик со старухою умерли, то остались Семионы сиротами, и были они тогда все по десятому году, и пахали свое поле уже сами, и не уступали своим соседям.

В некое время случилось мимо той деревни ехать царю Адору, который был самодержавец всей той области, и увидел работающих на поле семи Семионов. Он весьма удивился, что такие малые ребята пашут и боронят свою пашню, чего ради и послал к ним старшего своего боярина, чтоб спросить, чьи они дети? Боярин, пришедши к Семионам, спрашивал: для чего они, такие малые ребята, работают такую тяжелую работу? На то ему ответ держал старший Семион, что они сироты и что за них работать некому, и притом сказали, что всех их зовут Семионами. Боярин пошел от них и сказал о том царю Адору, который весьма удивился, что столько много родных братьев называются одним именем, для чего и послал к ним того ж боярина, чтоб их взять с собою во дворец. Боярин государев приказ исполнил и взял всех Семионов с собою.

Когда царь приехал во дворец, тогда собрал он к себе всех своих бояр и думных дьяков и спрашивал у них совета таковыми словесами: «Господа мои бояра и думные дьяки! Вы видите сих семь сирот, которые не имеют у себя никаких родственников, я хочу сделать их такими людьми, чтоб после они меня благодарили, для чего и требую у вас совета: в какую науку или художество мне их отдать должно учиться?» На сие отвечали все так: «Милостивейший государь! Как теперь уже они на возрасте и в разуме, то не рассудите ли за благо спросить их каждого особливо, кто в какую науку или художество пожелает пуститься».

Царь принял сей ответ с радостию и начал большого Семиона спрашивать: «Слушай, друг мой, в какую науку или художество пуститься желаешь, то в такую я тебя и учиться отдам». Семион на то ему отвечал: «Ваше царское величество! Я ни в какую науку, ни в художество пуститься не желаю, а ежели бы вы приказали посреди вашего царского двора построить кузницу, то сковал бы я вам столб до самого неба». Царь, видя, что этого Семиона учить не для чего, потому что он и так уже кузнечное ремесло довольно искусно знает, однако не верил, чтоб он мог сковать столб до самого неба, и потому приказал в скором времени посереди своего царского двора построить кузницу. Потом спрашивал другого Семиона: «А ты, мой друг, какой науке или художеству учиться желаешь, то в такую я тебя и отдам». На сие Семион ему сказал: «Ваше величество! Я ни в какую науку, ни в художество пуститься не хочу, а ежели большой мой брат скует железный столб до неба, то я по тому столбу взлезу на самый верх и стану смотреть во все государства и буду тебе сказывать, что в котором государстве делается». Царь рассудил, что и того Семиона учить не надобно, потому что он и так мудрен. После спрашивал третьего Семиона: «Ты, мой друг, какой науке или художеству учиться желаешь?» Семион на то ему сказал: «Ваше величество! Я никакой науке, ни художеству учиться не хочу, а ежели бы мой большой брат сковал мне топор, то я тем топором тяп-ляп, тотчас бы сделал корабль». Царь[159] на то ему сказал: «О! Мне корабельные мастера надобны. Итак, и тебя иному учить уже больше не должно». Потом спросил он четвертого Семиона: «Ты, Семион, какой науке и художеству учиться желаешь?» — «Ваше величество,— сказал ему на то он, — я никакой науке учиться не желаю, а ежели бы мой третий брат сделал корабль, и когда бы тому кораблю случилось быть в море и напал бы на него неприятель, то б я корабль взял за нос и повел бы его в подземельное государство, а когда бы неприятель ушел прочь, то б тогда я опять корабль вывел на море». Царь удивился таким великим четвертого Семиона чудесам и сказал ему: «И тебя учить не надобно». Потом спросил пятого Семиона: «А ты, Семион, какой науке или художеству учиться желаешь?» — «Я ничему учиться не желаю, ваше величество! — сказал Семион. — А ежели большой мой брат скует мне ружье, то я тем ружьем, ежели увижу хоть как далеко птицу, хотя бы она была за сто верст, но только в моем виду, то я ее подстрелю». — «Ну, так ты исправный будешь у меня стрелец», — сказал ему царь. После спросил шестого Семиона: «Ты, Семион, в какую науку вступить желаешь?» — «Ваше величество! — сказал ему Семион. — Я ни в какую науку, ни в художество вступить не желаю, а ежели мой пятый брат подстрелит птицу на лету, то я ее до земли не допущу и, подхватя, принесу к тебе». — «Великий ты у меня вместо легавой собаки в поле служить можешь». После спросил царь последнего Семиона: «А ты, Семион, какой науке или художеству учиться желаешь?» — «Ваше величество! — отвечал ему он. — Я никаким наукам, ни художествам учиться не желаю, потому что я и так ремесло имею предорогое». — «Да какое ж ты имеешь ремесло? — спросил его царь. — Скажи мне, пожалуй!» — «Я хорошо умею воровать, — сказал ему Семион, — да и так, что никто против меня не сворует».