Русские сказки в ранних записях и публикациях (XVI—XVIII века)

Таким образом, в лубке, учтенном Ровинским, только немногие материалы, которые лишь условно можно причислить к сказкам, не находят параллелей в сборниках.[80]

К сожалению, это важное обстоятельство опускается из виду некоторыми исследователями, отчего между лубком и сказочными сборниками проводится резкая разграничительная черта, создавая ложное впечатление об идейной и стилистической отдаленности друг от друга сказок этих двух внешне разновидных изданий.[81]

Безусловно «большинство сборников составлялось по определенному принципу», во многих из них довольно отчетливо обозначалась творческая индивидуальность составителя и т. п., однако говорить об ориентировке их на определенную группу читателей следует с большой осторожностью. Дело в том, что сравнительная дороговизна сборников, приводимая автором упомянутой статьи в качестве одного из аргументов, еще не может свидетельствовать о недоступности сказок этих сборников «низовому» читателю. Тот же сборник «Старая погудка», на который ссылается автор как на пример дорогого издания (три части его стоили три рубля — цена очень высокая для того времени), сложился на основе 18 самостоятельных выпусков сказок, причем каждый выпуск включал от 1 до 4 сказочных текстов и стоил от 10 до 50 коп., или в среднем 26 коп.[82]

Представляется также сомнительным видеть «принципиальное различие» между литературой сборников и лицевой лубочной в изменении их соотношений в XIX веке — развитие лубка и полное прекращение изданий «оригинальных сборников», поскольку-де фольклор, и в частности народная сказка, «стали вводиться в литературу иными, более сложными путями».[83]

Неприемлемость и ошибочность такой схемы очевидны, особенно для первой половины XIX века, когда не только переиздаются старые, но и создаются новые «оригинальные» сборники, построенные на свежем материале, однако отработанные в той же манере, что и их ближайшие предшественники, например «Сказки моего дедушки. Новейшее российское сочинение» (М., 1820), «Собрание русских народных сказок» (М., 1820) и некоторые другие.[84]

В способах и степени обработки народной сказки в XVIII веке существовали два параллельно развивающихся направления. Одно из них выражалось, собственно, в сочинении литературной сказки на основе сказки фольклорной, с заимствованием из последней отдельных специфических элементов содержания и формы; другое — в пересказе народной сказки с явным стремлением удержать в нем по возможности максимум ее характерных признаков, пересказе, напоминающем подчас дословную запись от искусного народного исполнителя.[85]

Начало первому направлению было положено книгами М. Чулкова «Пересмешник» (1766—1768) и В. Левшина «Русские сказки» (1780—1783).[86] Как тот, так и другой писатель собственный вымысел причудливо соединял со сказочно-былинной фантастикой, создавая произведения типа волшебно-рыцарского романа или повести.[87]

Авторы приурочивали их действие к древнейшему, преимущественно киевскому периоду, вводили в повествование специфические русско-славянские (часто вымышленные) имена, географические названия, славянскую мифологию.

В дальнейшем приемы создания «сказок» Чулкова и Левшина получили развитие у ряда авторов и составителей сборников конца XVIII века.[88]

Второе направление, ориентирующееся на пересказ народной сказки, в известной мере проявилось уже в книгах 60—70-х годов Н. Курганова и С. Друковцова. «Письмовник» Курганова, вобравший в себя большой и разнообразный фольклорный материал (песни, пословицы, поговорки, анекдоты), М. К. Азадовский по праву отнес к таким изданиям XVIII века, которые стоят «как бы на пороге русской фольклористики».[89]

Анекдоты в книге составляют «Присовокупление» (№ 2), озаглавленное «Краткие замысловатые повести»; количество их в разных изданиях «Письмовника» колеблется от № 321 (первое издание 1769 года) до № 353 (в последующих изданиях).

Часть анекдотов Курганов почерпнул из иностранных источников (главным образом из западноевропейских) и представил в простом переводе на русский язык; другую часть переработал с ориентацией на русского читателя: изменил персонажи и окружающую их обстановку, но сохранил фабульные ситуации. Характер такой переработки наглядно прослеживается, например, на анекдоте «Поцелуй» («Письмовник», № 80) при его сравнении с анекдотом из сборника «Спутник и собеседник веселых людей» (№ 132). В обоих случаях речь идет о находчивой девушке с ослом и ее случайном попутчике-волоките. Главное различие анекдотов заключается в том, что в первом из них попутчиком выступает дворянин, едущий из одного села в другое, во втором — молодой французский адвокат, который «в свободное время», когда «все присутственные места были затворены», отправляется из Парижа в Орлеан.[90]

Наряду с явными литературными заимствованиями Курганов, по всей видимости, обращался и к фольклорным источникам. Именно из народной, возможно русской, традиции он извлек такие широко распространенные анекдоты, как «Старуха в церкви», «Наставление отца детям» и др.[91] Не прошел Курганов и мимо анекдотов на излюбленную в XVIII веке тему о коварных и неверных женах («бабьи увертки»). Сопоставляя эти анекдоты со стихотворным рассказом «Неудачный маскарад» Вердеровского, Н. А. Добролюбов находил, что в «Письмовнике» такие вещи «рассказываются попросту, без затей, и зато выходят гораздо рельефнее».[92]

Издавая «Письмовник», Курганов преследовал пропагандистско-просветительские цели. «Присовокупления» к «Письмовнику» с их «разными учебными и полезно-забавными вещами» должны были привлечь к нему массы русских людей[93] и подготовить их к более серьезному чтению и изучению грамматики родного языка. В историю нашей науки «Письмовник» вошел как первое издание, включившее фольклорную новеллистическую прозу и тем самым открывшее для нее путь в печать.[94]

Вторым после Курганова издателем прозаических жанров фольклора был С. В. Друковцов (1731—1786). В отличие от «Письмовника», где анекдоты составляли лишь один из его разделов, причем явно подсобного назначения, сборники Друковцова «Бабушкины сказки» (1778) и «Сава, ночная птица» (1779) целиком посвящались публикации анекдотических сказок и рассказов бытового характера.

Именно эти два сборника неизвестный автор стихотворения, помеченного инициалами Н. С. Р., ставил в одну из заслуг Друковцова, когда писал:

Итак, наставники, учители, отцы, Старайтесь детям быть полезных книг творцы. Не станет, мню, никто мне в том противуречить, Что память можно тем свою увековечить. Я, Друковцов! твоих не исчисляю дел, Как в домостройственных ты опытах успел, И следуя своих приятелей совету, Полезные издать ты тщился книги свету, Ниже забавных тех твоих трудов коснусь, Что Сказки издал ты, да не льстецом явлюсь, Но память тем свою ты прямо продолжаешь, Что ныне детям ты своим предоставляешь, По мере данного тебе ума творцом, И что усерднейшим ты в жизни был отцом, То чада чад твоих, и сыновья, и дщери, Которым ты отверзть к блаженству хочешь двери, С признательностию сего о них труда, Тя будут почитать из рода в род всегда.[95]

Таким образом, автор стихотворения, отрывок из которого мы процитировали, рассматривал «забавные сказки» Друковцова прежде всего с точки зрения их воспитательного значения и нравственного воздействия на подрастающее поколение. Мысли своего «приятеля», видимо, разделял и сам Друковцов и потому счел возможным присовокупить данное стихотворение к своей «Духовной».

Первым о сборнике «Бабушкины сказки» и его составителе отозвался М. Н. Макаров. «В 1778 году, — писал он, — некто Друковцов, замечательный сатирический прозаик своего периода и большой проказник, издал с некоторыми изменениями собрание сказок под именем Бабушкиных».[96]

Несколько позднее сборник Друковцова И. П. Сахаров привел как пример издания, выдаваемого за русские сказки, и недоумевал, «почему эти сказки прежде считались важными, почему наши старики дорожили ими?».[97]

Еще суровее, чем Сахаров, отнесся к «Бабушкиным сказкам» А. Н. Пыпин. Он категорически заявлял, что в этом сборнике «никаких сказок нет: только бессмысленно рассказанные анекдоты».[98]

У советских исследователей о сборнике Друковцова сложилось иное представление. Начало этому положил Д. М. Молдавский, который дал общую положительную оценку сборника, подчеркнув при этом социальное звучание включенных в него произведений. Он правильно уловил пронизывающий их мотив сочувствия автора-составителя к «обездоленному и нищему крестьянству и презрение к дворянам».[99]

В свою очередь Э. В. Померанцева сделала попытку отделить бесспорно фольклорный материал сборника Друковцова от нефольклорного. В частности, к «чисто народным ... не только по сюжету, но и языку» она отнесла сказку «Про ленивую жену» (№ 24).[100]

Кроме упомянутой сказки, на том же основании следует, на наш взгляд, отнести к народным и такие, как «Глупая старуха» (№ 21), «Хитрая жена» (№ 28), «Дедушка и внучек» (№ 30), «Отец и сын» (№ 31).[101]

Второй сборник Друковцова — «Сава, ночная птица» — состоит, так же как и «Бабушкины сказки», из коротких повестей, рассказов, сказок и анекдотов главным образом на морально-бытовые темы, в значительной своей части почерпнутых, очевидно, из устной городской традиции. Об устных источниках «Савы, ночной птицы», между прочим, говорят слова самого составителя, предпосланные к текстам в качестве шутливого эпиграфа: «Сава в день спала, по ночам летала, кур хватала, где что видела и от кого что слышала, рассказала».

И «Бабушкины сказки» и «Саву, ночную птицу» Друковцов посвятил П. А. Демидову,[102] обратившись к нему со специальными посланиями, напечатанными в качестве предисловий к этим сборникам. Из посланий видно, что Демидов стимулировал, а отчасти направлял деятельность С. Друковцова и, возможно, оказывал ему материальную поддержку.

Во втором послании нельзя не обратить внимание на высказанную Демидовым неудовлетворенность «Бабушкиными сказками», в результате чего составитель, выражаясь его словами, «оные принужден был отослать на бумажную фабрику промыть, из чего вышла, как просушили листы, Сава». В чем же заключалась эта «промывка»? Ответа на поставленный вопрос Друковцов не дает.

Д. М. Молдавский высказал предположение, что, очевидно, социальные (антикрепостнические) мотивы сборника «Бабушкины сказки» «вызвали цензурные осложнения. В сборнике „Сава, ночная птица“ они были отодвинуты на задний план... Второй сборник сделан в расчете на занимательность, с одной стороны, и на пропаганду отвлеченных идеи человечности — с другой».[103]

Но, во-первых, в предисловии к «Саве» вряд ли можно заметить хотя бы намек на «цензурные осложнения»; в нем просто, без обиняков говорится, что «Бабушкины сказки» не были «угодны» Демидову, потому-то и пошли «на промывку». Видеть в этих словах иной, завуалированный смысл, нам представляется, нет оснований.

Во-вторых, если и можно согласиться с тем, что «пропаганда отвлеченных идей человечности» в большей степени занимает Друковцова во втором сборнике, то расчет на занимательность никак не может быть приписан исключительно «Саве», не в меньшей степени он присущ и «Бабушкиным сказкам».

В-третьих, нельзя противопоставлять «Бабушкины сказки» «Саве, ночной птице» и по степени отражения социальных, антикрепостнических настроений. Даже в таком, казалось бы, «отвлеченном» этико-моральном рассказе, как беседа отца с сыном (№ 1) Друковцов умудряется делать выпад против дворян — «пустокормов» и многих, как он говорит, «из нашей братии, поросят», которые, будучи посланы за границу, «выезжают оттуда большими свиньями».[104]

Резкая сатира звучит в рассказе о трех крепостниках-помещиках — «чудовищах в роде человеческом»: «деде жидомире», «сыне крохоборе» и «внуке скопидоме». Особенно ярко характеризуется один из них, принуждающий своих подневольных крестьян осенью после уборки урожая и зимой собирать по деревням соседних помещиков милостыню, а по возвращении требует с них «праведный алтын». Этот же господин держит в черном теле и своего слугу, руководствуясь хитроумным правилом, чтобы он был «ни сыт ни голоден, ни тепл ни холоден, ни бос ни обут, ни наг ни одет».

В сказке на известный сюжет «Лутонюшка» (№ 20)[105] высмеивается глупая барыня, которую легко проводит простой деревенский парень. Барыня же в роли ревнивой и злой жены изображается и в другом рассказе (№ 22). Здесь она не только «своею журбою» мужа «сгоняет со свету», «ежечасно ворчит, кричит, всех учит, себя мучит», но и издевается над своей девкой-прислугой, совсем понапрасну ревнуя к своему мужу: «Раздев бедную девку донага, злая сатана мучила <ее>, сколько хотела».

Крепостная действительность отражается под определенным углом зрения и в других произведениях сборника, например в сатирической повести о господине и приказчике (№ 7, переработка популярного сюжета «Хорошо и худо»).[106] Здесь эксплуататором крестьян наряду с помещиком выступает богатый мужик и слышится вопль о бесправности и притеснениях деревенского люда даже в жалобах барского приказчика, у которого сам господин «неоднократно спину чесал», а его «нянюшки и матушки, повивальные бабушки, названные матушки, сверхкомплектные тетушки, любезные сестрицы, племянницы, кумушки и сватьюшки», так те его «за правду по спине, как по шубе бьют».

Упомянем также рассказ о том, как разорившийся барин по совету учителя-пройдохи отдает своих мужиков в рекруты и, получив за них денег, богатеет (№ 12).

Но если «промывка» материалов, вопреки мнению Д. Молдавского, не влекла за собой ослабления социального звучания «Савы, ночной птицы», то спрашивается, какие все же изменения вносил составитель в сборник, чтобы угодить вкусам своего друга-покровителя?

Эти изменения, как нам кажется, шли по двум главным линиям: во-первых, усиления элементов назидательности, поучения, морали; во-вторых, дальнейшей «фольклоризации» стиля путем оснащения его народными словами и выражениями, пословицами и поговорками вроде следующих: «надоела, как горькая редька»; «иссохла вся, как сатана»; «гол, что сокол»; «у него, проклятого, и собаки из-под стола выманить нечем»; «каков Сава, такова про него и слава»; «всякому печать своя тяжела»; «лучше любить живого капрала, нежели мертвого полковника»; «чугун, как густо ни золоти, все ржавеет»; «род-племя мило, а свой рот ближе» и многие другие.

В «Саве, ночной птице» несравненно больше места, чем в «Бабушкиных сказках», уделяется рифмованной речи, придающей повествованию балагурный оттенок, что, вообще говоря, свойственно и народной сатирико-бытовой сказке. Иногда рифмуются отдельные слова и выражения, например: «молодой вдовец начал из рук рваться и в яму бросаться»; «муж твой встает, скоро гроб упадет»; «если один на другого донесет, то тем весь дом потрясет» и т. п. Иногда рифма (большею частью глагольная) пронизывает если не все, то значительную часть произведения. Таковы, например, два рассказа (№№ 4, 8); первый из них начинается словами: «Муж жену пребезмерно любил и едва души своей не погубил», второй: «В деревне у старика не было муки ни четвертока, вдруг старик разбогател, жениться захотел», и пр.

Значительно полнее, чем у Курганова и Друковцова, тенденция на сближение с народной сказкой наблюдается в ряде других сборников 80—90-х годов XVIII века, посвященных, однако, не бытовой и анекдотической, а преимущественно волшебной сказке. Из этих сборников Н. А. Цертелев выделяет «Дедушкины прогулки» и «Лекарство от задумчивости» («по крайней мере, — пишет он, — они изданы точно так, как сохранились изустным преданием»);[107] М. Н. Макаров — «Сказки русские» П. Тимофеева (во втором их издании 1790 г.: «Веселая старушка, забавница детей»), где, по словам исследователя, «наши древнейшие сказки взяты были точным их рассказом, и потому гораздо менее других испорчены»;[108] И. П. Сахаров — «Сказки русские» П. Тимофеева, на второе место, хотя и с большими оговорками, он ставит «Дедушкины прогулки»;[109] А. Н. Пыпин — «Дедушкины прогулки», «Старую погудку», «Сказки русские» П. Тимофеева (последний сборник, по его словам, занимает между сборниками XVIII — начала XIX века «едва ли не первое место»).[110]

Что касается С. В. Савченко, то его оценка данных сборников в большей степени базируется на наблюдениях и выводах предшественников, поскольку некоторые из сказочных изданий оказались для него мало или вовсе недоступными.

В послереволюционное время в нашей науке появились две развернутые статьи, специально посвященные аналитическому обзору сказочных сборников XVIII века. Одна из них принадлежит В. И. Чернышеву «Русские сказки в изданиях XVIII века» (1934 г.), другая — И. М. Колесницкой «Русские сказочные сборники последней четверти XVIII века» (1939 г.).[111]

Эти статьи отличаются от работ дореволюционных исследователей широким охватом материала и более тщательной и объективной его интерпретацией, хотя в целом почти не расходятся с ними в определении лучших сказочных сборников XVIII века. В. И. Чернышев выделяет из них четыре, так оценивая входящие в них тексты: «Лекарство от задумчивости» «довольно хорошо передают содержание, строй и стиль народных сказок»;[112] «Дедушкины прогулки» и «Старая погудка» — «хорошей сохранности»;[113] «Сказки русские» П. Тимофеева — «хорошей передачи».[114]

Те же четыре сборника относит в особую (вторую) группу и И. М. Колесницкая, подчеркивая, что «в них вошли сказки, по своей структуре и стилю близкие к сказке народной».[115] В отличие же от В. И. Чернышева исследовательница все же отдает решительное предпочтение сборнику «Старая погудка».

Упомянутые четыре сборника действительно выгодно выделяются в литературе того времени.[116] Но среди них мы, вслед за М. Н. Макаровым, И. П. Сахаровым и А. Н. Пыпиным, склонны все же на первое место поставить «Сказки русские» П. Тимофеева.[117]

В сборник П. Тимофеева входят десять волшебных сказок. Им предшествуют стихотворное обращение составителя-издателя к читателю и «Предуведомление», в которых рассказывается об особенностях книги и ее назначении. Свой труд автор предназначает для тех читателей, кто любит в свободное время от скуки или на сон грядущий («чтоб с чистой мыслию спокойнее заснуть») читать или слушать различные «нелепые басни».[118]

Книга П. Тимофеева имеет свое «лицо», свой авторский почерк, что находит выражение как в принципах, положенных в основу издания, так и в их осуществлении. Можно с уверенностью говорить о том, что сказки сборника подбирались составителем по определенному плану, продуманно, со знанием дела и хорошим вкусом. Среди них нет ни одной, сюжет которой не встречался бы в русском сказочном репертуаре позднейшей записи. Более того, они очень типичны для этого репертуара, точнее, для той его части, куда включены волшебные или собственные сказки.

Пересказывая подлинно народную сказку, П. Тимофеев, помимо сюжета и мотивов, стремится также удержать и своеобразие ее слога. В сказках его сборника часто встречаются народные слова и выражения; диалогическая речь придает всему повествованию живой, выразительный и динамический характер (особенно это наблюдается в сказках №№ 34—38 настоящего сборника).

Богато представлены в них устойчивые традиционные формулы[119] — несомненный признак того, что безымянный сказочник (или сказочники) П. Тимофеева обладал прекрасной памятью и незаурядным исполнительским мастерством. Примечательно, что из десяти сказок шесть (№№ 29, 30, 32, 33, 35, 37) открываются типичной формулой-зачином: «В некотором царстве, в некотором государстве жил-был (или жил) король (или купец)».

Значительную эстетическую роль играют внутритекстовые традиционные формулы, часть из которых не только повторяется в одной сказке, но и переходит из сказки в сказку. С помощью этих формул описывается или воспроизводится: 1) продолжительность сказочного действия: «ехал путем-дорогою, долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается» (№№ 29, 30, 32—35, 37); 2) внешний вид героя: «И стал молодец, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать, ни пером написать» (№ 34); 3) его обращение к избушке на курьих ножках: «Избушка, избушка, стань к лесу задом, а ко мне передом» (№№ 29, 37); 4) обращение к герою Бабы-Яги: «Доселева русского духа слыхом не слыхивано и видом не видывано, а нонеча русский дух в очах проявляется. Что ты, королевич, волею или неволею» (№№ 29, 37), и многое другое.

Ряд формул дается в развернутом и красочном виде, ритмизированной прозой, оснащенной рифмами и аллитерациями. К таковым, например, принадлежит описание снаряжения чудесного коня и поездки на нем (№№ 30, 32, 34), явно перекликающееся с былинной традицией, или вызов Сивки-бурки (№ 34).[120]

От русской сказочной традиции идут такие имена и прозвища действующих лиц, как Иван-царевич (№ 30); Иван-купеческий сын (№ 33); Иван-богатырь (№ 37); Иван-богатырь, мужицкий сын (№ 35); Иванушка-дурак (№№ 34, 35); Емеля-дурак (№ 38); Царь-девица (№ 29); Марья Маревна (№ 30); Василиса Премудрая; девка-чернавка (№ 37); Баба-Яга (№№ 29, 30, 37). Той же традицией определяется номенклатура подавляющего большинства других фантастических существ и волшебных предметов, в их числе змей-оборотень (№ 30); лягушка-оборотень (№ 37); вещая щука (№ 38); животные зятья: орел, ворон и сокол (№ 30); помощники героя: кот и собака (№ 33); кони: крылатый, вещий (№ 30), Сивка-бурка (№ 34); живая и мертвая вода; яблоня с «моложавыми» яблоками (№№ 29, 30); избушка на курьих ножках (№№ 29, 37); чудесный перстень (№ 33), и т. п.

Довольно последовательно проводится троичность — одна из характерных композиционных особенностей народной сказки. Троичность соблюдается не только в отношении персонажей сказки: три брата (№№ 29, 31, 35, 37, 38), три сестры и три зятя (№№ 30, 34, 37), три снохи и три Бабы-Яги — сестры (№№ 29, 30) и пр., но и целого ряда ситуаций, например: пастьба в течение трех суток чудесных кобылиц (№ 30), троекратное восхождение на эшафот, причем каждый раз через три ступеньки (№ 32), проведение трех ночей на могиле отца (№ 34), выполнение трех королевских задач (№ 34), и т. д.

Само собой разумеется, что в своем пересказе сказок П. Тимофеев не только следовал народной традиции, но и, подобно издателям-составителям сборников «Лекарство от задумчивости», «Дедушкины прогулки» и «Старая погудка», отступал от нее под влиянием и давлением предромантической галантной литературы.

В ряде обработанных им текстов наблюдается ослабление, а подчас и утрата той наивности в изображении действующих лиц из высшего привилегированного общества, какая свойственна народным исполнителям. Отсюда стремление к языковой дифференциации персонажей из «верхов» и «низов» и выдвижение дополнительных условий для счастливого брачного соединения героя и героини, принадлежащих к различным социальным слоям.

Если герою народной сказки — простому деревенскому парню достаточно проявить личные качества (храбрость, силу, смекалку и др.), чтобы иметь право жениться на царской дочери-красавице, то, например, для Ивана-богатыря, мужицкого сына (№ 36), личных качеств оказывается недостаточно, и потому принцесса-невеста перед тем, как сыграть свадьбу, «подтягивает» его до уровня во всем достойного светского жениха: она обучает его грамоте,[121] отучает от грубой мужицкой речи, заказывает ему у лучших портных платье, покупает дом, карету и даже добивается для него от отца-короля чина генерала.

«Принцесса приказала дать ленту, и как принесли ленту, то она, подавая ему оную ленту, говорила: „Прими, любезный братец, я тебя поздравляю генералом за твои услуги“».

Впрочем, нарочитая идеализация короля (царя) и королевской (царской) власти, частично присущая сказкам сборника П. Тимофеева, не в меньшей мере характерна и для сказок «Лекарство от задумчивости» и «Старая погудка»; особенно же она заметна в сборнике «Дедушкины прогулки».[122]

Обращает на себя внимание, что среди действующих лиц сказок сборника П. Тимофеева почти нет царей, царевичей, царевен — характерных персонажей русской волшебной сказки. Вместо них фигурируют короли, королевичи и принцессы. Подобная лексическая замена есть своеобразная дань составителя установившейся книжной традиции, идущей от переводного волшебно-рыцарского романа и повестей Чулкова и Левшина.[123]

Той же книжной традицией можно объяснить встречающиеся у П. Тимофеева, правда значительно умеренней, чем у составителей трех других сборников, вымышленные имена королей (например, король Риген, король Ракар) и наименования королевств или государств: Бельское, Дурлахское, Еракское, Пароское и др.

На второе место после «Сказок русских» П. Тимофеева мы бы поставили сборник «Лекарство от задумчивости». Он также был задуман и выполнен как отдельное самостоятельное издание, в котором отбор материалов, их систематизация и обработка, очевидно, осуществлялись одним лицом. Сборник отличается однородностью входящих в него сказок. Все они относятся к отделу «волшебных» и, за исключением одной — «История о славном и сильном витязе Еруслане Лазаревиче»,[124] по-видимому, заимствованы из устной передачи.

Как по характеру содержания, композиционной слаженности и полноте, так и по манере стилистической обработки «Лекарство от задумчивости» близко к «Сказкам русским» П. Тимофеева, и потому есть своя закономерность в том, что именно эти два сборника явились основным источником сказочного лубка конца XVIII — первой половины XIX века.

Сборник «Старая погудка» имеет безусловно свои достоинства. Он намного шире, нежели предыдущие два сборника, охватывает русский сказочный репертуар, включая наряду с волшебными сказки новеллистические и о животных. Особенность сюжетного состава и усиление бытовой тематики, естественно, заметно отражаются на облике всего издания. Как показала И. М. Колесницкая, в «Старой погудке» встречаются тексты с ясно выраженными чертами крестьянского быта и народной идеологии (например, сказка «О хитром воре Климке»). Она установила прямую зависимость слога отдельных сказок сборника от народной сказки.[125] И все же с основным выводом исследовательницы о том, что этот сборник «является наиболее фольклорным из всех четырех сборников второй группы»[126] мы согласиться не можем.

По сравнению с «Лекарством от задумчивости» и «Сказками русскими» П. Тимофеева сборник «Старая погудка» очень пестр и эклектичен по своему составу, языку и стилю. В него входят не только сказки, но и литературные произведения типа повестей В. Левшина — «Сказка о царевиче Еруслане[127] Хиразовиче, сильном могучем богатыре» (ч. I) и «Сказка влюбленный дух, или Приключения дона Альвара» (ч. II);[128] «Сказка о Остромоносе-королевиче» (ч. III) — пересказ «История о принце Адольфе Лапландском»[129] и некоторые другие.

Утверждение, что в «Старой погудке» «преобладает сказка новеллистическая»[130] также лишено оснований, поскольку и здесь на первом месте все-таки стоит волшебная сказка.[131]

Материалы в «Старой погудке» располагаются без какой-либо системы; сказки различных видов перемешаны между собой и в их группировке ничего, помимо чисто коммерческих расчетов, уловить невозможно.

Причины бессистемного расположения материалов в сборнике объясняются тем, что он издавался выпусками и, следовательно, каждая из трех частей комплектовалась и брошюровалась самостоятельно. Кроме того, в каждый выпуск, лимитированный по объему и цене,[132] отбирались сказки с учетом главным образом их размера, а не содержания. В ряде же случаев, когда размер сказки превышал положенную норму, она произвольно сокращалась, на что обратил внимание В. И. Чернышев. Он привел ряд примеров неудачной редакторской правки, справедливо указав при этом, что в третьей части «Старой погудки» книжный, элемент «несомненно преобладает», «редакция менее тщательна, тексты часто сокращены и иногда скомканы».[133]

Еще дальше от народной традиции, чем «Сказки русские» П. Тимофеева, «Лекарство от задумчивости» и «Старая погудка», стоит сборник «Дедушкины прогулки», составитель которого «не ориентировался полностью на сохранение колорита народной сказки» и давал «сильно переработанный текст».[134] Из десяти сказок этого сборника по близости к фольклору, пожалуй, можно выделить две — «Сказку о некоем башмачнике и слуге его Притычкине» («Указатель», *823 I) и «Сказку о Иване-царевиче, Жар-птице и сером волке» («Указатель», 550), но и они во многом сугубо стилизованы под книжную речь.

Помимо специальных сборников, народная сказка также в несколько переработанном виде изредка входила в состав литературных произведений. К ним, например, принадлежит повесть «Похождения некоторого россиянина» (1790), в которой представлены сказки, относящиеся к так называемым солдатским и в сущности являющиеся для нас первыми, хотя и далеко не совершенными по записи, их образчиками. Сюда же с известными оговорками может быть отнесено и сочинение Евграфа Хомякова «Забавный рассказчик» (1791).[135]

* * *

Итак, ранний период в истории публикации русских сказок представляет несомненно значительный общественно-литературный и научный интерес. Как показывают письменные и печатные источники, народная сказка с давних пор занимала важное место в духовной жизни русского общества.

Подобно другим жанрам фольклора, сказка служила одним из источников произведений древнерусской письменности. Особенно же ее роль возросла в XVIII веке — в эпоху становления русской национальной художественной литературы нового времени. В самом деле, трудно назвать кого-либо из видных писателей XVIII века, кто бы так или иначе не использовал в своем творчестве народную сказку — в устной или книжной форме ее передачи. Это обращение было широким и разнообразным, захватывая почти все жанры литературы того времени.

Кроме прозаических произведений (романа, повести, новеллы) третьесословных или, по выражению М. Чулкова, «мелкотравчатых» писателей (того же М. Чулкова, В. Левшина, С. Друковцова, М. Комарова,[136] В. Березайского[137]), народная сказка успешно обрабатывалась в басенном творчестве М. Муравьева, А. Ржевского, И. Дмитриева, М. Ломоносова, О. Беляева, В. Майкова, В. Левшина, и особенно А. Сумарокова.[138] Баснописцы использовали образы, сюжеты, ситуации главным образом сказок о животных и сатирико-бытовых.[139]

Отдельные черты русской сказки нашли отражение в поэме («Душенька» И. Богдановича и «Бова» А. Радищева), комедии («Лихоимец» и «Вздорщица» А. Сумарокова), комической опере («Баба-Яга» Д. Горчакова).

Большой и разнообразный сказочный материал, накопленный в русской литературе к началу XIX века, не прошел бесследно для творчества многих писателей последующих поколений, в том числе Крылова, Жуковского, Пушкина, Салтыкова-Щедрина.

Неоспоримо его огромное значение и для разработки проблем истории и теории русского сказковедения. По сути дела этот материал вместе с материалами первой половины XIX века является единственным источником, без которого невозможно сколько-нибудь успешно решить одну из труднейших задач нашей науки — восстановить облик подлинной народной сказки до начала ее научной публикации. С другой стороны, всестороннее и глубокое изучение сказок позднейших записей и публикаций, начатых трудами А. Н. Афанасьева, также немыслимо без привлечения обширного и специфического сказочного фонда, образовавшегося в русской литературе в XVIII — первой половине XIX века.

Здесь мы сталкиваемся с взаимосвязанными процессами: влиянием народной сказки на литературу и обратным воздействием литературы (сборников, лубка) на жизнь сказки, которое, как нам кажется, в целом носило плодотворный характер, способствуя закреплению и развитию сказочной традиции в быту русского народа.

Настоящий сборник служит прямым дополнением к работе, проводившейся нами по выявлению и публикации русских сказок в записях первой половины XIX века.[140] В то же время он является и завершающим по отношению к так называемому доафанасьевскому периоду.

Сборник состоит из двух разделов. В первый раздел включены сказки, записанные в XVI—XVIII веках, но опубликованные позднее по сохранившимся рукописям или переведенные с иностранных языков, и во второй — сказки в изданиях XVIII века.

Сам выбор сказок обусловливался степенью их «фольклорности». Мы отбирали из них такие, которые, на наш взгляд, по сюжету, языку, стилю, трактовке образов, композиции ближе стоят к русской народной сказке в ее позднейшей записи. Из отдельных сказочных изданий XVIII века нами полностью перепечатывается только одно — «Сказки русские» П. Тимофеева.

Объем сборника не позволил в качестве образцов привести «Сказку о Илье Муромце», представляющую раннюю переработку былинного сюжета,[141] и переводные сказки (истории) о Бове-королевиче[142] и Еруслане Лазаревиче.[143] По той же причине мы не смогли представить и некоторые другие сказки, соответствующие профилю нашего издания.[144]

Сказки из сборников XVIII века печатаются по первым их изданиям. К этому нас побуждает то обстоятельство, что переиздание сказок в то время, как правило, не было идентичным и, надо думать, большинство тех или иных изменений, вносимых в их текст с целью его «улучшения» (таких, например, как замена, перестановка и изъятие отдельных слов и целых предложений), сплошь и рядом делалось без ведома их первоначальных публикаторов.

Сказки в сборнике располагаются в хронологической последовательности их записи или публикации и в том же порядке, как они представлены в отдельных собраниях.[145] Заглавия сказок, заключенные в угловые скобки, принадлежат составителю. Слова или части слов в самих текстах в угловых скобках также принадлежат составителю; слова же и части слов в квадратных скобках — предшественникам редакторам-публикаторам. Все сказки печатаются без сокращений и каких-либо стилистических изменений.

Что касается языковой правки, то она заключается преимущественно в переводе текстов на современную орфографию (устранение ъ в окончании слов, замена ѣ на е, -ой на -ый и -ий в окончаниях прилагательных; -ово -ево на -ого, -его и пр.); морфологические же и синтаксические их особенности сохраняются в той мере и последовательности, в какой они зафиксированы в источниках. В большинстве текстов, особенно лубочных и вообще печатных изданий XVIII века, отличающихся пестротой редакторских приемов, расставляются знаки препинания с учетом современных грамматических правил, прямая речь выделяется кавычками и производится разбивка на абзацы.

Немногие отступления от принятых правил оговариваются в комментариях.

В заключение приношу мою искреннюю благодарность всем, кто товарищеским советом и помощью содействовал моей работе над этим и предыдущим сборником — «Русские сказки в записях и публикациях первой половины XIX века».

Особая моя признательность и благодарность [А. М. Астаховой], В. Е. Гусеву, [Л. В. Домановскому], [В. Я. Проппу], Б. Н. Путилову, В. К. Соколовой, Е. А. Тудоровской, К. В. Чистову.

Н. В. Новиков.

СКАЗКИ В ЗАПИСЯХ XVI—XVIII веков

СКАЗКА В ЗАПИСИ ПАВЛА ИОВИЯ НОВОКОМСКОГО (XVI ВЕК)

1

<О поселянине и медведице>

Посол московский Димитрий, отличающийся веселым и остроумным характером, рассказывал при громком смехе всех присутствующих, что в недавнее время один поселянин, живший по соседству с ним, прыгнул сверху для отыскания меда в очень большое дуплистое дерево, и глубокая медовая пучина засосала его по грудь; два дня он питался одним только медом, так как голос мольбы о помощи не мог в этих уединенных лесах достигнуть ушей путников. Напоследок же, когда он отчаялся в спасении, он по удивительной случайности был извлечен и выбрался оттуда благодеянием огромной медведицы, так как этот зверь случайно, подобно человеку, спустился туда поесть меда. Именно поселянин схватился руками сзади за крестец медведицы, та перепугалась от этой неожиданности, а он заставил ее выпрыгнуть как тем, что потянул ее, так и тем, что громко закричал.

СКАЗКИ ОБ ИВАНЕ ГРОЗНОМ В ЗАПИСИ САМУИЛА КОЛЛИНЗА (XVII ВЕК)

2

<Иван Грозный и лапотник>

Когда Иван ездил осматривать свое государство, многие простолюдины и дворяне подносили ему дары. Один честный лапотник, который плел лапотки (Lopkyes) и продавал по копейке пару, не знал, что поднести царю, и просил у жены совета. «Поднеси пару хороших лапотков», — сказала она. «Это не редкость! — отвечал он, — а есть у нас в саду огромная репа. Мы поднесем ему эту репу, а вместе и пару лаптей». Как сказано, так и сделано. Император очень милостиво принял подарок и, износив сам одну пару лаптей, заставил всех дворян покупать у крестьянина лапти по пяти шиллингов пару. Это составило крестьянину состояние, он начал торговать, и скоро так разбогател, что оставил после себя значительное имение. Потомки его получили дворянство и называются теперь Лапотскими (Lopotsky’s). Есть одно дерево, подле которого стоял прежде дом его и на которое проходящие по обычаю бросают свои старые лапти, в память этого лапотника.

Один дворянин, видя, что такая награда получена была за репу, хотел также получить (награду и еще значительнее) за хорошего коня. Но царь, угадав его намерения, подарил ему взамен ту большую репу, которую получил прежде, и таким образом заставил всех над ним смеяться.

3

<Иван Грозный и вор>

Иногда он переодетый приставал к шайке воров и советовал им однажды обокрасть казнохранителя. «Я, — говорил он, — покажу вам дорогу». Но один из воров занес кулак и сказал, ударив его по лицу во всю руку: «Негодяй! Как ты смеешь предлагать нам ограбить нашего государя, который до нас так милостив? Лучше ж мы обкрадем какого-нибудь богатого боярина, который сам расхищает казну царскую». Иван очень доволен был его поступком; расставаясь, обменялся с ним шапкой и велел следующим утром ожидать себя в дворцовых покоях, через которые он проходил. «Там, — сказал он, — я поднесу тебе добрую чарку водки и меду». Вор пришел в назначенное место, и царь, увидев его, подозвал к себе, советовал вперед не воровать, отличил его при дворе и употреблял впоследствии для открытия воровских шаек.

СКАЗКИ ОБ ИВАНЕ ГРОЗНОМ И ПЕТРЕ I, ИЗВЛЕЧЕННЫЕ ИЗ ГОСУДАРСТВЕННЫХ БУМАГ XVIII ВЕКА

4

Сказка о Шибарше

Был Шибарша, и пошел тот Шибарша с отцом в поле, и в поле отец его говорит тому Шибарше: «Вот это нам хорошо пашню пахать». И оный Шибарша сказал: «Нет, батюшка, — это место не угодно!» И нашли при дороге буерак, и Шибарша тому отцу своему говорит: «Вот, батюшка, хорошо здесь с дубиною стоять». И отец ему сказал: «Дурно, это нехорошо делать!» И по дороге вел мужик быка, и оный Шибарша тому отцу своему говорит: «Постой, батюшка, вот я у мужика быка-то украду!» И отец его ему говорит: «Где тебе этого быка украсть!» И оный Шибарша забежал вперед к мужику, и, скинув у себя с ноги сапог, бросил на дорогу. И мужик, нашед тот сапог, поднял его, и оный Шибарша за тем мужиком пошел стороною. И мужик, несчи тот сапог, бросил, и говорит: «Еще-де от этого сапога будет мне худо, — скажут, что будто я кого потерял!» И Шибарша, подняв тот сапог, побежал вперед, и, забежав, тот сапог бросил вперед; и мужик, нашед на тот сапог, поднял, и, подняв тот сапог и привязавши быка к дереву, возвратился поднять другого сапога, который он бросил, и того сапога не нашел, а быка у него Шибарша увел и, отцу приветчи, тому быку отрубил голову, и тое голову в болоте воткнул на кол, а мясо отцу велел варить; а сам пошел у мужика одёжу красть. И мужик, увидев бычачью голову, раздевся, пошел в болото; и Шибарша у него одёжу и сапоги украл, и, обувся, пошел к отцу, и, пришед, говорит тому отцу: «Дай мне, батюшка, кожу, я понесу в лес и высушу, легче будет домой нести». И, набрав в лесу лык, сделал себе кнут, и по бычачьей коже хлопал, и говорил: «Государь-царь, помилуй, не я крал, батюшка крал!» И отец его, услыша то и испужавши и покиня мясо, ушел домой и, пришедши домой, сказал жене своей, чтобы она сына его Шибаршу в дом к себе не пускала. И Шибарша пришел домой и стал в дом к себе проситься, и отец и мать его в дом к себе не пустили и говорили ему: «Поди в Москву, там имеется брат мой родной, Барма, а твой дядя, поди с ним вместе, воруй где хочешь».