Досыть

Сюльжина. (вдруг) Григорий Аксёнович — он такой был человек… Сидим за столом на вечёрках, песни и припевки поём, шутки опять же, танцульки под аккордеон, а он всё молчком — слова не услышишь. А мы (девчонки) хихикаем… А потом если поднимется с лавки, то тут или расцелует с любости, или бить будет смертным боем! Вы, хлопцы, ужинайте, а я пойду. Цыплят надо в сарай загнать. (уходит)

Коренной. (вслед Сюльжиной) Адью! Передавайте привет Её Императорскому Величеству императрице…

Коренной наполняет стопки.

Коренной. (поднимает стопку) Ну, будем, так сказать…

Все чокаются и выпивают. Далее закусывают.

Бадыкин. (Коренному) Дмитрий, скажите откровенно, почему вы хотите казаться хуже, чем есть?

Коренной. (Бадыкину) С чего это вы взяли, Алексей Иванович?

Бадыкин. (Коренному) Это видно невооружённым взглядом. И перестаньте называть меня по имени-отчеству. Я улавливаю в этом некую негативную иронию…

Коренной. (Бадыкину) Нет никакой иронии, Алексей Ива…

Бадыкин. (перебивает, Коренному) Этим самым вы, Дмитрий, отгораживаетесь, играете в прятки с собеседником. А я, в свою очередь, хочу услышать в словах ваших искренность.

Коренной. (Гуласикову, кивая на Бадыкина) Как на дворянском собрании глаголет.

Бадыкин. (Гуласикову) Ну, вот опять…

Гуласиков. (Коренному) Дядя Митя, в самом деле…

Коренной. (Бадыкину) Добре, Иваныч, не бери в голову… извини, если обидел. У меня иногда бывает… настрой такой, хандра славянская одолевает. Слыхал про такую? Значит, переходим на «ты» отныне и бесповоротно?

Бадыкин. (Коренному) Переходим.

Гуласиков. Давно надо было на «ты»! По маленькой за новый этап отношений (тянет руку к бутылке водки)

Коренной. (Гуласикову) Не гони коней, Родька. (не даёт Гуласикову взять бутылку) Тут я банкую. За столом знамо дело хорошо сидеть, снедь да чарка — аж у пузе жарко. (Бадыкину) Но я тебе, Иваныч, так скажу… Не тот брат, кто за столом хват, а тот друг, что тянул с тобою плуг. А самый лучший судия тут — время! Оно, знаешь… не ошибается!

Гуласиков. Недаром говорят: «Чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть».

Бадыкин. (Гуласикову) Люди, Родион, разные бывают. Вот ты говоришь: пуд соли надо съесть с человеком, чтобы узнать его. Ан нет! Если бы всё было так просто. Чужая душа — потёмки! И такие потёмки, что…

Гуласиков. Спорить не буду, однако…

Бадыкин. (перебивает Гуласикова) Был в моей жизни случай, который поменял мои взгляды кардинально. И на людей (после того) я стал глядеть более внимательно и осмотрительнее стал в поступках своих.

Коренной. (Бадыкину) А ну, расскажи.

Бадыкин. Было это почти что недавно… (Коренному) Для нас с тобой «недавно», а для них (кивает на Гуласикова), детей наших, это «давнинА древняя». В 1985 году подал я документы в художественное училище… Аттестат мой приняли без промедления и сомнений, а вот на экзаменах по рисованию пришлось попотеть… С горем пополам поставили мне четвёрку… (Коренному) Ты помнишь, тогда пятибалльная система оценок была…

Коренной. Я другой и не знаю!

Бадыкин. Я расстроился страшно, так как считал себя тогда уже сложившимся художником (как минимум, молодым Да Винчи!).

Гуласиков. По-доброму завидую тем, кто красиво рисовать умеет.

Коренной. (Гуласикову) Не перебивай.

Бадыкин. Попасть в это училище было почти невозможно. Однако же я прошёл по результатам собеседования с учётом характеристики и баллов. В сентябре мы всем кагалом поехали на месяц в колхоз. Это тогда было почти что ритуалом…

Коренной. Точно говоришь. Все студенты ездили…

Бадыкин. А по возвращении (в начале октября), когда мы учиться начали, появился в нашей группе один интересный субъект — Федя БорышкОв. Экзамена по рисованию он с нами не сдавал, на собеседованиях его никто не видел. В колхозе его тоже не было… Однако в один неприметный пасмурный день наш мастер (Михаил Савич Коноплёв) привёл его за ручку и усадил за последнюю парту в классе.

Коренной. Это как же он попал к вам в группу?

Бадыкин. История о том умалчивает, но факт остаётся фактом. Не стану описывать подробно его способности… Скажу сразу — учился Федя из ряда вон плохо, рисовать не умел вовсе.

Гуласиков. Интересный коленкор получается.

Бадыкин. Однако все три года он с нами прошёл и диплом получил.

Коренной и Гуласиков смотрят на Бадыкина с недоумением.

Коренной. Не могу понять…

Бадыкин. У всякого художника всегда найдётся набросок, которым он недоволен. И он с радостью подарит его бесталанному одногруппнику. Дошло до того, что у Феди работ стало больше всех. Правда, техника выполнения и стили разнились. Но на это никто из преподавателей не смотрел. Главное — наличие работ. Однако дело не в этом. (Накалывает вилкой кусок колбасы, укусил его, жует) Мы художники и старались держать марку всегда и везде. Одевались, само собой, по моде. Где джинсы ухватишь…

Коренной: …фирмы «Райфл» или «Монтана»!

Бадыкин. … Где кроссовки венгерские, где рубашку чешскую втридорога у фарцовщиков. Группа — любо-дорого посмотреть. Хоть на обложку журнала.

Гуласиков. (вторит) Все красавцы молодые, все ребята удалые. (ухватил пальцами кусочек колбасы на тарелке, бросил его в рот, жуёт)

Бадыкин. А ещё у нас семь девушек в группе было… как на подбор — красавицы.

Гуласиков. Они тоже рисовали?

Бадыкин. Художницы от Бога!

Гуласиков. Круто!

Коренной. Родька, кому сказано «не перебивай!».

Коренной. Само собой, держать фасон надо! Я и брательник мой ходили по ночам вагоны разгружать, чтобы деньга была на прикид достойный! Деньги полдела, надо ещё было знакомства в определённых кругах иметь… И, само собой, побегать… (вдруг) А Федя, он в сером однобортном костюме ходил, что нам в училище бесплатно выдали…

Коренной. (Гуласикову) Трудно было тогда хорошую вещь достать.

Бадыкин. А ещё выдали нам в начале учебного года по две серых рубашки и галстук землистого цвета на резинке. Пару ботинок с круглыми носами фабрики «Труд»…

Коренной. Помню, помню… У меня такие были. Я в них ходил коров пасти. Крепкие, непробиваемые, сносу им не было.

Бадыкина. И представьте себе… мы молодые, талантливые, энергичные, красивые, модные (на тот момент нам так казалось)… Не без тараканов в голове, но с амбициями и неисчерпаемой работоспособностью… «Гореть и никаких гвоздей, вот мой девиз…»

Коренной. «… и солнца!», Владимир Маяковский.

Бадыкин. (с душой) Гори, сияй, твори… А Федя в казённом лапсердаке глаза мозолит… Да ладно шмотки… Сам он был какой-то сгорбленный, неряшливый, нестриженый, зубы жёлтые, под ногтями грязь. Ладно в мастерских — куда ни шло, но он так по жизни своей шёл. Как хвостик собачий, то к одному клану прибьётся, то к другому… Ни верности в нём, ни надёжности, важное дело доверить нельзя. У нас вся группа его презирала, почти открыто презирала. Все как один! Если и брали его в свою компанию, то только для того, чтобы он свою роль играл. А роль у него была всегда одна: подай-принеси, сбегай за сигаретами или пивом! А Федя и рад-радёшенек: и ему сигаретка обломится или глоток — другой пивка «Жигулёвского». Как сейчас вижу: стоит за открытой дверью в общаге и стакан гранёный перед собой держит. Как милостыню просит. Глеб Минин (староста наш) под такую мизансцену однажды ему в стакан трёхкопеечную монету бросил.

Коренной. Для чего?

Бадыкин. А так, от скуки. Монетка в ладошке оказалась, он и бросил…

Гуласиков. Попал?

Бадыкин. Попал. Федя разом словил. Как собачка в цирке. Что тут началось… В комнате нас было человек десять. В тот вечер какой только мелочи не полетело в Федин стакан. А Федя сопит как сыч, да монеты с пола собирает, те, что в стакан угодить не сумели. А нам, дуракам, смешно.

Коренной. Почему дуракам?

Бадыкин. (Коренному) А ты дальше слушай. Федя те денежки собрал и был таков, только его и видели!

Коренной. Некрасиво получилось.

Гуласиков. Вроде как обидели вы человека, унизили.

Бадыкин. Весь парадокс в том, что Федю нельзя было обидеть. Как можно обидеть того, кто не обижается! Никак не реагирует…

Коренной. Всякий человек обижается, если его обижают… Может, виду не подаёт.

Бадыкин. Не торопите события, Митя. Всему своё время. Я и сам, что греха таить, Федю за человека не считал. Более всего мне было ненавистна эта его рабская покорность. Я в столовой всегда старался подальше от него стоять. Чтобы он в очереди впереди находился. А уж когда он сядет хавать, то старался в другой стороне сидеть.

Гуласиков. Это отчего же?

Бадыкин. Была у Феди пренеприятнейшая привычка. Он когда порцию свою съедал, он поднимался и начинал ходить между столов. Выпрашивал у нас (одногруппников) что-нибудь съестное.

Коренной. Ничего себе…

Бадыкин. Ходит с пустой тарелкой в одной руке и с ложкой в другой.

Коренной. Побирался, значит?…

Гуласиков. Это уже ни в какие ворота.

Бадыкин. Ходит такой неряшливый гоблин-вонючка в классическом сером костюме с жирными пятнами на бортах… Подходит, трётся о тебя и мямлит…: «Дай чего не жалко, пожалуйста!». А у самого нижняя губа оттопырилась балкончиком, и в ней слюни до краёв!

Коренной. Чё, правда?

Гуласиков. Фу! (кладёт вилку на стол)

Бадыкин. На брезгливость (сука) бьёт!.. Закончилось тем, что у Феди свой отдельный стол появился. Он сидит за ним и уплетает за две щеки. А мы по дороге на посудомойку ему объедки свои на стол ставили.

Коренной. Одуреть можно…

Гуласиков. Яси как парася после свадьбы.

Бадыкин. Ну… как объедки: кто чего не любит, или не съел (гарнир или суп положим). Оно (понятно) нетронутое, но всё ж…

Коренной. (вдруг) Хорошее время было, согласись, Алексей.

Бадыкин. Хорошее! Молодые годы, друже, всегда хорошие.

Коренной. Не говори.

Бадыкин. И как ведь подлец приспособился… Тогда для нас, учащихся, всё бесплатно было.

Гуласиков. Это как?

Бадыкин. (Гуласикову) Все условия — учись только! Общага — три рубля с полтиной. Форменная одежда и обувь — иди на склад получи. Краски, кисти, холсты, пластилин скульптурный, гипс, доски, красное дерево даже — выписывай и получай. Да ещё стипендию каждый месяц выдавали — на сигареты в аккурат…

Коренной. (Гуласикову) Советская власть на учение денег не жалела.

Бадыкин. Трескал наш Федя за пятерых (стальная ложка гнулась), однако на дежурство в столовую ходил с неохотой.

Коренной. (поёт) Тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали!

Бадыкин. Да его и брать не хотели. Кому охота с дурнем связываться. На одном из дежурств он каталку с чистой посудой опрокинуть умудрился (тарелки, чашки, блюдечки) на бетонный пол — всё вдребезги. Завстоловой за сердце схватилась! А Федя стоит (ни мычит, ни телится), словно он не при делах.

Гуласиков. Возместил?

Бадыкин. Держи карман шире. У него мама техничкой в школе работала. Мать — одиночка, сами понимаете… Один сын и тот сто рублей убытку.

Коренной. Хреновый работник хуже вора.

Бадыкин. Это точно! К чему это я? Ах, да… Закончил я училище, работать пошёл в кинотеатр «Мир», рисовал афиши к фильмам, а через пять месяцев призвали меня в Вооружённые Силы.

Коренной. И где служил?

Бадыкин. В учебке в России, а там в Среднюю Азию отправили.

Коренной. Жарко было?

Бадыкин. Замёрзнуть не давали… Дембельнулся я в конце ноября 89-ого и 1 декабря стоял уже на перроне родного города. Иду в парадке…

Коренной. Аксельбант, пряжечка блестит, как у кота…

Бадыкин. Как зеркало. Значки — выставка достижений спортивной, боевой и политической подготовки! На плече — спортивная сумка «СССР». По блату её достал, не купить было. (Коренному) Помнишь такие сумки?

Коренной. Конечно помню. Шикардос!!!

Бадыкин. Иду весь из себя… Гляжу, а по перрону мне навстречу идёт…

Коренной. Федя БорышкОв — губа балкончиком, сопли веером.

Бадыкин. А вот и нет. Идёт мой одногруппник по художке Вася Веньяминов.