Досыть

Коренной. Не понял… в чём подвох?…

Бадыкин. Он сам две недели как демобилизовался. Обнялись. Слово за слово. Сели в буфете на вокзале… Разговорились…

Гуласиков. Что-то я не пойму, при чём тут этот Вася?

Бадыкин. (Гуласикову) Не перебивай меня, а то я что-нибудь забуду.

Коренной. (Гуласикову) Сейчас я кому-то добавлю на орехи… (грозит Гуласикову кулаком)

Гуласиков. (Коренному) Я молчу как рыба об лёд… (Бадыкину, показывает жестом) Ша!

Бадыкин. Говорили мы долго, вспоминали, как учились. И тут я ненароком про Федю БорышкОва заикнулся. Вася аж вскочил, как током его шандарахнуло.

— Ты знаешь, что я Федю Борышкова в Минске встретил. Неделю назад, когда у дядьки гостил.

— С какой стати о нём сейчас?

— С какой стати?… А ты меня послушай да и реши сам, надо или нет говорить.

Коренной. (Бадыкину) Что-то ты мудришь, Иваныч.

Бадыкин. А Вася продолжает:

— Я Федю в Минске в ресторане встретил.

Коренной. Где?

Бадыкин. В ресторане. Это мне так Вася рассказывает…

— Стою, курю у туалета. И тут с улицы Федя заходит. Я, Лёха, чуть окурок не проглотил…

Коренной. (нервно) Совсем ты меня, Иваныч, запутал.

Гуласиков хотел что-то сказать, но глянул на Коренного и сдержал себя.

Далее он берёт вилку и, чтобы не мешать говорить Бадыкину начинает молча есть, иногда он эмоционально реагирует жестами или междометиями на слова Бадыкина или Коренного.

Бадыкин. А Вася продолжает:

— Федя меня увидел — в улыбке расплылся. Веришь ли… на нём плащ кожаный, джинсы (фирма) голубые, на ногах — «казаки» с пряжками. И сам он в белой рубашке, галстук — бабочка, шёлковый шарфик по бортам (узор запятайками). На правой руке — три золотых перстня, на левой — ещё два. Подходит и по- барски так мне:

— А, это ты, Васёк! Как жизнь молодая?

Я стою и глазам своим не верю. Куда девались балкончик со слюнями, спинка сгорбленная. А Федя улыбается, фикса золотая во рту блестит.

— Я, — говорит, — по делу здесь. Скоро у тестя юбилей — надо меню утвердить, аванец внести, проверить, чтобы всё было чики-пуки.

— А кто у тебя тесть? — спрашиваю.

— Генеральный директор объединения. Я у него по снабжению… И по причёске (полубокс) ладонью прошелся. И ноготки у него, как у девицы — ухоженные.

— А ты-то как, Васёк?

— Я из Армии… Несколько дней как… с Дальнего Востока прикатил.

— А…ну-ну! — скалится (и снова фикса во рту поблёскивает).

— А тебя что, в армию не взяли?

— Не взяли!

— Почему?

— Мне Михал Савич (мастер наш… если помнишь) такую характеристику написал, что меня не то что в армию… Словом, не подхожу! Не годен! «Невнимательный, безответственный, нельзя положиться, неадекватный»… и прочая бодяга! Таких, как я, в армию не берут!

И нахально с гонором добавил:

— Это ведь вы, придурки, жилы рвали, чтобы доказать окружающим, что вы самые лучшие. Вот и тяните теперь эту лямку да конца. А я человек маленький. Мал золотник, да дорог. Ну бывай, Васёк, дел невпроворот.

Федя похлопал меня по плечу и как ни в чём не бывало, не снимая плаща, пошёл в банкетный VIP-зал. Не поверишь, Лёха, я стоял как оплёванный!!!

Гуласиков. Охренеть!

Коренной. Ешки-матрёшки… родился пёс у кошки!

Бадыкин. После такого Васиного рассказа достал я из своей сумки бутылку «Столичной» и мы накатили как положено.

А Вася всё не мог успокоиться:

— Ведь он лучшие (самые цветущие) годы своей жизни провёл, как распоследняя шалупонь… В то время когда мы стремились, боролись, радовались, влюблялись, стараясь завоевать сердца любимых девушек, горели и пытались светить… (как горьковский ДАнко). Федя этот… тлеющим угольком, тихой сапой, бледным полозом…

Коренной. Жуком навозным… в дерьме копошился.

Бадыкин. Я много видел актёров на сцене вживую, Лёха, (питерских,… московских), но чтобы так — никогда!

Коренной. И кто мог подумать.

Бадыкин. Всякому своё место, Митя! Мы все, по его мнению, придурки! Ты понял, Митя?! Тогда в 85-м в столовой он уминал казённый хавчик, затем ходил, выпрашивая у нас добавку… и уже тогда считал нас придурками.

Коренной. Облезлый лис охотнику не интересен.

Бадыкин. И я о том же… Мы Отечество защищать пошли, родных своих, близких, друзей, девушек любимых… И его тоже защищали, а он нас…!!! Одногруппники мои: Гриня Саврасов в Афгане погиб под Кандагаром, Аркаша Дубченко — в Армении… А он нас…

Коренной. (сжал кулаки) В морду надо было ему…

Гуласиков. (рьяно) Однозначно! (и сразу умолк)

Бадыкин. Я Васе о том же сказал. А Вася виновато глаза опустил:

— Лёха, не поверишь, брат! Я растерялся, не ожидал такого. Ты знаешь, если надо, я в драку — не задумываясь, а тут… Стою, смотрю и глазам своим не верю. Словно и не со мной это… Словно околдовал меня кто…

Коренной. Хуже нет, когда такая вот вша, да на затылке объявится.

Бадыкин. Выпили мы тот пузырь без остатка и разошлись думки думать.

Коренной. С какого краю ни подходи, а всё одно вкривь-вкось получается.

Бадыкин. То-то и оно, Митя, то-то и оно…

Коренной. Ты Федю этого за человека не считал. Вот он тебе той же монетой и отплатил. Вам всем отплатил с лихвой, по полному проценту на каждого. Ты думал, прыщ — мелочь… А иной прыщ и слона с ног свалит, ежели на него внимания не обращать.

Бадыкин. Твоя правда, Митя! Я перед Васей хорохорился, мол, будь я на его месте — я бы сразу по физиономии Федьке (без комментариев и объяснений), не глядя на белую его рубашонку и галстук — бабочку… А потом подумал… А кто его знает, как бы я себя повёл в такой неожиданной ситуации… Как говорил один мой знакомый художник… «проклЯтое воспитание!». Мы с тем Федей много пудов соли съели, три года по одной стежке ходили, а получается, уже тогда по разные стороны были… На разных планетах обитали.

Пауза.

Коренной. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! (взял бутылку, наливает водку в стопки) Раз пошло такое дело… Растеребил ты таки мою душу, Иваныч! Откровенность за откровенность… Расскажу и я тебе, Алексей, быль-побасенку одну… (Гуласикову) Только прошу некоторых товарищей не перебивать.

Гуласиков мычит и утвердительно кивает, т. к. у него полный рот еды.

Коренной. (поднимает стопку) Дай бог, не последняя… (всем) Вздрогнем!

Коренной, Бадыкин и Гуласиков чокаются и выпивают.

Пауза.

Коренной кусает маринованный огурец, пожевал его и проглотил.

Коренной. Как на духу тебе, Иваныч, поведаю. Трёх недель ещё не прошло, как событие это произошло, а я до сих пор успокоиться не могу. Произошло это в аккурат с субботы на воскресенье. У меня в воскресенье выходной обычно. Пришёл я с работы домой. Не рано пришёл, да уж затемно было. Жёнка моя уже постель грела телесами и седьмой сон видела. И решил я себе чайку заварить с бергамотом и вкинуть в желудок чего посущественнее. Достал из холодильника кастрюлю с борщом. В миску алюминиевую черпаком набросал почти до краёв. И миску ту на конфорку поставил. Газ зажёг, хлебушка белого нарезал, а чайник забыл поставить. Хлопаю глазами, от усталости носом клюю. (в сердцах) И дёрнул же меня чёрт телевизор включить. Жена в спальне посапывает, а я в зале в ожидании сижу, торшер зажжённый обнимаю. Я телевизор этот включил, только чтобы не заснуть. Звук сделал по-минимуму, чуть слышно! (Мысли путаются.) Вспомнил про чеснок — и мигом в сени… Оторвал два зубчика от головки и в кухню. Почистил чесночок, порезал меленько…К тому времени и борщец в миске (поспел) нужную температуру набрал. Я конфорку выключил, чеснок измельчённый в борщ бросил и пошёл в зал к столу. Сижу как барин в ресторане, а шёпот от телевизора по залу стелется. А там (в телевизоре) передачку транслируют журналиста одного молодого (но, по всему видать, толкового). И говорит журналист так бойко да зацеписто — заслушаешься. Словно отец святой во храме проповедует. Есть люди, у которых тембр голоса добрый. Понимаешь?

Бадыкин. Есть такое дело.

Коренной. Я и прислушался… Даже сметану в борщ забыл добавить. Если коротко (без канители) журналист тот рассказывал о человеке одном… Володимере Катрюке. Во время Великой Отечественной войны Катрюк этот участвовал в сожжении жителей деревни Хатынь.

Бадыкин. Я читал об этом. Хатынь и её жителей сожгли не немцы, а украинские националисты (118-й шуцманшафт-батальон). Они были присланы в Белоруссию бороться с партизанами и попутно участвовали в карательных операциях по уничтожению мирного населения. А немцы только приказы присылали… да команды отдавали.

Коренной. (утвердительно кивает) Во-во!!! Только не это меня, Иваныч, потрясло. А то, что где-то в Канаде, в провинции Квебек живёт этот самый Володимир Катрюк. Живёт и в ус не дует. Дом у него, пасека своя, медок домашний… И вижу я на экране телевизора, как он по этой самой пасеке прохаживается и оператору ручкой машет…

Бадыкин. Как это прохаживается?!

Коренной. А вот так! Органы правосудия Российской Федерации требуют его выдачи. А канадское правительство артачится. Мол, доказательной базы у вас собрано недостаточно.

Бадыкин. Как такое может быть? Ему тогда, должно быть, лет сто.

Коренной. Девяносто три… Девяносто три года ему сейчас.

Бадыкин. А чтоб тебя!!!

Коренной. Передача закончилась, новости пошли. Я телик выключил. Сижу с торшером в обнимку, словно меня кто кувалдой по черепушке оглаушил. Кусок в горло не лезет. Я торшер погасил и спать пошёл. Разделся, одежду на кресло бросил и к жёнке под бочок. Лежу, а меня аж колотит от негодования. В жар бросило, пот холодный на лбу выступил… (вдруг) И ты знаешь, Иваныч, эта история так меня зацепила, что я заснуть не могу. Ворочаюсь с боку на бок и все думаю… С пяти утра в поле работал… ухандохался — сил нет, а ни в одном глазу сна не предвидится. Вишь как оно выкрутило… Батька мой в оккупацию мальцом ещё в 42-ом годе с братьЯми (своими) да бабкой моей Василисой Васильевной бульбу гнилую поздней осенью на поле за Кобановкой (это недалече отсюда) из земли выколупывали. Да из этой вонючей крахмальной пасты блины пекли. Ели, и за счастье было. А что делать…когда жрать нечего! А гнида эта небось в тот самый момент сало с хлебушком трескала, самогон лакала и яешню наворачивала. Давился, падла … На пайке немецком (сука) отъедался… со товарищами своими бандеровцами, значит, за компанию.

Бадыкин. Митя…

Коренной. (в запале) Победа грянула. Дед мой Никифор с фронта возвернулся. Радость, можно сказать, неописуемая! Мужиков в деревне с гулькин нос… Да много ли моя бабка Василиса Васильевна мужа своего видела… Надо было колхоз поднимать, хозяйство отстраивать. Полтора годика только и пожили они вместе после Победы. Никифор Самсонович (дед мой) слёг на месяц, да и помер… Кто говорил, от ран фронтовых, а кто меркует — от работы тяжкой. А этот упырь недорезанный в час тот, когда дед мой на смертном одре последний вздох ловил… на корабле океанском плыл в Америку. А во внутреннем кармане его документик греется заветный. Благотворительная организация ему выдала как беженцу. Сидит (тварь) и кофей с галетами трескает. И в каюте ему (потроху сучьему) тепло и уютно. А рядом с ним девушка симпатичная… И видится мне (вроде как во сне) он ей конфету подаёт и лыбится (чушок косорылый!)… Конфета вроде как «Мишка на севере», только на французский манер. А бабка моя Василиса Васильевна слезьми исходит… Детки её (сынки) в штанах с латками да в клифтах штопаных — перештопанных за юбку еёную держатся…и плачут!!! Обувка на них старая … Да какая обувка-то после войны… срам один! А старший сын её Яша (мой дядя Яша) в сапогах отцовских стоит. Сапоги те стоптанные ещё берлинскую мостовую помнят. Дядю моего Жорика (Гришу) после похорон отца его Никифора Самсоновича в интернат отправили. Яков вроде кормильца… старший значицца. Средний Николай (мой батька) — вроде помощника. А Григория (Жорку) в город, в интернат — может, выучится! Да и сыт, и одет будет парень. Тут самим неча есть, а работник с него никакой. И здоровьем слаб. С мальца-то что возьмёшь… И крутит меня и вертит. Аж простыня подо мной скомкалась. Не могу глаз сомкнуть! На голом матрасе лежу…

Батя мой школу закончил… здесь в Досыти. Башковитый был… Затем техникум в Жлобине с отличием… На экскаватор пошёл работать в совхоз. Дядя Яша к тому времени женился уже, дом поставил за Днепром в Первомайском, дочка у него родилась первая… Дядя Жора в институте в Минске на первом курсе учится как положено. Крышу Василисе Васильевне справили… Любо — дорого на хату посмотреть. Дранка новая, не то что старая крыша соломяная… Всем скопом крыли и ладили… Бабушка пирогов напекла…Глядит на сынов — не нарадуется!!! А в это время где-то в Канаде за праздничным столом сидит тот пиндюк (прости Господи!) и свой день рождения празднует. В кругу семьи, чтоб мне с места не сойти…!!! И гости у него за столом холёные да толстомордые…!!! И вино у него, и коньяк, и водка… И сыр, и колбаска, и мясо, и рыбки вдоволь…и салатики изысканные, и столовые приборы, и салфеточки…. А на камине часы с канделябрами. И часы эти кожные полчаса бьют медным звоном: «Бум-бум-бум-бум!!!», а потом снова: «Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так!!!» И как тут заснёшь, когда часы: «Бум-бум-бум-бум!!!», потом: «Тик-так, тик-так… тик — …!!!». Уши закрыл, чтобы часы не мешали…

Бадыкин. Мить, а, Мить… Может, по маленькой?!.. (хочет налить, Коренной не даёт)

Коренной. Погоди, Иваныч, не перебивай! Накипело у меня, не могу я это в себе держать.

Бадыкин. Да что ты, Митя… Ты говори — я слушаю… (кивает на Гуласикова) Мы слушаем…

Коренной. Я родился, отец с матерью комнатушку в частном доме снимали в центре Краснопольска, на улице Тургенева. Отец тогда на заводе имени Калинина трудился, а мама до декрета на «Красном молоте» учётчицей… Отец по будням на работе, а мама моя с хозяевами-пенсионерами день-деньской кукует с грудным дитятей на руках. Пелёнки стирать надо, сушить надо, молочко купить, кашку сварить. А хозяйка (зловредная бабища) житья моей матери не давала. А вот хозяин был человек добрый. Плешатенький дедушка с бородёнкой и усиками. Как хозяйка за порог, так он сам воды наносит, на газу нагреет, да и кричит из кухни: «Пойдем, Машенька, твоего карапуза купать!». И, к примеру, в то же самое время гад этот… Катрюк…(Это мне так видится)… Приехал дом покупать новый. У него теперь будут хоромы каменные, с бассейном и оранжереей. Тьфу!.. И как только таких земля носит? Не подумайте, братцы, что завидую… Но где же справедливость, а? Выходит… нет её на свете этом…

Бадыкин: (Коренному) Может, по грамулечке для нервной разрядки? (хочет налить)

Коренной. Не суетись, Иваныч! Не гони волну — успеется…(придерживает Бадыкина) Подрос я, в школу пошёл, и мы всем классом на экскурсию в Хатынь поехали. Что тут говорить… всё и так понятно. Заживо людей сжечь — нет тут срока давности и оправдания нет никакого…!!! Ворочаюсь… Пружины матраса скрипят подо мною, надо бы простыню поправить… А у меня скулы от злобы сводит… Вот тебе и посмотрел телевизор в субботний день… отдохнул (едри его в кочерыжку)!!!

Бадыкин наливает из кувшина в стакан компот. Ставит стакан с компотом перед Коренным.

Бадыкин. Был я в Хатыни, пять раз был: студентов своих возил на экскурсии в разные годы по роду своей преподавательской деятельности… «Хатынь» — уникальный комплекс, мемориал памяти и скорби. Проект команды архитекторов, в которую вошли Юрий Градов, Валентин Занкович, Леонид Левин, а также скульптор Сергей Селиханов.

Коренной. Я с классом и учительницей моей (Еленой Андреевной) по мемориальному комплексу хожу. Уголочек своего пионерского галстука грызу от волнения. И звон колоколов в ушах: «Бум-бум-бум-бум!!!», а потом вроде как: «Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так!!!» А этот нелюдь (мразь) может, в этот самый день с однополчанами своими (братьями по оружию) в каком-нибудь канадском клубе участников второй мировой войны встречу отмечает. Встреча… (ёпт)… ветеранов! Сидят они, пиво, может, какое с креветками жрут. И креветки у них самые свежие, очищенные… Жрут и вспоминают, как они кровушку людскую пили, да детишек наших советских, баб и стариков в хатах жгли заживо!!! (сильно ударяет кулаком по столу)

Бадыкин. Митя, неудобно получается… Бабушка нас к себе пустила, а ты шумишь. Не надо… (обнял Митю за плечи)

Коренной. (яростно) И взмолился я, вскочил с кровати, лампадку под иконой зажёг… Зоська моя (жена, значит) спит себе (канарейка птичка певчая!) Я может и полюбил её за голосок звонкий, да за характер её лёгкий, незлопамятный… (берёт стакан с компотом, делает глоток) Упал я на колени и давай молиться. Как родному тебе, Алексей, говорю. Стою крестными знамениями себя покрываю, а на сердце всё одно каменюка в сто пудов — дышать трудно!

Бадыкин. (Коренному) Ты хлебни компотика…

Коренной. (вдруг посмотрел на Бадыкина в упор, в глаза) Иваныч, мне до пенсии три года осталось… Я ведь дед уже — два внука, три внучки. Жизнь прожил. Про меня пусть люди скажут. В деревне все на виду — не скроешься, не спрячешься. Однако ты мне, Алексей, ответь только на один вопрос… Может, я чего не понимаю…

Бадыкин. (Коренному) Какой вопрос?

Коренной. (Бадыкину) Как?! Как это может быть в человеке такая безграничная фантастическая адская бездна — дыра чёрная (ни дна, ни покрышки!)! Жестокость такая… Её даже скотской назвать нельзя. Ведь скотина — она с душой! Сердечная она — животинушка. А это же… Камень… и тот порой плачет! В дождь плачет или росой покрывается поутру. Это ж какую иссушенную душу надо иметь… Нет, не душу…!!! Нутро!!! Нутро какое в этом человеке поганое… Пропасть какая бездонная. В ту пропасть глянешь — сердце от жаху остановится!!! (берёт стакан с компотом, пьет)

Бадыкин. (Коренному) Это, брат, психология.

Коренной. (ставит на стол пустой стакан) Пропади она пропадом, такая психология! До петухов, Иваныч, стоял я в красном углу своей избы и лбом в пол стучал. Пока Зоська моя на дойку не поднялась. К тому времени я в каком-то полусне оказался. И как меня моя Зоска к кровати подвела и уложила, и не помню. Отрубился я и целый день (всё воскресенье) проспал как убитый. К вечеру только глаза пролупил.

Бадыкин. (Коренному) Не всё в этой жизни, как мы хотим, а что делать…

Коренной. И всё же не могу я смириться, Иваныч! Не могу — и шабаш!!! Хоть режь меня, хоть жги!.. Не могу я смириться с тем, Иваныч, что сидим мы с тобой вот тут (горилку пьём, закусываем), а там где-то за океаном в какой-то Канаде в провинции Квебек (флаг — кленовый лист)… Там прямо сейчас ходит по своей пасеке пердун (огрызок) старый, за девяносто лет ему. Слушает, как его пчёлки жужжат, и на зарю утреннюю смотрит. У нас ведь сейчас вечер, значит, у них там утро… Я правильно рассуждаю, Иваныч?

Бадыкин. Я летал в Квебек пять лет назад. Насколько я помню, разница во времени… примерно семь часов. (смотрит на ходики) У нас без четверти девять, значит, у них сейчас… без четверти два по полудню.

Коренной. И я том же… Смотрит он на солнышко и радуется…! Как же это может быть, Иваныч? У меня скулы от злости сводит. И вспоминается мне детство и уголок пионерского галстука, что я тогда изгрыз до дыр, когда по Хатыни ходил с одноклассниками. И ведь власти канадские без зазрения совести покрывают этого упыря. Не хотят отдавать его нашему правосудию. А ведь это только то, что на поверхность всплыло. А сколько таких катрюков в конце войны в американскую зону ответственности сбежало. Не счесть. В плен сдавались союзничкам нашим. А потом через гуманитарные организации (совершенно легально) по всему миру разъехались. Поверь мне на слово… Их не сотни — тысячи… Власовцы, бандеровцы, латвийские лесные братья, эстонский союз борцов, местные доморощенные коллаборационисты и так далее. Не считая самих немцев, австрияк и иже с ними…

Бадыкин. Полная обойма нацистского отребья.