Под маской, или Сила женщины

— Я позову миссис Моррис; она знает, как лучше поступить.

Встревоженный Эдвард ринулся к двери.

— Только не ее, она устроит переполох и замучает меня своей болтовней. Ладно, потерплю, сколько могу, вдруг доктор Скотт придет прямо сегодня. Он этого не исключал. Ступай ужинать, Нед. Если мне что-то понадобится, я позвоню и вызову Нила. Может, одному мне удастся заснуть.

Эдвард неохотно повиновался, брат его остался в одиночестве. Но это не принесло тому облегчения: покалеченная рука болела невыносимо и, внезапно решившись, он звонком вызвал лакея.

— Нил, сходи к мисс Ковентри в комнату для занятий и, если мисс Мюир там, спроси, не будет ли она так любезна ко мне зайти. Меня мучает боль, а она понимает в ранах больше, чем кто-либо в этом доме.

Удивленный слуга вышел, и почти сразу же дверь беззвучно отворилась и вошла мисс Мюир. День выдался очень теплый, и она впервые отказалась от своего простого черного платья. Вся в белом, без единого украшения, кроме своих светлых волос и букетика душистых фиалок у пояса, она совсем не походила на ту смиренную, похожую на монашку женщину, которую Джеральд привык видеть в доме. Изменилось не только платье, но и лицо: щеки заливал легкий румянец, глаза застенчиво улыбались, складка губ была не как у человека, который усилием подавляет все свои чувства. Сейчас гувернантка предстала свежей, нежной, очаровательной женщиной, и Ковентри показалось, что от ее присутствия в унылой комнате стало светлей. Она подошла к нему и проговорила безыскусно, сопроводив слова услужливым взглядом, от которого невольно делалось спокойно:

— Я рада, что вы за мной послали. Чем я вам могу помочь?

Он рассказал, в чем дело, и не успел он договорить, как мисс Мюир уже начала ослаблять повязку со сноровкой человека, который знает, что нужно делать, и доверяет своим познаниям.

— Ах, какое облегчение, как стало хорошо! — воскликнул Ковентри, когда она сняла последний тугой виток. — А Нед испугался, что я истеку кровью, если он ко мне хотя бы притронется. Но что нам скажет врач?

— Не знаю, да мне и все равно. Сообщу ему, что он неумелый хирург, нельзя так туго перевязывать, не отдав при этом распоряжения ослабить при необходимости. Ну, завяжу не так туго и помогу вам заснуть, ибо вы в этом нуждаетесь. Можно? Вы не против?

— Прошу вас, если получится.

Она ловко принялась за новую перевязку, молодой человек с любопытством за ней наблюдал. Через некоторое время он спросил:

— А откуда вы столько обо всем этом знаете?

— В больнице, где меня лечили, я видела много интересного, и, когда мне немного полегчало, я стала иногда петь пациентам.

— Вы собираетесь мне спеть? — спросил он тем послушным голосом, которым больные мужчины неосознанно начинают говорить со своими сиделками.

— Если вам это лучше поможет, чем убаюкивающее чтение, — ответила она, завязывая последний узел.

— Безусловно, лучше, — тут же подтвердил он.

— У вас лихорадка. Нужно смочить вам лоб, тогда станет легче.

Она двигалась по комнате бесшумно, так, что следить за ней было очень приятно, смешала одеколон с водой и обтерла Джеральду лицо без всякого смущения, как если бы он был ребенком. Ковентри все это не только утешило, но и позабавило — он мысленно сравнивал ее с дородной матроной, любительницей пива, которая ухаживала за ним во время предыдущей болезни.

«Умница, да еще и добрая душа», — подумал он и почувствовал себя совершенно спокойно, ибо и в мисс Мюир не было никакой скованности.

— Ну, вот, теперь вы больше на себя похожи, — произнесла она, одобрительно кивнув, когда все закончила, и мягкой прохладной рукой откинула темные кудри с его лба. А потом, сев с ним рядом в большое кресло, она запела, аккуратно сматывая свежие бинты, которые врач оставил на утро. Ковентри лежал, глядя на нее в неярком свете лампы, а она беспечно пела, как птичка, убаюкивающую негромкую колыбельную, похожую на умиротворяющее заклинание. Через некоторое время она подняла глаза — проверить, подействовало ли ее пение; оказалось, что молодой человек даже не пытается уснуть и смотрит на нее со странной смесью удовольствия, интереса и восхищения.

— Закройте глаза, мистер Ковентри, — произнесла она, с укором покачав головой и странно улыбнувшись.

Он со смехом повиновался, но устоять не мог и время от времени тайком бросал из-под ресниц взгляд на стройную фигурку в белом, утонувшую в бархатном кресле. Она заметила и нахмурилась.

— Вы не слушаетесь. Почему вы не спите?

— Не могу, мне хочется слушать. Люблю пение соловьев.

— Тогда я не буду больше петь, попробую по-другому — этот прием никогда еще не подводил. Дайте мне, пожалуйста, руку.

Он в изумлении протянул ей руку, она же, взяв его ладонь в свои, села за пологом, немая и неподвижная, как статуя. Поначалу Ковентри улыбался про себя, гадая, кто из них первым устанет. Но скоро из мягких рук, в которых лежала его ладонь, будто бы заструилось нежное тепло, сердце его забилось сильнее, дыхание стало прерывистым, и тысячи фантазий заплясали у него в голове. Он вздохнул и сонно произнес, повернувшись к ней:

— Мне нравится.

И пока звучали эти слова, он будто бы погрузился в мягкое облако, которое обволокло его неизбывным покоем. А далее он ничего не помнил, ибо провалился в глубокий сон без сновидений, а когда проснулся, сквозь шторы уже пробивался свет дня, рука его, покинутая, лежала на покрывале, и светловолосая чаровница исчезла.

Глава IV. Открытие

Ковентри несколько дней не выходил из своей комнаты, во многом против собственной воли, хотя все домочадцы старались по мере сил скрасить ему этот утомительный плен. Матушка его ласкала, Белла забавляла пением, Люсия — чтением, Эдвард помогал чем мог, — словом, все обитатели дома, за одним исключением, стремились порадовать молодого хозяина. А вот Джин Мюир и близко к нему не подходила, хотя одна лишь Джин Мюир обладала способностью его позабавить. Остальные быстро его утомили, ему хотелось чего-то новенького, он вспоминал девушку с пикантным характером — и в голову приходила мысль, что она разгонит его тоску. Некоторое время поколебавшись, он как бы между делом заговорил про нее с Беллой, но дело кончилось ничем — Белла ограничилась словами, что Джин в добром здравии и очень занята: готовит для маман прелестный сюрприз. Эдвард жаловался, что не видит ее вовсе, Люсия же держалась так, словно мисс Мюир просто не существует. Единственным источником сведений стали для несчастного больного сплетни двух служанок, которые сидели за работой в соседней комнате. От них он узнал, что мисс Бофор «разбранила» гувернантку за то, что она заходила в спальню к мистеру Ковентри, а гувернантка совсем не надулась, но стала обходить обоих молодых джентльменов стороной, хотя и было ясно, что мистер Нед уж так по ней томится.

Мистер Джеральд занялся обдумыванием этих сведений и сильно расстроил сестру своей рассеянностью.

— Джеральд, ты слышал, что Нед получил место в полку?

— Чрезвычайно занимательно. Читай дальше, Белла.

— Ах ты, негодник! Да ты меня совсем не слушаешь. — Она отложила книгу и повторила свою новость.

— Я очень рад, нужно отправить его отсюда поскорее. В смысле, полагаю, он захочет побыстрее отправиться в путь. — Тут Ковентри внезапно очнулся от грез.

— Можешь не юлить, я все знаю. И считаю, что Нед повел себя глупо, а мисс Мюир достойна восхищения. И, конечно, ничего такого быть не может, хотя это и обидно, мне так нравится наблюдать за влюбленными. Вы с Люсией холодные, на вас смотреть совсем не интересно.

— Сделай одолжение, перестань нести вздор про нас с Люсией. Мы не влюблены друг в друга, и вряд ли это изменится. В любом случае, мне надоела эта история, и я бы хотел, чтобы вы с маман прекратили эти разговоры хотя бы на какое-то время.

— Ах, Джеральд, но ты же знаешь, что маман эта мысль очень по душе, что этого хотел папа, что бедная Люсия тебя очень любит. Как же нам не говорить о том, что принесет нам всем столько радости?

— А мне не принесет, и я почему-то думаю, что в этом вопросе мое мнение немаловажно. Я не связал себя словом и не свяжу, пока не почувствую, что готов. Давай поговорим про Неда.

Белла, расстроенная и удивленная, повиновалась и заговорила про Эдварда, который, проявив здравомыслие, покорился своей судьбе и собрался на несколько месяцев уехать из родного гнезда. Целую неделю в доме не прекращался переполох, связанный с его отъездом. Подготовкой этого события занимались все, кроме Джин. Ее было почти не видно: по утрам она занималась с Беллой, днем выезжала на прогулку с миссис Ковентри, а почти каждый вечер уходила в Холл почитать сэру Джону — желание его исполнилось, а по какой причине, он так и не разузнал.

В день отъезда Эдвард пришел попрощаться с матерью — он был очень бледен, ибо пока позволяли приличия, сидел в комнате у сестры, рядом с мисс Мюир.

— Прощай, душа моя. Будь добра к Джин, — прошептал он, целуя сестру.

— Да, конечно! — ответила Белла, в глазах ее стояли слезы.

— Заботься о матушке и помни: Люсия, — добавил он, дотронувшись до прелестной щечки кузины.

— Ничего не бойся. Я их друг к другу не подпущу, — шепнула она в ответ, и Ковентри это услышал.

Эдвард протянул брату руку и многозначительно вымолвил, глядя ему в глаза:

— Джеральд, я тебе доверяю.

— Ты можешь, Нед.

Нед уехал, а Ковентри долго и мучительно гадал, что хотела сказать Люсия. Все прояснилось несколько дней спустя.

«Итак, Нед уехал, теперь эта наша Мюир обязательно появится», — решил он про себя, но «эта наша Мюир» не появилась и, похоже, избегала его даже старательнее, чем влюбленного в нее юношу раньше. Если Джеральд спускался вечером в гостиную в надежде послушать музыку, то заставал там лишь Люсию. Если стучал в дверь Беллиной комнаты, она всегда открывала не сразу, а Джин внутри не было, хотя, подходя к двери, он слышал ее голос. Если отправлялся в библиотеку — шелест платья и поспешный перестук каблучков сообщали, что к его приходу там будет пусто. Мисс Мюир старательно уклонялась от него и в саду, а если им доводилось случайно встретиться в коридоре или утренней столовой, то проходила мимо, потупив взор, приветствие же ее было отрывистее и холоднее некуда. Все это страшно его раздражало, и чем больше она его чуралась, тем сильнее его к ней тянуло — из чувства противоречия, не иначе, говорил он себе. Все это вызывало у него и досаду, и интерес, а необходимость отвечать хитростями на ее невинные маневры доставляла ему своего рода праздное удовольствие.

Впрочем, наконец его терпение иссякло, и он решил узнать всю подноготную ее необъяснимого поведения. Джеральд запер одну из дверей в библиотеку, забрал ключ себе и дождался, пока мисс Мюир войдет взять для дядюшки очередную книгу. Он слышал, как она говорила об этом с Беллой, и знал: она считает, что он у матери, — и, улыбаясь себе под нос, крадучись пошел за ней следом. Она стояла на стуле и тянулась вверх — ему как раз хватило времени рассмотреть тонкую талию и прелестную ступню, прежде чем заговорить:

— Вам помочь, мисс Мюир?

Она вздрогнула, уронила несколько книг, зарделась и поспешно произнесла:

— Нет, благодарю вас. Я могу взять лесенку.

— Мне проще, у меня длинные руки. Правда, сейчас рука одна, но ей надоело бездействие, так что она к вашим услугам. Что вы хотели взять?

— Я… я… вы меня напугали, и я забыла. — И Джин нервически рассмеялась, озираясь, будто собиралась сбежать.

— Прошу за это прощения. Не спешите, вспомните. А еще позвольте выразить вам свою признательность за то, в какой чарующий сон вы погрузили меня десять дней назад. Раньше мне возможности выразить вам свою признательность не представилось, ведь вы старательно меня избегаете.

— Я ни в коей мере не хочу показаться невежливой, но… — Она осеклась, отвернулась и добавила с ноткой боли в голосе. — Не моя в том вина, мистер Ковентри. Я следую чужим распоряжениям.

— Чьим именно? — осведомился он, продолжая перегораживать ей путь к побегу.

— Не спрашивайте, они исходят от человека, имеющего на вас безусловные права. Уверяю вас, я принимаю это безо всякой обиды, хотя нам с вами эти распоряжения и кажутся неразумными. О, прошу вас, не сердитесь, посмейтесь над ними, как и я. А теперь позвольте мне уйти.

Она обернулась и взглянула на него глазами, полными слез, с улыбкой на губах, с лукаво-опечаленным выражением лица, придавшим ей особое очарование. Лицо Ковентри разгладилось, но он сохранил прежний угрюмый вид и решительно произнес:

— Распоряжаться в этом доме вправе лишь два человека: моя мать и я. Это она велела вам меня избегать, точно сумасшедшего или прокаженного?

— Ах, не задавайте таких вопросов. Я обещала молчать и уверена, что вы не заставите меня нарушить слово.

И, все еще улыбаясь, она взглянула на него с веселой злокозненностью, после чего любые слова уже были излишними. Дело рук Люсии, догадался он, и в тот же миг почувствовал к кузине непреодолимое отвращение. Мисс Мюир пошевелилась, будто собираясь спрыгнуть на пол, но он остановил ее, произнеся серьезно, хотя и с улыбкой:

— Вы ведь считаете меня хозяином этого дома?

— Да. — Это слово она произнесла с оттенком нежной покорности, вложив в него тем самым уважение, почтение и доверие, — а мужчины так любят, когда женщины испытывают и выражают эти чувства. Лицо его помимо воли смягчилось, и он бросил на нее взгляд, какого не бросал еще никогда.

— В таком случае, согласитесь ли вы мне повиноваться, при условии, что в моих просьбах не будет ничего тиранического и неразумного?

— Постараюсь.

— Отлично! Тогда скажу со всей откровенностью, что нынешнее положение дел мне крайне неприятно. Мне претит стеснять чужую свободу, и я очень вас прошу никак не ограничивать своих передвижений и не обращать внимания на выходки Люсии. Побуждения у нее самые лучшие, но она начисто лишена прозорливости и такта. Обещаете мне это?

— Нет.

— Но почему?

— Мне представляется, что так оно лучше.

— Но вы сами только что назвали ее распоряжения неразумными.

— Да, так оно кажется на первый взгляд, и все же… — Она умолкла с видом растерянным и сокрушенным.

Ковентри потерял терпение и выпалил:

— Вы, женщины, все такие загадочные — никогда я вас не пойму! Ну, как знаете. Я позаботился о вашем удобстве, как мог, но если вы предпочитаете иной образ жизни, не буду вам мешать.

— Вовсе не предпочитаю, меня он гнетет. Мне нравится быть собой, пользоваться полной свободой, добиваться доверия окружающих. Но только недобрые люди нарушают чужой покой, вот я и пытаюсь подчиняться. Я обещала Белле, что останусь здесь, но мне легче вас покинуть, чем терпеть очередную сцену с мисс Бофор или с вами.

Последние слова мисс Мюир выпалила с неожиданной горячностью, в глазах ее вспыхнуло неожиданное пламя, на щеках — непривычный яркий румянец, в голосе зазвучало незнакомое неистовство; все это поразило Ковентри. Он видел, что она рассержена, обижена, оскорблена — и от этого сделалась лишь привлекательнее, ибо былое смирение исчезло без следа. Ковентри застыл на месте, а потом удивился еще больше, когда мисс Мюир властно добавила, движением руки как бы отодвинув его в сторону:

— Подайте мне книгу и уйдите. Я не хочу здесь оставаться.

Он повиновался и даже предложил ей руку, но она ее не приняла, легко спустилась и направилась к двери. А потом обернулась и тем же полным негодования голосом — глаза продолжали сверкать, щеки пылали — поспешно добавила:

— Я знаю, что не имею права так говорить. Сдерживаюсь, сколько могу, а когда силы иссякают, на поверхность вырывается моя истинная сущность и я впадаю в неистовство. Я очень устала быть холодной бесстрастной машиной, для пылкого человека вроде меня это почти невозможно, и более я не буду даже пытаться. Ничего я не могу сделать с тем, что люди меня любят. А мне не нужна их любовь. Я прошу одного: чтобы меня оставили в покое — и для меня непостижимо, почему меня так терзают. Жизнь не одарила меня ни красотой, ни богатством, ни знатностью, и тем не менее каждый глупый мальчишка принимает мой искренний к себе интерес за более теплое чувство и ранит мне душу. В этом и состоит мое несчастье. Думайте обо мне что хотите, но в будущем остерегайтесь, ибо я могу причинить вам вред вопреки собственной воле.

Она говорила с едва сдерживаемой яростью, а потом, сделав упреждающий жест, поспешным шагом вышла из комнаты, оставив молодого человека с ощущением, будто по дому только что прокатился раскат грома. Несколько минут просидел он на стуле, с которого она только что сошла, погруженный в свои мысли. А потом рывком поднялся, пошел к сестре и произнес обычным своим беспечно-добродушным тоном:

— Белла, я правильно расслышал, что Нед просил тебя быть доброй к мисс Мюир?

— Да, и я очень стараюсь, но она в последнее время такая странная!

— Странная? В каком смысле?

— Ну, она то спокойная и невозмутимая, как статуя, то встревоженная и совсем непонятная, я знаю, что она плачет по ночам, а еще печально вздыхает, когда думает, что я не слышу. Что-то с ней не так.

— Может, грустит по Неду, — предположил Ковентри.

— Вот уж нет! Для нее отъезд его стал большим облегчением. Боюсь, она кого-то очень сильно любит, а этот кто-то ее вовсе нет. Может, дело тут в мистере Сидни?

— Она однажды обозвала его «титулованным идиотом», но, возможно, это ничего не значит. А ты хоть раз ее о нем расспрашивала? — поинтересовался Ковентри, сам стыдясь собственного любопытства, но не в силах удержаться от искушения задать Белле вопросы, истинного смысла которых она не понимала.

— Да, но она только бросила на меня этот ее трагический взгляд и жалобно произнесла: «Ах, мой маленький друг, как мне хочется, чтобы тебе не довелось испытать того, что испытала я, чтобы до конца твоих дней ничто не нарушало твоего покоя». Дальше расспрашивать я побоялась. Я ее очень люблю, хочу, чтобы она была счастлива, но как этого добиться, не знаю. Ты можешь что-то предложить?

— Я как раз и собирался: сделай так, чтобы она почаще разделяла с нами компанию, Неда ведь больше нет. Конечно, ей тоскливо сидеть в одиночестве. По себе знаю. А она барышня занимательная, да и музицирование ее мне по душе. Маме на пользу, когда вечера проходят оживленно, так что ты уж постарайся на благо семьи.

— Отличный совет, я ей не раз это предлагала, но все мои планы портит Люсия. Она боится, что ты последуешь примеру Неда — глупость какая!

— Люсия — она… Не буду говорить «дура», потому что, если захочет, она проявляет отменное здравомыслие, но ты лучше поговори с маман. Тогда Люсии придется покориться, — рассердился Джеральд.

— Попробую, но Джин же по вечерам ходит читать дядюшке, а с тех пор, как у него разыгралась подагра, задерживается допоздна, я ее по вечерам почти не вижу. А, вон она. Мне кажется, старого она очарует так же сильно, как и малого, — она так о нем заботится.

Ковентри взглянул на стройную черную фигурку, выскользнувшую в главные ворота, и его вдруг захлестнуло неприятное предчувствие, порожденное брошенными вскользь словами Беллы. Он зашагал прочь, а потом, уклонившись от кузины, которая, судя по всему, его искала, повернул к Холлу, сказав себе: «Я сейчас разберусь, что там происходит. Такое и раньше бывало. Дядюшка у нас простая душа, и если у этой девицы на него виды, она живо его окрутит».

Тут его нагнал слуга и вручил письмо — Джеральд засунул конверт в карман, даже не взглянув. Добравшись до Холла, он бесшумно подкрался к дядюшкиному кабинету. Дверь была приоткрыта, а за ней он увидел сцену, полную спокойствия и уюта, крайне приятную для глаз. Сэр Джон сидел в кресле, одна нога его лежала на подушечке. Одет он был с обычным тщанием и, несмотря на подагру, оставался привлекательным, хорошо сохранившимся пожилым джентльменом. Он слушал и улыбался, не сводя благожелательного взора с Джин Мюир, которая сидела рядом и читала вслух своим музыкальным голосом, а свет солнца растекался по ее блестящим волосам и покрытым нежным румянцем щекам. Читала она умело, однако Ковентри показалось, что мысли ее далеко, ибо, когда она прервала чтение, сэр Джон заговорил, и оказалось, что в глазах ее застыло отсутствующее выражение, и она тут же опустила голову на руку с видом усталого терпения.

Бедняжка! Я к ней несправедлив, нет у нее никаких видов на старика, она развлекает его из чистой добросердечности. Она устала. Нужно ее освободить. И Ковентри вошел, даже не постучав.

Сэр Джон приветствовал его с вежливой покорностью судьбе, а на лице у мисс Мюир ничего не отразилось.

— Матушка передает привет. Как вы нынче, сэр?