Помоги проекту - поделись книгой:
Она и в самом деле оказалась мила. Незаносчивая, скромная, воспитанная. Вот только не было в Тасе той смешливой раскрепощенности, которой отличалось булгаковское семейство.
«Не кокетка, не хищница, не глупа, кажется, серьезно влюблена в Мишу», — с облегчением вздохнула Варвара Михайловна и установила по отношению к Тасе тот же тон, что и с друзьями детей, часто собиравшимися в их доме.
Тася была рядом, и Миша воспрял, стал регулярно посещать библиотеку, готовился к повторному курсу университета, полностью заваленному в прошлом году, что-то все время писал.
— А знаешь, наш Миша хочет стать писателем, — радостно и загадочно сверкая глазами, сообщила Тасе четырнадцатилетняя Надя, самая близкая Михаилу из сестер. — Показывал мне рассказы и пьесы.
Девушки пропалывали клумбу с цветами, любовно посаженными Варварой Михайловной.
— Тебе он, конечно, читал свои сочинения? Уже, наверно, целая книга готова. Ведь все время пишет… смотри, корень какой длиннющий! Метр, наверное. Еле вытащила. — Она отшвырнула с трудом выдернутый одуванчик.
— Конечно, читал… Мне понравилось… — солгала Тася, не знавшая, что Миша помимо своих юмористических забав взялся за серьезное сочинительство. Да, он много писал, но не рассказывал, что именно. Тася сочла его поздние сидения за письменным столом подготовкой к университетским занятиям. Нет, он не мог что-то скрывать от нее.
Когда Тася спросила Мишу насчет намерений писать нечто серьезное, он отшутился:
— У меня столько увлечений, Тась! Но ты — самое сильное.
11
В то лето в Буче напропалую веселились. Одиннадцатилетний Николка играл на гитаре, младший девятилетний Ваня на балалайке, все замечательно пели и горели страстью к лицедейству. Игры в основном придумывал Миша и сам всегда исполнял смешные роли.
…Вечерело, солнце село за потемневшие ели, к семи ожидались гости — молодежь с соседних дач и киевские друзья. Заканчивались последние приготовления. Публике должна была быть представлена сочиненная Мишей пьеса о забавном путешествии неуклюжего родственника. Роли быстро разобрали. Не могли уговорить «актерствовать» лишь Тасю. Коля Гладыревский, гимназический друг Михаила, остро чувствовал, как трудно вписаться милой, простодушной девушке из скучноватой чиновничьей семьи в шумную, задорную компанию Булгаковых.
И теперь он видел ее растерянность перед необходимостью принимать участие в играх. Они расставляли стулья перед верандой, изображавшей сцену. Тася, чуть загоревшая и окрепшая, в свободном ситцевом сарафане с россыпью незабудок по желтому полю, выглядела очень мило, если бы не глубоко спрятанное волнение. Она отказалась от участия в сценках, но боялась, что Мише это не понравится. Поверх белой рубашки Коли были нарисованы лацканы фрака, а сзади болтались выкроенные из черного сатина длинные полы. Непомерно большая «бабочка» из бархатной бумаги постоянно сбивалась набок. Когда спектакль начался и занавес из двух старых штор разъехался, Николай подсел к Тасе, занявшей табурет с краю.
— У меня выход во второй картине. Пока хотел бы поделиться кое-какими наблюдениями с вами, Татьяна Николаевна, — склонил он к ее щеке кудрявую голову. — Посмотрите на этих «актеров»! Да они же просто дурачатся! Детский сад какой-то! — фыркнул он над выходом Нади. С толщинками на груди и животе под деревенским сборчатым сарафаном, она разыгрывала туповатую бабу, попавшую в одно купе с интеллигентным, щепетильным до крайности господином, роль которого с комичной серьезностью исполнял Миша. Он же был и контролером, и вагонным воришкой, с наслаждением перевоплощаясь в разных персонажей. — Мишель хорош! Остальные… не выдерживают критики. Если хотите знать мое мнение, вы правильно сделали, что отказались изображать даму с младенцем в этом балагане, — продолжил Гладыревский без тени улыбки. — Не для серьезных девушек занятие. Пусть Варька выламывается, красавица наша, совсем уже барышня. На четыре года младше Мишеля, а уже держит себя за главную.
Тася кусала травинку и старалась не расплакаться. Вдвоем с Мишей все было легко и чудесно, а среди этой милой, но не очень понятной ей ватаги, она ощущала себя чужой.
— Вы издеваетесь надо мной, Коля, это нехорошо. У них чудесно все получается. И сестры Миши такие смелые. А я просто-напросто трусиха. — Тася вскочила и быстро зашагала в глубь сада. Там села на заветную скамейку среди кустов шиповника и, чтобы не разреветься, начала вслух читать стихи, которые, она знала, любил Миша:
— И ведь чудесно у вас получается! Сара Бернар! — На дорожке появился Николай. — Я отыграл свой номер и спешу завершить наставительную беседу. Можно присесть? Видите ли, где-то в глубине души я тот самый всеми уважаемый Фребель.
— Садитесь. — Тася сдвинулась на край скамейки, всхлипнула. — Я ведь и в гимназии училась кое-как. От волнения на уроках даже заикалась. Часто болела, уставала, много пропускала. Но каток! — Она неожиданно улыбнулась. — Каток меня могла заставить пропустить только мигрень!
— Болезнь гениев!
— Ах, какое там! Откуда гении? Жили мы скромно и скучно. У меня ведь сестра и четыре брата. Дрались все время, ругались. Разве так, как здесь? Правда, отец играл в благотворительных спектаклях. Но дома всегда строг. Только службой и коврами увлекается — вся квартира в коврах. А нами, детьми… Ну если выговор сделать, зауши потаскать или в угол поставить…
— Тася, да у вас было кошмарное детство! — преувеличенно ужаснулся Николай.
— Нет, нормальное. Мама учительница, добрая… Но развлечений особых не было, и богатства тоже. Дети, прислуга — все требовало средств… Тут, у Булгаковых, совсем другое… Простите! — Тася шлепнула комара на щеке Гладыревского. Тот сделал вид, что сражен наповал, и напролом через кусты, сдирая с волос паутину, к ним вышел Михаил.
— Черт! Никак от грима не ототрусь, пауки и мухи зажрут. — Он отчаянно потер губу, где оставались следы от нарисованных усиков. — Чего сидим, от славы прячемся?
Михаил, все еще возбужденный представлением, был в приподнятом настроении. Сорвав с шеи Коли гигантскую «бабочку», спрятал ее в карман:
— Для будущего музея, маэстро. Нет, ты, старик, гений! Твой бродячий Паганини — шедевр, особенно когда в скрипке одна струна. А ты, Тася, зря не вышла. Зря!
— Голова разболелась, Мишенька. Во рту пересохло.
— Что ж вы молчите, милая? Страдать рядом с таким врачом! Я мигом слетаю за целебным напитком. — Михаил умчался к дому. Николай со вздохом глянул на Тасю.
— И вам не страшно вблизи этакого гиганта? С колыбели рос вундеркиндом. Засыпал под скрипку отца и маменькино музицирование — Шопена в пеленках предпочитал! Едва говорить начал — сочинял, пел, плясал. А уж морочить всем голову или над классикой всплакнуть — это уж непременно. Слушал «Фауста» сорок один раз! Не обучавшись специально, может сыграть Вагнера! А его велотрюки, футбол… Я молчу… Вам придется быть Кшесинской, Патти и немного Львом Толстым. Это непременно. — Гладыревский зашептал: — Дабы быть причастной к сокровенному, обсуждать Мишины литературные замыслы.
— Он хочет стать хорошим врачом! Миша считает, что можно допустить небрежность в любой профессии, но не во врачебной. А пишет он шутя.
— О, значит, только доктором! Это еще хуже! Вам придется держать ногу больного во время ампутации.
— Фу, что вы такое говорите? Миша хочет стать детским врачом.
— А вам, милая моя, надо стремиться уметь все, раз уж назвались груздем. Очаровательным, надо сказать с откровенностью. Он подтвердит. — Коля кивнул в сторону спешащего к ним с графином малинового морса Михаила.
— Ау меня голова совсем прошла! Ты можешь лечить мигрень, потому что… потому что ты гигант! — Тася бросилась ему на шею, и Николай стал свидетелем ошеломляющего поцелуя.
12
Летняя жизнь Таси и Миши оказалась чрезвычайно насыщенной. Чуть не каждый вечер они посещали симфонические концерты в Купеческом саду, ходили в театр, много гуляли, целуясь за каждым углом. Они взяли за правило посещать «свой остров», и каждый раз это было празднество полного слияния плоти и духа, казалось даже, что над их головами стояло свечение. И никто уже не сомневался, что Миша и Тася — неразрывная пара.
…Лодка шла по течению, и уже виден был старик на пристани, встречавший возвращавшуюся «Чайку». Солнце садилось, волшебно преображая мир. Печаль и торжественность, как в звучании органа, были в этой величественной и бренной красоте.
— «Раскинулось море широко, и волны бушуют вдали… — запел Михаил приятным сильным баритоном. — Поедем, красотка, кататься…» — Изловчившись, он наклонился к Тасе и поцеловал в колено.
— Миша, Мишенька… Мне даже страшно. Как мы счастливы! Вдруг что-то случится? Я заболею оспой, стану некрасивой, и ты меня разлюбишь. — Лицо Таси, залитое бронзовым закатом, выразило трагическое смятение.
Михаил засмеялся:
— От оспы я тебя вылечу. А вот разлюбить не смогу никогда. Так вот всю жизнь и буду обмирать от каждого твоего взгляда, от каждого прикосновения. Представляешь картину: у доктора Булгакова пациенты. Заходишь в приемную ты. Его кидает в жар. Он говорит, заикаясь от страсти: «Из-з-з-ви-ните, г-г-ггоспода, я вынужден на время уединиться с су-су… су-пругой». Набрасываюсь на тебя и обнимаю вот так, крепко-крепко.
Лодка едва не перевернулась. Принимая «Чайку», старик погрозил горячей парочке корявым пальцем:
— Уж видал, как вы на воде баловали! Аль мое предупреждение не действует? За потопление судна в нетрезвом состоянии — двойной штраф!
Потом они ужинали в ресторанчике на берегу, где подавали навсегда запомнившееся Тасе блюдо — яичницу по-бременски — хитро завернутую в поджаренные ломти хлеба глазунью.
Прогулки по городу открывали Тасе все новые места, дорогие для Михаила. Они осмотрели рыночную площадь, вблизи которой пятнадцать лет назад раскинул серый полог бродячий цирк, и маленький Миша, сидевший на коленях матери, влюбился в наездницу. Киевская «толкучка» — живописная и громкая — привораживала Тасиного кавалера. Он отчаянно торговался, внимательно прислушиваясь к народному говору. Потом смеялся, повторяя:
— «Чахлик невмирущий» — это толстая тетка меня так обозвала. Догадайся, что значит?
Тася пожала плечами. Михаил торжественно доложил:
— Сей комплимент означает «Кощей Бессмертный». По-моему, лестно.
— Дура какая-то! Ты ж совсем не худой. А сало у нее не купил не от жадности и не от диеты, а потому, что денег нет.
— Про диету я ей нарочно завернул. И деньги у меня всегда есть!
Поблуждав по переулкам, Михаил привел Тасю к трехэтажному зданию с центральным, увенчанным треугольным фронтоном корпусом. Пирамидальные тополя торжественным строем окружали широкий плац перед домом.
— А это знаешь что? Это моя альма-матер — Первая мужская Александровская императорская гимназия. Место особое. Знаменитый хирург Пирогов задал тон в учебной программе, и люди отсюда вышли замечательные. Да еще сколько выпорхнет! Михаил Афанасьевич Булгаков — это прежде всего. Не смейся. Я был заводилой, меня даже учителя побаивались. Латинист Субботич от меня прямо шарахался — я его в сатирических стихах здорово прохватил и еще рисунки пустил — прогулки Субботича в Древнем Риме. Слава моя гремела на всю гимназию.
— А я думала, ты был учеником примерного поведения, — Тася хмыкнула, — только по ресторанам романсы девушкам пел.
— Примерного?! Эх, матушка!.. Я тут одному фраеру так в зубы двинул, что губу рассек, и если б не Максим… Вон смотри, дядька в синем мундире двери запер — это и есть сторож Максим по прозвищу Холодная Вода.
— За что вы его так?
— Нам запрещено было кататься на лодках по Днепру, а Максиму начальники приказали фискалить. Однажды старшеклассники поймали его на глухом берегу, окунули стукача прямо как был — в форменном сюртуке с бронзовыми медалями — в холодную воду.
— Он же мог утонуть! — ужаснулась Тася.
— Результат оказался отличный: Максим бросил слежку и получил весьма поэтическое прозвище.
Михаил не подозревал, что в своем первом романе — «Белая гвардия» — перенесет одну из самых сильных сцен в вестибюль этой гимназии. А образ сгорбленного гимназического сторожа превратит в трагическую фигуру погибающего мира.
Родители Таси решили, что после окончания гимназии дочь должна поработать в Саратове. Тася устроилась классной дамой в ремесленное училище. Классная дама выглядела куда моложе своих статных питомиц, учившихся швейному и вязальному делу Разумеется, ее призывов соблюдать дисциплину никто не слушал, а батюшка на уроке Закона Божьего отчитал ее, приняв за ученицу: «А вы почему не поете, дочь моя? Особое приглашение требуется?»
Все это можно было терпеть, считая дни до отъезда в Киев. Разлука тяжело переживалась обоими, не выручали даже письма. Михаил вновь забросил занятия в университете.
Мрачный, замкнутый, он был погружен в чтение и собственные мысли. Встреча с Тасей — единственная точка, к которой устремлялось все его существо. Зима пролетела словно во сне.
13
Летом 1910 года Тася приехала в Киев, и Михаил ожил, как заколдованный принц. Жизнь приобрела блеск, полноту, интерес.
Они вновь зачастили на симфонические концерты на открытой эстраде либо посещали оперу. Днем же будущий доктор вовсе не был паинькой. На набережной возле Андреевского спуска собирался «клуб велосипедистов». И здесь Михаил задавал тон. Под восхищенным взглядом Таси он ухитрялся выделывать на велосипеде немыслимые трюки, терпеливо обучал им молодняк. А футбол! Вот уж странное увлечение — грязная, истоптанная площадка и один мяч на целую ораву. Вывалянный в грязи, с кровоточащими ссадинами, Миша казался Тасе боевым героем. Ее терпеливое наблюдение за матчем вознаграждалось объятием и жарким поцелуем.
Она все больше восхищалась им, она влюблялась сильнее и сильнее, теперь уж прошлогоднее чувство казалось ей пустяковым девичьим увлечением.
Мишино влияние на возлюбленную было настолько сильным, что Тася стала именно такой, как привиделась ему в момент первой встречи — идеальной возлюбленной, соединенной с ним полным взаимопониманием и общностью взглядов. Теперь она плакала в «Фаусте» в тех местах, где надрывалось его сердце, и смеялась в «Женитьбе Фигаро» без всякой оглядки на светскую сдержанность. Да, они, несомненно, были отличной парой.
Но Варвара Михайловна имела свое мнение. Она всегда боялась, что Михаил увлечется оперной актриской или, как в раннем детстве, попадет под очарование цирковой наездницы. Она хотела бы иметь в невестках серьезную девушку. Дочь действительного статского советника, милая и скромная Тася вроде то, что надо. Но! Господи, как же она хорошо знает своего сына! Миша — натура артистическая, экспансивная, его влюбленность требует постоянного восхищения подругой, вдохновения от ее присутствия. Возлюбленная должна быть под стать его фантазиям, его энергии, талантам. Да, Тася старается, жадно впитывает его мнения, вкусы, привычки. У нее даже развилось чувство юмора. Но разве она та яркая, оригинальная умница, вдохновляющая и восхищающая всех вокруг своими талантами, что способна удержать Михаила? Увы, она не Муза. И главное — он еще слишком молод, чтобы понять это.
Разговор с Тасей вышел сам собой. Варвара Михайловна совершала обход своего цветника. За кустом розового шиповника она увидала читавшую на скамейке Тасю. Варвара Михайловна склонилась к высоким голубым соцветиям, свечками поднимавшимися рядом.
— Это мой любимый дельфиниум. В этом году так разросся! Покойный муж купил участок и с любовью занимался строительством дома. К несчастью, умер так рано. Мише было восемь. Здесь проводит летние месяцы моя детвора. Вы же заметили, Тася, у нас все очень просто — вполне демократический быт. Только в цветнике я позволяю себе создавать роскошь! Посмотрите на маки! Оранжевое пламя!
— Мой отец всегда разводил цветы в палисаднике. А я помогала… — откликнулась Тася, вставая.
— Роскошь! Какая роскошь! Да если бы Господь сотворил только это чудо цветения, человеку должно благодарить Творца неустанно. Хорошими делами и поступками. Наши благодеяния — лучший дар Всевышнему, — нараспев сказала она, склоняясь над мраморной лилией.
— Миша тоже так говорит. И еще он считает, что в самом затруднительном положении главное — сохранить достоинство, — сказала Тася, всегда смущавшаяся в присутствии матери Миши. Но сейчас она решилась добавить: — Еще он сотворил любовь. Для нас с Мишей это… Это главное счастье.
— Ты права, Танечка. Правда, понятие любви Господа шире, чем любовь мужчины и женщины.
— Но именно такая любовь самая сильная. — Она стояла, вытянув по швам руки со сжатыми кулаками, напряженная, готовая ринуться в бой.
С улыбкой Варвара Михайловна сорвала цветок шиповника, кивнула на скамейку:
— Присядем. У тебя еще большая жизнь впереди, детка, и много всяких Любовей. К детям, к родителям, к любому человек нуждающемуся в поддержке ближнего. Да хоть к этому цветку.
Пожав плечами, Тася присела на краешек скамейки.
Они помолчали. Варвара Михайловна решилась:
— Таня, вы с Мишей собираетесь пожениться. Это правильно. Но, понимаешь… Он снова забросил университет, он совершенно не в себе! Создавать семью вам рано. Надо подождать. Не стоит беспокоиться, что время разрушит вашу любовь. Только укрепит. Миша закончит курс, вы снова приедете сюда и как-то спокойно все решите. У вас еще все впереди.
— Конечно, — согласилась Тася, — только я думаю, что, если мы будем вместе, Миша скорее успокоится и займется учебой.
— Но тебе тоже надо думать о своем будущем. Не можешь же ты просто так… Ну жить вместе с юношей, который еще не в состоянии контролировать свои чувства. Не скрою, он всегда был очень влюбчивым. Еще на детском празднике, Мише было четыре… нет, пять лет, он увлекся Машенькой Зарайской — этакой куклой в локонах… Да и потом…
— Варвара Михайловна, он мне все рассказывал. Сейчас все по-другому. — Тася взглянула на тревожное, несмотря на милую улыбку, лицо женщины и не сказала, что между ними с Мишей решено твердо: в случае сопротивления родителей они буду венчаться тайно.
14
Оба жили мыслями о встрече и ждали лета. Однако предлог для поездки Таси в Киев оказался печальным. Умер дядя Витя. Возвращался из командировки, высматривая в толпе встречающих Сонюшку. Увидел темную голову под сиреневым кружевным зонтиком. Чей-то букет заслонил лицо жены, тщетно искавшей его в окнах вагона. Почему-то это показалось страшным — не встретиться, потеряться. В груди образовался ком.
— Сонюшка! — крикнул он в толпу, шагнув на перрон с железной лесенки — солидный полковник в светлом мундире с сияющими пуговицами и золотыми погонами, заледеневший от какого-то необъяснимого страха.
Два прапорщика с вещмешками козырнули и покосились на спешившую к нему интересную брюнетку с зонтиком.
Он увидал крупное Сонино, чего-то испугавшееся лицо, беззвучно открывавшийся рот и вдруг опустился на подломившиеся колени, качнулся и рухнул ничком на замусоренный перрон. Мягкая щека уткнулась в липкую конфетную обертку.
— …Эта бумажка! Она прилипла и трепетала… А сердце уже не билось!.. — говорила всем Софья Николаевна на похоронах, сверкая слезами. Был солнечный день — лето только началось. Началось вдовство.
После поминок Тася с Мишей пошли к Днепру, стояли на площадке, с которой давным-давно он хотел броситься вниз. Казалось, сто лет прошло. Держались за руки и молчали.
— Ладно, все понимаю — кто-то из двоих умирает первый. Но как можно… Ты видела этого нашего «друга дома» Ивана Павловича Воскресенского? Он врач, милый в общем-то человек… Ну и лечи детей! Так он за мать взялся. И она не против! Да-да, что самое противное — вполне не против. Только я в Киев — он в Бучу, к ней.
— Но это же нормально, больше десяти лет прошло, как твой отец умер. Варвара Михайловна интересная женщина… — защищала Тася Булгакову, втайне радуясь гневу Михаила. — Только у нас совсем другое. Без тебя… Другой жизни без тебя у меня не будет.
— Не хнычь, Таська! Я же вечный! — Подхватив за талию, Михаил закружил ее по площадке. — Слушай, мы живы! Мы живы, мы вместе, и это совершенно невероятно!
Тася сняла комнату поблизости от тети Сони, и они с Мишей жили как молодожены — совершали ритуальные побеги на «свой остров», сидели в кафе, выходили на прогулки.
— Тась, ну почему на тебя все мужчины оглядываются? — Михаил важно шагал рядом со своей дамой по вечернему Крещатику. — Эти дамочки так стараются быть эффектными — навились, намазались, разодеты в пух и прах! А ты у меня — скромный ландыш. И пахнешь ландышем, честное слово!
— Мама тоже говорила… — пожала плечами Тася, — это врожденное. — Она лукаво покосилась на физиономию Михаила, не разобравшегося при всем своем чутье в ее маленьких женских хитростях. Не велел он ей пудриться и губы мазать — не надо! Духи считал вульгарными — верно! Только пока по лестнице со второго этажа спускались, успела Тася носик попудрить, губы подвести да еще пробкой духов «Ландыш лесной» шею мазнуть. Юбку незаметно укоротила — ножки-то стройные, а шляпку, совсем простенькую, чуть-чуть набок сдвинула и завитки, словно случайные, от висков выпустила. Эх, семнадцать лет, великолепно твое цветение и наивны тайны. Пройдет два десятка лет, и все усилия парфюмерии и косметики не вернут чуда.
Второго сентября Миша ворвался в столовую, где завтракала Тася. В его руке трепетала газета.
— В оперном театре стреляли! Смертельно ранен эсером Богровым Петр Аркадьевич Столыпин — министр внутренних дел и председатель Совета министров, член Государственного совета. — Михаил бросил на стол скомканную газету. — Это плохой знак.
Тася знала, что политика — удел мужчин, а женщинам подобает разделять взгляды мужа.
— Это просто ужас какой-то! Убить в театре! Там же были люди! — Она про себя возблагодарила Бога, что роковой для министра вечер они провели дома.
Поделиться книгой: