Булгаков и Лаппа

— А я жалею, что не был там! Я жалею, что не нашелся человек, сумевший остановить убийцу! Это же страшно, Тася. Мне страшно за наше будущее. За будущее России!

— Вероятно, назначат другого, — робко заметила Тася.

— Другого?! И что будет делать другой? Может, революцию? — Михаил подошел к окну и распахнул створки, словно ожидал увидеть внизу толпу митингующих. Но только точильщик повизгивал в конце переулка искрометным колесом.

— Черт-те что делается в государстве! А какие были надежды! Аграрные реформы, преобразования в экономической и социальной сфере! Столыпин разработал целую программу. И осуществил бы!

— Почему эти мерзавцы убивают самых достойных людей? — возмутилась Тася с преувеличенной печалью. Все это, называемое «политической ареной», мало ее трогало.

— Потому что у них задача — разрушить государство. Пять лет назад социалисты, революционеры взорвали дачу Столыпина на Аптекарском острове. Погибли сами террористы и невинные посетители. А теперь… И никому дела нет!

— Надеюсь, в твои планы не входит намерение заниматься политикой? — вопросительно взглянула в разгоряченное лицо Михаила Тася.

Миша посмотрел на нее как-то странно и ничего не ответил.

Она снова уехала. Саша Гдешинский изо всех сил удерживал на платформе рвущегося броситься за поездом Михаила. И понял: хана университету, не пойдет учеба у этого сумасшедшего.

15

На Рождество 1911 года Михаил приехал в Саратов. Лаппа-Давидовичи киевского кавалера ждали и приняли радушно. Был праздничный стол и даже танцы. Но ничего похожего на Рождественские празднества в доме Булгаковых, полных веселой возни, представлений, розыгрышей, здесь не было. Не было и елки с ее привычным с детства хвойным волшебством. Но влюбленные этого даже не заметили. Миша пропадал в спальне Таси, никто не смел их тревожить, а что еще можно пожелать?

Отец Таси — Николай Николаевич — играл с будущим зятем в шахматы и беседовал о политике. Было ясно, что дело идет к свадьбе.

Рыжий сеттер красиво лежал на узорчатых коврах, попыхивала трубка управляющего казенной палаты. Комната с мебелью красного дерева казалась очень уютной.

— Слушай, Таська! — Михаил обнял ее на удобной кровати, уставился в лепной потолок. — У нас непременно будут ковры. И собака, и куча детей. Но это потом, а сейчас — гениальная идея! Завтра ты объявляешь родителям, что летом поступаешь на Высшие женские курсы в Киеве! На отделение филологии! Это так солидно: супруга доктора Булгакова — знаток словесности! Курсы платные, но твои потянут.

Весной 1912 года Татьяна Николаевна Лаппа подала документы для поступления на киевские курсы. А двадцатого августа Михаил поехал в Саратов и вернулся в Киев вместе с Тасей. Уловка удалась — теперь она студентка и разлучаться не надо! Тася сняла комнату с отдельным входом на Рейтер-ской улице, и они зажили почти по-семейному.

Михаил, окрыленный присутствием возлюбленной, серьезно взялся за учебу спеша наверстать упущенное за два года. Его отвращали лишь лекции в анатомическом театре, но лабораторные занятия с участием исследований с помощью микроскопа вызывали горячий интерес. Из Саратова поступало ежемесячное содержание Тасе в размере пятидесяти рублей — деньги немалые.

Но никто из них двоих не чах над учебниками. Тасю занятия на женских курсах интересовали лишь как формальный предлог не покидать Киев. Миша, обладавший уникальной памятью, схватывал материал быстро и мог позволить себе роскошь развлечений.

Когда поляк Голомбек открыл бильярдный зал с восемью столами, Булгаков увлекся игрой. Он с друзьями проводил у Голомбека все свободное время и отдыхал после партий в находившейся рядом пивной. Отсидев занятия на курсах, Тася спешила в бильярдную, дабы следить за боями Михаила.

Зимой они часто ходили в Купеческий сад покататься на «американских горках». Бешеная езда на крошечных санках по ледяному желобу, обрывы и взлеты, замирание под ложечкой и ощущение крепко прильнувшего тела Таси, чувство полета и полной радости бытия навсегда запомнилось Булгакову.

Пролетев по сумасшедшим виражам, они направлялись «пировать». В кафе «Пингвин» Тася награждалась порцией любимого «гарнированного» мороженого. На огромном блюде вокруг сливочного холма лежали ломтики фруктов и ягоды.

— Как тебе нравится, в феврале свежая клубника! И ананасы. Это из теплиц Вележского, там, за холмами. — Михаил поддел на ложечку янтарный ломтик и поднес к губам Таси. Но губы не открылись. Сморщившись, она выскочила из-за стола и устремилась в дамскую комнату.

Вернулась бледная и виноватая. Михаил ничего не спрашивал, он давно понял, в чем дело, но боялся признаться в случившемся даже самому себе.

— Миша… Мишенька… — лепетала она побелевшими губами, — я не знаю… все время собираюсь сказать, но не знаю как…

— Что-то случилось? Тебя стошнило? Жара нет? — Он прижал ладонь к ее лбу. — Может, отравилась чем-то? Вчера ела на улице эти поганые пирожки! Говорил же тебе!

— Я не отравилась, это совсем другое… — Тася разрыдалась.

Она была беременна. Оба совершенно не ожидали этого. В полноте их бытия не предусматривался некто третий, а мысли о продолжении рода были далеки, как и мечты о солидном доме, путешествиях — о некой иной взрослой реальности. Кроме того, Тася не представляла, как можно рожать невенчанными, и вообще, она так боялась потерять эту жизнь, такую, как она теперь складывалась.

Вдвоем, сердце к сердцу, душа к душе. И зачем, зачем эта неожиданная проблема?

Михаил нашел самого дорогого в городе гинеколога. Осмотрев пациентку, доктор заверил, что у нее здоровый организм и опасаться плохих последствий можно лишь в крайнем случае. Только Миша, как будущий врач, понимал, что риск лишиться возможности иметь детей после первого аборта довольно велик. Но он не стал пугать Тасю, отправившуюся на операцию с героической стойкостью. Все прошло благополучно. Гроза миновала. И Варваре Михайловне теперь не стыдно заикаться о свадьбе — не с животом идти под венец.

…Тася лежала бледненькая и все еще с отвращением вспоминала тот ломтик ананаса с мороженым, что поднес к ее губам Миша.

— Что-то болит? — Михаил пристально вгляделся в ее лицо.

— Просто немного грустно.

— Э, милая моя, да тебе надо взбодриться. Смотри. — Миша показал пакетик с белым порошком. — Это кокаин. В медицине используется как обезболивающий препарат. Кроме того, говорят, поднимает тонус. Его вдыхают через трубочку, сделав вот такую дорожку. У нас на курсе все пробовали. Врач должен на себе испытать лекарство. Ну, я рискую! — Он разделил порошок на четыре дорожки и вдохнул одну, потом другую и передал стеклышко с оставшимся порошком Тасе. Она повторила процедуру.

Ночью Тасю тошнило, утром она сказала:

— Пожалуйста, очень тебя прошу, не пробуй больше эту мерзость. Мне было так гадко. И вообще, мы же знаем, какая участь ждет кокаинистов. Это опасно, Миша.

— Один раз не считается. Медицинский опыт — и все! А я сразу уснул, видел чудесные сны. Но совершенно не испытываю желания повторить опыт. — Он сел на кровать и поцеловал Тасину руку — Прости, радость моя. Прости и забудь. У нас будет много детей, а вот кокаина — никогда!

Он не рассказал Тасе, какой ужас испытал на рассвете, когда она, измученная, наконец уснула. Михаил вскочил в холодном поту, разрывая на груди рубашку. Огромный скользкий змий с огненными глазами обвил его жесткими кольцами, не давая вдохнуть. Свистел и шипел, стискивая шею… «Наркотическая галлюцинация… — понял он, с трудом освобождаясь от липкого страха. — Больше никогда!»

16

Варвара Михайловна догадывалась о беременности Таси — именно этого она и боялась.

Она видела, как в последнее время бережно и тревожно Миша опекал Тасю, она заметила, что куда-то «пропали», как сказала Тася, присланные из Саратова деньги на проживание. Выходит, Тася сделала аборт и, может быть… может быть, теперь стремление к свадьбе ослабло?

Но не тут-то было. Михаил поставил вопрос ребром: если мать против их брака, они поженятся без всякого родственного благословения. После долгих обсуждений и беседы с отцом Александром венчание назначили на апрель.

Мартовское солнце плавило залежавшийся во дворах грязный снег, вниз по улицам, к разлившемуся Днепру, бежали быстрые ручьи.

Софья Николаевна отправилась с визитом к своей приятельнице Варе Булгаковой, хворавшей больше недели. Рассчитав время, чтобы никого лишнего в доме не было, и прихватив соблазнительный тортик в кондитерской у Глиэра, она задумчиво шла по Андреевскому спуску После смерти мужа Софья Николаевна еще глубже погрузилась в жизнь Фре-белевского общества и стала особо трепетно относиться к проблемам подруги, с которой сблизилась теперь еще и общим вдовством. Предстоял разговор по душам, требующий максимума деликатности.

Все споры и ссоры между старшими родственниками с обеих сторон утихли, как только был назначен день венчания. Но напряжение висело в воздухе.

— Милая моя! Варюша! — Софья Николаевна бросилась на шею Варваре Михайловне, даже не сняв беличьей шубки. — Милая! Знаю, как ты намучилась!

— И не говори, Сонюшка! Жуткую зиму пережила. — Варвара Михайловна проводила подругу в гостиную. На столе стоял лаково-черный с золотом Zinger, зажав лапкой отстроченное простынное полотно. Стопка готового белья лежала в кресле. — Вот белье шью, а Глаша метит. Мы ж не буржуа, лишних денег нет. Все вообще будет скромно. — Варвара Михайловна убрала шитье, набросила на стол голубую скатерть с бахромой и крикнула на кухню: — Глаша, согрей самовар и сделай нам чай!

— Никаких хлопот, умоляю! — Соня поставила в центр стола красивую коробку и развязала ленты: — Торт ореховый с вишневым суфле «Полонез». От Глиэра. Совершенно свеженький. И перестань хлопотать, садись, рассказывай… — Софья Николаевна расправила нарядный гипюровый воротник нового шерстяного платья и воздержалась от комментариев по поводу внешности Вари: уж очень бледной и увядшей выглядела эта прежде моложавая, смешливая женщина.

— Совсем себя забросила, — вздохнула Варвара, заправляя зауши выбившиеся пряди. — Замучилась.

Пережила жуткую зиму. — Она задумчиво ковыряла ложкой кусок торта. — Миша совершенно измочалил меня. В результате я должна предоставить ему возможность пережить все последствия своего безумного шага. Дела, как ты понимаешь, обстоят так, что все равно они обвенчаются, только со скандалом и разрывом с родными. Пошла к отцу Александру, поговорила с ним откровенно, и он сказал, что лучше, конечно, повенчать их, что Бог устроит все к лучшему. Надо надеяться.

— Варечка, ну как же без надежды? — Соня положила себе второй кусок торта. — Подсластим наши горести!

— Ах, если бы я могла надеяться на хорошую будущность этого брака! Только я, к сожалению, никаких данных с обеих сторон к каким бы то ни было надеждам не вижу. И это приводит меня в ужас.

— Варюша, мне кажется, ты слишком преувеличиваешь опасности этого брака. Тася славная девочка, и она обожает Михаила.

— Девочка! В том-то и дело. Девочка и мальчик! Мой сын незаурядный человек, и жена должна быть под стать ему. Да, это формально не мезальянс, Татьяна из хорошей семьи. Но что такое она сама? Что такое она рядом с Михаилом? Она даже не умеет быть интересной в обществе! Не умеет себя подать!

— Но твоей ребятне она нравится.

— Что они понимают, дети! Мишу все обожают и хотят, чтобы он своего добился. В сущности, Тася совсем неплохая девочка… — Лицо Варвары выразило отчаяние — она измучилась двойственностью своих чувств. — Хорошая, хорошая ваша Тася, но не для Миши.

— Конечно же, Татьяна менее развита, чем Михаил. Но кто бы не поблек рядом с ним? К счастью, она так легко поддается влиянию Михаила. И очень скоро, пройдя его шкоту, станет совсем иной! — ворковала Соня.

— И это ужасно! Ужасно, что жена будет полностью под пятой Миши! Миша любит пофорсить, и Татьяна за ним. Все деньги, которые ей присылают на жизнь и учебу, они тут же спускают в ресторанах. А последний рубль идет на лихача. Потом месяц ходят ко мне обедать. Транжиры, и никакого чувства ответственности. Недавно Тася явилась в такой шляпке от мадам Анжу!.. Мне и не снилось. Подарок Миши! А на какие деньги? — Варвара высморкалась в скомканный платочек.

— Это верно, серьезности у них нет никакой, зато любви, — хоть отбавляй. Какое-то взаимное упоение. Безумие прямо! Понимаю еще, в начале романа. Но ведь уже три с половиной года прошло, а их отношения никак нельзя назвать мимолетным увлечением.

— Но ты же знаешь, Соня, сейчас такое время, что женщина должна стремиться быть полезной обществу, приобрести профессию. Столько возможностей применить себя. Эту же особу совершенно ничего не интересует!

— Но она учится на историко-филологических курсах!

— Сплошная видимость. Кое-как посещает, а может быть, уже бросила. Ее единственное желание — быть рядом с Михаилом. Больше ничего не нужно.

— Вот и отлично, Варя! Кто из нас не мечтал о такой любви, — улыбнулась Соня, показав крупные зубы с золотыми пломбами. — Естественно, в каждом браке есть доля компромисса. И уж такой пристальной критики, думаю, ни одна пара не выдержит.

— То же самое сказал отец Александр, и мне стало легче после разговора с ним. Потом Миша был у него, и он, конечно, старался обратить Мишино внимание на всю серьезность этого шага. Но с Миши все как с гуся вода. Теперь ему надо хлопотать о всяких бумагах, засчитывающих его переход на третий курс, а там… Пусть венчаются. — Варя смиренно вздохнула. — Свадьба будет, конечно, самая скромная и тихая. Я посоветовала Мише и Тасе написать в Саратов с просьбой о позволении венчаться. А то ведь сами не догадались бы! Вчера они такое письмо послали.

Обе женщины замолчали, ощутив какую-то грусть. Вот они тут анализируют и продумывают каждый шаг молодых, чего-то опасаются, о чем-то волнуются, планируют, а судьба возьмет и распорядится по-своему. Все вывернет наизнанку, и не поймешь, где правые, а где виноватые. «Безумная любовь» — что способна вынести она на своих эфемерных крыльях?

17

Старшее поколение считало этот брак безумием, опасаясь легкомысленности юной пары. Молодежь же, настроенная романтически, с радостью ждала свадьбу, свершающуюся без всяких расчетов и компромиссов по необычайно сильной любви. В качестве сюрприза они даже хотели заказать шуточную пьесу «Таську замуж выдают».

Но накануне свадьбы Миша выдал собственное сочинение «С миру по нитке — влюбленным шиш», высмеивая заварившуюся вокруг свадьбы кутерьму. В пьесе действовал хор «доброжелателей» — пожилых родственников с обеих сторон, которому противостоял хор «доброжелателей молодых».

«Где же будут спать молодые?» — спрашивала «добрая бабушка». «В ванной комнате, — отвечали ей. — Миша в ванне. А Тася в раковине».

Родные прислали Тасе сто рублей на свадебный туалет, но она наотрез отказалась и от фаты, и от платья. Деньги были незамедлительно потрачены на ужин с друзьями в модном ресторане.

Прибыв в Киев накануне венчания, мать Таси, Евгения Викторовна, осмотрела гардероб дочери и пришла в ужас. Худо-бедно, для такого случая могла сойти имевшаяся светлая полотняная юбка в складку. Спешно была приобретена нарядная блузка и белые туфли.

Но разве таким должно было быть это событие?

Конечно же, в отношении свадебной церемонии тон задавал Миша. Во-первых, он не хотел устраивать празднество по поводу столь вымученного брака, во-вторых, учитывал скромные средства своего семейства и, наконец, испытывал отвращение к показухе свадебных церемоний. Естественно, и Тася, отбросив так желанные всякой девушке мечты о свадебных нарядах и торжествах, искренне поддержала аскетичный настрой. Честно говоря, в меру праздничный.

Молодым преподнесли в качестве благословения красивые образа Божьей Матери, заказали под руководством Варвары Михайловны именные обручальные кольца в лучшей ювелирной мастерской города. Перед свадьбой оба постились, причащались и исповедовались, старательно соблюдая требования церковного ритуала и пожелания Варвары Михайловны.

Венчание состоялось в церкви Николы Доброго двадцать шестого апреля 1913 года в присутствии родных жениха и невесты и самых близких друзей — Бориса Богданова, Гдешинских. Варвара Михайловна все же разболелась — год нервотрепки истощил ее силы. Она мужественно поднялась с постели, чтобы проводить молодых к венцу. А в церкви присутствовать не смогла, да и к лучшему: Миша и Тася под венцом хохотали до колик. Общая торжественность и напряжение службы заразили Михаила смешинкой. Глянув на него — с прилизанными во лосами и свечой в руке, давящегося едва сдерживаемым смехом, Тася удержаться не смогла — прыснула, зажав рот ладонью. И пошло! Чем сильнее старались брачующиеся сохранить подобающие моменту вдохновенные мины, тем больше их одолевал смех.

Садясь после церемонии в специально нанятую карету, Михаил шепнул:

— Жена моя, ты заметила — опять май!

— Почти май. Пять дней не дотянули, муж мой.

— Ерунда! Наш май будет всегда. — И он, завернув крахмальный манжет, показал на Тасину браслетку: — Талисман не подведет!

С тех пор в самые ответственные моменты Михаил надевал золотую Тасину браслетку с выгравированными на брелочке у замка буквами «ТН».

Дома родственники и друзья встретили новобрачных цветами, хлебом-солью, выпили донского шампанского и стали читать телеграммы, которых с обеих сторон оказалось штук пятнадцать. Потом пошли пить чай.

Едва выдержав церемонию, Варвара Михайловна удалилась в спальню. Температура поднялась до тридцати девяти, и три следующих дня она пролежала в постели.

В квартире на Рейторской улице, где поселились новобрачные, не спали до утра: молодежь догуливала свадьбу самостоятельно. А следующие три дня новобрачные провели вдвоем, не выходя из дома. «Медовые» три дня.

На лето переехали в Бучу, а с сентября поселились у Ивана Павловича Воскресенского, у которого как раз оказалась свободная комната, причем с отдельным входом.

К сожалению Таси, пикники на островке прекратились. Случилось это после странного случая.

Михаил ушел прогуляться по берегу и вскоре выскочил на поляну, где грелась на солнышке после купания Тася. Сел рядом на траву, спрятал в ладонях лицо. Руки его дрожали, и кожа на щеках между загорелыми пальцами казалась мертвенно-белой.

— Что-то случилось? — испугалась Тася.

Он только мотнул головой и продолжал сидеть не двигаясь. Потом вскочил и стал торопливо, кое-как засовывать в сумку скомканные вещи.

— Одевайся скорей! — произнес сквозь зубы зловещим шепотом.

Его испуг передался Тасе. Быстро собравшись, они вернулись к лодке и вскоре были на пристани. Михаил греб так неистово, словно боялся погони. На вопросы Таси не отвечал.

Лишь дома, на следующее утро, под лучами падающего сквозь легкие занавески солнца, сказал:

— Там был змей. Я видел его. Огромный, он посмотрел мне в глаза… — Михаил содрогнулся, вскочил с постели и распахнул окно в яркий летний сад. — Глупости, не слушай меня. Уж, должно быть.

— А, ерунда! Их бояться нечего. Да ты же вообще герой — ничегошеньки не боишься!

Михаил подошел к ней, пристально посмотрел в глаза и нахмурился. Мрачным ходил целый день, на эту тему больше с Тасей никогда не говорил. Она впервые удивилась тому, как мало знает о детстве Михаила, будто он никогда и не был маленьким.

Став законным мужем Таси, Миша успокоился и теперь не пропускал ни одного занятия. Каждый день ходил в новую общественную библиотеку на Крещатике у Купеческого сада, штудировал толстенные медицинские фолианты. Тася сидела рядом, зачитываясь Гоголем, Салтыковым-Щедриным, Мопассаном. Дома ночами Михаил часто писал что-то при свече.

— Тебе это неинтересно — слишком страшное, — отвечал он на ее расспросы и прятал листки. Тася видела надпись в начале первого листка, видимо, название. И вправду страшное — «Огненный змий».

Они часто ходили в кафе на улице Фундуклеевской, в ресторан «Ратус», завели домашние субботы, на которых отчаянно «винтили», — играли в винт с ближайшими друзьями.

Через полгода Тася окончательно забросила учебу — не хватало денег на оплату курсов. Все, что присылали из дома, тут же тратилось — на развлечения, на лихачей. Тася приобретала продукты в хороших магазинах, а когда деньги кончались — супруги обедали в студенческой столовой или ели приготовленные Тасей на спиртовке бифштексы — больше молодая жена ничего не умела. Миша зачастил в библиотеку при духовной семинарии. Что он там читал, Тася не знала. Не знала, куда исчезает порой часа на два, а то и на вечер. Загадка мучила ее, и однажды, крадясь, как опытный сыщик, по тенистым переулкам, она проследила за мужем до самых дверей знакомого павильона. Это был вход в панораму «Голгофа». Купила билет, вошла и тихо стала рядом. Лицо Михаила, чуть озаренное отсветом далекого распятия, было сосредоточенным, отсутствующим. Она легонько тронула его за руку. Михаил вздрогнул, посмотрел на жену туманным взглядом, словно и в самом деле вернулся из знойной пустыни у библейской горы.

Они вышли на улицу и направились домой. Михаил молчал.

— О чем ты думаешь?

— Об Иуде. С ним не так все просто… В Новом Завете приводятся два различных рассказа о конце, постигшем Иуду. Согласно первому Иуда в порыве раскаяния попытался возвратить тридцать сребреников первосвященникам. Когда же те отказались их взять, Иуда, «бросив сребреники в храме», пошел и удавился. На эти деньги первосвященники купили землю горшечника, чтобы устроить там кладбище для чужеземцев. А вот по другой версии Иуда сам купил на неправедные деньги землю, «и, когда низринулся, расселось чрево его и выпали все внутренности его». По обеим версиям эта земля получила название «земля крови».

— В любом случае его постигло наказание за предательство.