Помоги проекту - поделись книгой:
— Настолько. — Тася упорно смотрела на свои колени. — Завтра Миша познакомит меня с Варварой Михайловной. Она поймет.
— Ой, милая, только не торопись! — явно испугалась тетя Соня, спешно осмысливая скандальную информацию. Как поступить? Скрыть, отправить дурочку домой? Или пустить дело на самотек?.. Нет, Варя не поймет. Варя будет шокирована!
— Почему она должна быть против меня?
— Не против тебя конкретно… Против ситуации, согласись, нелепой. Михаил приличный, конечно же, молодой человек, но… он еще даже не окончил гимназию. Он молод! И для профессии, и для… для серьезных отношений с приличными девушками. Подумай сама, каким и когда он будет врачом, если столько времени будет посвящать своим увлечениям? Подумай о себе! Как легко ты поддаешься соблазнам?
— Он будет хорошим врачом. Он не соблазн, а я не увлечение. — Тася смотрела упрямо. — Это настоящая и вечная любовь.
— Господи! — Софья Николаевна трагически заломила руки. — В шестнадцать лет «вечная любовь»! Конечно, я понимаю — Ромео и Джульетта и всякое такое!.. Но это же театр, детка! А у нас обыкновенная жизнь, и в этой жизни существуют свои понятия о приличиях! — Задушив в бронзовой пепельнице, изображающей лягушку на капустном листе, окурок, Софья Николаевна вскочила и заходила по комнате. — Как же я виновата перед Варей! Ведь вы познакомились в моем доме! Несчастная мать! Отлично ее понимаю! Старший сын увлекся, увлекся как-то… — она пожала плечами: — Как-то неистово, дико! Чего доброго, забросит учебу… А подавал такие надежды!
— Раньше или позже мы все равно нашли бы друг друга. — Потемневший взгляд Таси и нахмуренные брови означали оборону. — Нам все равно, пусть все будут против. Не буду жить без Миши. Это невозможно.
— Что значит «невозможно»? Ультиматум? Татьяна, ты в своем уме? Я вовсе не злодейка, разбивающая молодые сердца, но гимназисты не женятся! В нашем кругу мужчина должен получить образование, занять положение в обществе, чтобы суметь обеспечит семью, и тогда уже тащить девушку под венец!
— Тетя, пойми, мы не можем жить отдельно. Совсем. — В глазах Таси сверкнули и покатились по щекам слезы.
— Инстинкты разбушевались, вот в чем дело, дорогая моя! Думаешь, я не понимаю?! И слезы тут не помогут. — Она провела пальцем по столешнице красного дерева, проверяя пыль. — Да-да — инстинкты! Цивилизованный, а тем более интеллигентный человек должен уметь управлять животными инстинктами.
— Они не животные. Они человеческие! Да, человеческие! И не надо нам вашего разрешения! — Тася вылетела из комнаты. В передней хлопнула дверь.
«Однако! Могу вообразить, что будет у Булгаковых. Даже у меня голова трещит. Надо немедленно принять пирамидон. И заставить Глашку повнимательней вытирать пыль!»
8
— Тася, ты ела что-нибудь? Вид замученный какой-то. — Он притянул ее за руки, тревожно вгляделся в глаза. Они встретились в сквере на Владимирской горке. Миша успешно сдал последний экзамен, Тася все еще была под впечатлением разговора с тетей Соней. А главное — у нее разболелась голова. Приступы мигрени мучили Тасю с детства.
— Я не хочу есть. Только… — Она колебалась, рассказать ли Мише о своем разговоре, и решила отложить на потом. — Только настроение печальное. Скажи, Мишенька, мы ведь не расстанемся? — Подбородок задрожал, и она с трудом сдержала слезы. — Даже если все будут против нас?
— Ты совершенно глупая девчонка, если можешь сомневаться в этом. — Он поцеловал ее и, отстранив, оглядел с головы до ног. — Самое страшное на свете — это трусость и предательство.
Одежда Таси выглядела буднично: коричневая узкая юбка до щиколоток, блузка в бежевую полосу. И коса скручена низко на затылке — просто, по-домашнему.
— Знаешь, ты сейчас похожа на послушницу. Бледная и печальная… И это очень кстати. Сегодня я хочу показать тебе что-то важное. Видишь вон то круглое здание неподалеку от Александровского костела? Давай руку, пошли, и пока ни о чем не спрашивай, мне важно первое впечатление.
В круглом павильоне было прохладно и тихо. Тася осмотрелась и обмерла: они стояли среди раскаленных песков перед поднимающейся к предгрозовому небу Голгофой. У горизонта в прозрачной дымке виднелись белые стены и башни Иерусалима, впереди, как бы продолжая картину, лежали в песке остатки бедуинской кибитки, валялись какие-то черепки, разбитые кувшины, под иссохшей пальмой виднелись верблюжьи и ослиные скелеты, на которых сидели вороны и орлы-стервятники.
А вдали, тоже словно в дымке, стояли три креста с распятыми телами — Христа и двух разбойников. Падающий сверху свет окутывал худое окровавленное тело Христа мягким ореолом, приковывая к нему взгляд. С горы спускалась извилистая каменистая дорога, а на ней застыла сгорбленная фигура.
— Иуда! — шепнул Михаил. — Когда я попал сюда первый раз — мне было лет восемь. Отец привел меня и рассказал библейскую историю казни Христа. Я долго жил этим впечатлением.
— Мне тоже как-то жутко… — тихо промолвила Тася. — Кажется, что казнь настоящая и мы в самом деле стоим в той, древней толпе.
— Здесь я бы поместил еще Левия Матвея и прокуратора Иудеи Понтия Пилата… Не спрашивай, потом объясню. — Михаил впал в задумчивость, и, когда они вышли на свет летнего дня, на его лице все еще горели отблески зарниц далекой иерусалимской грозы и какой-то важной, целиком завладевшей им мысли.
— Пилат должен быть непременно… Могучий, непобедимый Пилат — он попал в западню, разрешив казнь пророка. И знает уже, что до скончания веков будет нести клеймо убийцы. Такой… такой великолепный и жалкий. Маленькие злые глаза, в которых поражение и боль…
— Мы придем сюда еще? — Тася тронула его за руку.
— Да, Тася, много раз…
Они шли тенистыми переулками, пронизанными вечерними лучами. Изломанное солнце играло в распахнутых окнах домов, заливало яркими красками цветники за оградами. Шипели шланги в огородах, пахло укропом и скошенной травой.
— О чем ты думаешь, Миша? — решилась нарушить молчание Тася.
— Об этом вечере и том страшном дне… обо всем…
— Я читала о Киевской панораме, но даже не могла представить… что это так… так… Ну будто я побывала там, у Голгофы…
— На всех действует сильно. Панорама открылась в тысяча девятьсот втором году. Живописное полотно расположено по кругу. Размеры громадные — высота тринадцать метров и длина девяносто четыре. Его написали три художника для венской выставки тысяча восемьсот девяносто второго года. Над выделкой бутафории, чучел трудились отличные мастера, потому все и кажется живым. Вена была поражена. Но на выставке тогда случился пожар, и панорама пострадала. Ее реставрировали и перевезли сюда. Построили специальный круглый деревянный павильон диаметром больше тридцати метров. Представь, какая громада, если манеж цирка всегда не больше тринадцати метров. Народ повалил семьями, а гимназистов водили целыми классами. Я приходил много раз… И каждый раз печаль обрушивается снова, и какие-то мысли крутятся, крутятся… — Он посмотрел на Тасю и только теперь заметил, как тяжело прикрыты глаза веками и побледнели плотно сжатые губы. — Что с тобой?
— Не хотела говорить. Голова болит. У меня так часто бывает. Только одна половина прямо разламывается, и никакие лекарства не помогают.
— Мигрень!.. Бедная моя.
— Ничего, пройдет. Давай помолчим, ладно?
Тася написала письмо домой, рассказав, что познакомилась с интересным молодым человеком, которого, по сути, можно считать ее женихом. Очевидно, родители получили одновременно письмо и от тети Сони с соответствующими комментариями. Незамедлительно пришла телеграмма с распоряжением немедленно вернуться домой.
Кончался июль, и пара Миша — Тася стала совершенно неразлучной. Телеграмма из Саратова оказала действие внезапно разразившегося землетрясения. Мир влюбленных — бесконечно радостный и благостный — рушился, открывая устрашающую правду. Пришлось признаться себе, что мать Миши, скорее всего, не одобряет увлечения сына, что родители Таси призывают ее домой, дабы оторвать дочь от пагубного влияния «интересного молодого человека». А как расстаться? Жить врозь немыслимо. Но вот приобретены билеты, и однажды и впрямь дождливым, словно осенним, днем, Тася стояла за открытым окном того же вагона, в котором в мае прибыла в Киев. Тот же костюм, тот же проводник, та же сутолока вокзала. Но теперь в окропленное дождем окно смотрела не испуганная гимназистка, а юная женщина, переполненная любовью и горем разлуки. На платформе с перекошенным, как от зубной боли, лицом застыл Миша — мокрые вихры, потемневшая от воды синяя фуфайка, отчаяние в посветлевших глазах. Последние минуты перед отправлением подобны ожиданию выстрела. Приговоренные к разлуке, они окаменели, даже не решив вопроса — как жить врозь и возможно ли?
Колокол возвестил отправление. Состав дрогнул.
Тася не плакала — положила на стекло ладони, беззвучно проговорила:
— Май кончился.
— Нет. Он будет всегда! — хрипло прокричал Михаил и распластал свои ладони поверх ее, отделенных мокрым стеклом.
Прошел по вагону кадыкастый проводник, тряся звонком и предупреждая об отправке. Поезд замер на секунду и мягко пошел, набирая скорость. Михаил не побежал за вагоном, пропал в толпе.
Тася закрыла глаза и, чтобы как-то удержать себя от мучительного желания взвыть во весь голос, принялась мысленно строчить первое письмо: «Наш май будет всегда… Всегда, любимый…»
Михаил тупо смотрел на мелькающие вагоны. Проплыл мимо тамбур последнего с железнодорожником, держащим флажок. Михаил сорвался с места и отчаянным рывком догнал вагон. Подножка была поднята. Проводник с ужасом смотрел на парня, пытавшегося вскарабкаться на металлическую ступеньку, на его руку со вздувшимися жилами, вцепившуюся в поручень. И бубнил как заведенный: «Не велено! Не велено на ходу садиться…»
Парень не удержался, упал на перрон. Остался лежать, подставив дождю вздрагивающую от рыданий спину.
9
Дома Тасю ждал серьезный разговор. Родители были убеждены, что мысли о браке с юношей, едва поступившим в университет, недопустимы, какими бы достоинствами ни обладал «жених». У семнадцатилетнего студента, сына вдовы с очевидностью не могло быть средств к самостоятельному существованию и обеспечению собственного семейства. Разумеется, родители Таси небедны и не заставят их голодать, но сколь унизительно должно быть для мужчины существование за счет средств жены. Да и как объяснить помешавшейся на своих чувствах девушке, что такого рода пылкие юношеские влюбленности имеют свойство столь же быстро угасать, как и вспыхивать. Как всегда в таких случаях, помогала надежда: «время лечит», «время покажет».
Увы, время шло, показывая нарастающее неблагополучие.
Тася кое-как дотягивала последний класс гимназии. Михаил жил в полусне, забыв об университете. Все время он отдавал мечтаниям и сочинению писем в Саратов — это было необходимо как воздух. Тася обещала приехать на Рождество, он считал дни и, как в детстве, ставил в календаре на прожитых днях крестики. Скорее — жирные, черные кресты, яростно вычеркивая эти ненужные дни из своей жизни. Только бы дотерпеть, только бы хватило сил, Тася приедет, и больше он ее не отпустит. Мама поймет, мама не станет препятствовать их любви.
Варвара Михайловна Булгакова тяжело переживала случившуюся с сыном беду Беду — иначе она это и назвать не могла. Как бы ни хороша была саратовская девица, но появилась она в Мишиной жизни совершенно не вовремя, разрушив надежды на Мишину будущность. Он был похож на помешанного, не слышал ничего, что говорила ему мать. Попытки объясниться с сыном она оставила после первого же разговора.
— Михаил, прости, что я вмешиваюсь, но ты совершенно не в себе. Университет забросил. Как будто тебя приворожила эта саратовская девица. Ты способен выслушать мое мнение по поводу твоей… пассии? Извини, но я знаю твою влюбчивость. Многое зависит от поведения девушки. И если она хорошо воспитана, то не позволит… Не позволит юноше совершить необдуманный поступок. А эта особа…
У Михаила побелели пальцы, впившиеся в подлокотник кресла.
— Мама, если вы еще раз недоброжелательно отзоветесь о Татьяне Николаевне, я уйду из дома. Прошу вас, поберегите свое и мое сердце.
Не слова и не тон сына обдали Варвару Михайловну ледяной волной. Его взгляд. Никогда прежде она не видела у него таких глаз — глаз глубоко страдающего и отчаявшегося человека.
«Да он и в самом деле обезумел! — подумала Булгакова, с ужасом глядя на образ Казанской Божьей Матери над теплящимися лампадками. — Исцели его от наваждения! Дай мне терпения и понимания, Пресвятая Дева!»
Варвара Михайловна зачастила к священнику отцу Александру Глаголеву в церковь Николы Доброго. Когда-то он был дружен с ее мужем, остался доверенным лицом и добрым другом и для нее.
В зеленом сумраке кабинета, затененном деревьями церковного парка, где запах старых книг и ладана смешивался с запахом осенней листвы, отец Александр внимательно слушал Варвару Михайловну, устремив на нее взгляд понимающий и добрый. Выслушав же, произнес:
— Господь милостив. Верно одно: уныния ни в коем случае допускать нельзя.
— Но ведь если с Мишей из-за нее случится что-то нехорошее, я никогда не прощу ей! — выплеснула боль Варвара Михайловна. Батюшка осенил ее крестным знамением:
— В терпении и прощении ваша материнская сила. Не забывайте об этом.
За две недели до Рождества Варвара Михайловна с детьми выехала в Орел к родной сестре, бездетной, тяжело захворавшей и умолявшей последний раз дать возможность взглянуть на племянников. Миша остался в Киеве. Он выходил из дома только для того, чтобы отправить очередное письмо в Саратов и, наверно, ничего бы не ел, если бы не Саша Гдешинский — верный друг, талантливый скрипач. Длинный, сутулый, с головой, склоненной к левому плечу то ли по привычке ощущать здесь, во впадине у шеи, поющее тело скрипки, то ли сгибавшейся под тяжестью могучей вьющейся шевелюры, он был отличным партнером во всех розыгрышах и затеях Михаила. То, что происходило с Михаилом после встречи с Тасей, обескураживало Сашу. Он тщетно пытался оживить в друге былую жизнерадостность, сыпал шутками и анекдотами. Михаил оживлялся лишь тогда, когда речь заходила о Тасе. Теперь он ждал ее к Рождеству, и планы на этот семейный праздник, обсуждение тактики сближения Таси с семьей занимали все его мысли. Осунувшийся, с заострившимся носом, отросшими светлыми вихрами, впалыми щеками, покрывшимися рыжеватой щетиной, он был похож на тяжелобольного. Семь месяцев без Таси, двести шестнадцать дней, похороненных под крестами забвения. Оставалась неделя.
Саша отпер своим ключом двери (а вдруг Миша спит?) и с сумкой, в которой находился теплый каравай и кружок колбасы, дивно пахнущей чесноком, вошел в квартиру Булгаковых. В комнатах было тихо. Явившаяся из-за кухонной занавески прислуга Глаша стряхнула снег и повесила в прихожей его пальто, шепнув:
— Самовар как раз готов. Чаю-то выпьете?
— Спасибо, с удовольствие м!
— Я накрою на стол?
— Разреши мне, милая Глаша, похозяйничать самому. Ты самовар тащи.
Саша налил в заварной чайник кипяток, нарезал каравай, разложил на тарелке кружочки колбасы и, довольный сервировкой, крикнул:
— Миш, чаек-с!
Прислушался, из комнаты Михаила не доносилось ни звука.
— Может, спят? — шепотом предположила Глаша. — Давно не выходили-с.
— Посмотрим. — Напевая бравурный мотив из «Свадьбы Фигаро», Саша вошел в комнату друга.
Михаил сидел за письменным столом, на белой тряпице перед ним лежал разобранный браунинг. Отцовское оружие было извлечено из потайного ящика между книжными полками. Рядом на столе лежал раскрытый том энциклопедии оружия с соответствующей картинкой.
— Новое увлечение? Бабочек забросили. Коллекционируем оружие? — присвистнул Саша.
— Стреляюсь, — коротко сообщил Михаил. Саша хмыкнул и запнулся — расхохотаться ли шутке? Но упорная злая решимость в тоне друга насторожила его.
— Погоди, что стряслось? — Саша сел рядом, обрушив стопку томов энциклопедии, стоявшую кое-как прямо на полу.
— Тася… — Миша повернул лицо, и Саша едва не съехидничал по привычке, что с такой физиономией провинциальные актеры играют сумасшествие Гамлета. Страшное лицо. С последним отчаянием.
— Тася… выходит замуж? — ужаснулся своей догадке Саша.
— Она не приедет на Рождество.
— Фу! — Саша мотнул курчавой копной, отгоняя страх. — Разумеется, неприятность. Но уверен, ваша великая любовь дотерпит до летних каникул! — Он с облегчением перевел дух и перешел к запланированному дурачеству: — А у меня волнения — Анюта Василенко на вечер пригласила. Представляешь меня на светском рауте? И я совершенно не представляю.
— Как, что, куда? Решительно теряюсь. Рождество! — гаркнул Михаил и саданул кулаком по столу. Вскочил, вцепился в воротник высокорослого скрипача и, глядя снизу вверх в обескураженное носатое лицо, раздельно, внятно, как для душевнобольного, сообщил: — Дело в том, что я не могу жить без нее! Не могу думать, дышать, смотреть! Я без нее труп!
— Это понятно… — примирительно согласился Саша, освобождаясь от хватки и устраиваясь на стуле, поджав привычно ногу. — Однако нельзя же прямо так! Что-то все же надо написать… ну последнее слово. Я уж не говорю про Варвару Михайловну, сестер и братьев… — Он поправил надорванный ворот рубашки. — Ты ставишь Тасю в трагическое положение — ты обрекаешь ее на пожизненную и совершенно непонятную для нее вину.
— Пусть так. Пусть все бред, не говори мне, что это не повод. Повод! Мое безумие сильнее меня… Боль невыносимая, здесь, в груди. Не могу больше.
— Ну а мне что прикажете делать? Пушку твою зарядить? Или сыграть что-либо соответствующее случаю… Вот жалость-то! Шел к тебе посоветоваться. Ты вникни: жуткая проблема — меня пригласила на праздник сама Ниночка Стрельцова! Мечта, дивная мечта!.. — Саша говорил и говорил, пытаясь своим водевильным сюжетом показать всю смехотворность затеи друга — Приобрел вот особые рекомендации для светских визитов. Весьма, я замечу, полезное сочинение. — Он достал из кармана специально прихваченную книжку. — Слушай, что пишут знатоки вопроса. «Визитный туалет должен отличаться простотой и изяществом. Элегантное, модное платье, изящный цилиндр, цветные, не слишком светлые перчатки и красивый зонтик — вот все, что нужно для визитов». Сущие пустяки, даже не мог предположить, как все просто. Будь другом, одолжи мне цилиндр и зонтик!
— Саша, — заговорил Михаил, и в каждом его слове ощущался скрежет зубов, — прошу тебя, как друга прошу — не мешай. В оружии ты ни черта не понимаешь, это и ежу понятно. Справлюсь сам. Уйди.
— Договорились. Я в столовой пока чайку хлебну. Мороз, знаешь ли, зверский. На столе калач тепленький и колбаска… Как закончишь сборку — кликни. Все же друг… был.
В столовой Саша сел за стол, шумно отхлебнул из синей с золотым ободком чашки и принялся читать громко, с выражением. Руки тряслись от волнения, и голос срывался, но он изо всех сил старался скрыть свои чувства, привычно валяя дурака.
— Продолжим. «Для визитов не надевают никогда — ты слышишь? — никогда не надевают платье только что от портного, потому' что новое платье очень стесняет». Святые слова — еще как стесняет! Как надену что-нибудь новенькое — бревно бревном. Умный человек пишет! Морис Леопаж. Видать знатока. А я как раз заказал шикарный костюм у Войцеховского. Дивная английская шерсть в рубчик. Думаю, если мне не подойдет, Мишка на свадьбу наденет. Ну портки малость подошьет, рукава засучит — и под венец.
Саша прислушался к происходящему в комнате Михаила. Там тишина.
— Нет, я так больше не могу! — швырнув книгу, Саша бросился туда.
— Пусть ты старше меня на три месяца, пусть ты умнее… Но ты идиот! Самый идиотский из всех кретинов!
— Уйди, ты смешон. — Михаил щелкнул затвором собранного браунинга.
— Ладно, черт с тобой, стреляйся. Но последнее желание — это святое! — Саша решительно подсел к письменному столу, вытащил листок из пачки письменной бумаги, обмакнул перо. — Значит, так: «Татьяне Николаевне Лаппа. Саратов. Молния. Срочно приезжайте Киев. Михаил стреляется». — Не дав Михаилу перехватить листок, Саша поднял его над головой: — Она имеет право решить. Или ты хочешь, чтобы бедняжка наложила на себя руки вслед за тобой? Шекспир, тудыть вашу мать!
В Саратове получили телеграмму с несколько иным текстом: «Телеграфируйте обманом приезд Таси. Миша стреляется». Тася дрожащей рукой протянула телеграмму отцу Тот криво улыбнулся, пробежав глазами синий бланк «молнии»:
— Глупые игры затеяла ты со своим «женихом». — Сложил листок и отправил его письмом в Киев сестре Соне с просьбой передать оную шутку подруге Варваре Булгаковой — матери истеричного мальчишки.
Тася заперлась в своей комнате. Она торопилась написать Мише ответную телеграмму. Телеграмма получалась длиннющая, как письмо. В ней были и клятвы, и заверения, что никто и ничто в мире не может разлучить их, что жизнь впереди и она будет чудесна, что такая любовь — единственная и вечная.
10
В мае 1909 года Михаил отправил документы для повторного обучения на первом курсе медицинского отделения Киевского университета. Тася же, едва завершив выпускной год, устремилась в Киев. К окончанию гимназии мать подарила ей браслетку, состоящую из золотых колечек, — мягкую, удобно сидящую на руке. На пластинке у замка покачивались выгравированные инициалы «ТН» — на счастье. Никто и не предполагал, сколь интересная судьба выпадет этой вещице.
Снова май. То же цветение, те же сады. Только любовь другая — она стала еще сильней и свободней. Влюбленные не собирались больше ничего скрывать. Михаил отвез Тасю в Бучу, где летом проживало все семейство, и они остались там. Тасе выделили комнату, в которую никто без стука не входил, но разговор о свадьбе старались не затевать.
Варвара Михайловна — статная, веселая, остроумная, прежде чем выйти замуж за магистра Киевской духовной академии Афанасия Ивановича Булгакова, проработала четыре года учительницей в Орловской гимназии. Воспитательство было в ее натуре, но не в жесткой и косной школярской форме, а в духе свободы и просветительства, которыми дышало время и которые проповедовал уважаемый ею Фребель. Семеро детей, старшим из которых был Михаил, учили языки, музицировали, пели, много читали, устраивали регулярные домашние театрализованные вечера — знаменитые нечетные субботы Булгаковых. На даче, выстроенной еще покойным мужем, царил стиль демократической простоты и интеллигентной веселости. Многие говорили, что в доме Булгаковых витает чеховский дух.
Все дети помогали друг другу и матери в обучении и ведении дома, старшие сыновья — Миша и гимназист Николай — подрабатывали репетиторством, дочки были приучены к хозяйству. Всю компанию — троих мальчиков, четверых девочек и молодую смешливую мать — голосистых, хорошеньких, образованных, объединяло настроение увлекательного творчества. Цветник, посаженный собственными руками, написание вместе с детьми скетчей, музицирование у открытого окна, беседа с каждым из отпрысков на важные темы — вот круг основных обязанностей уважающей себя матери. Горничная и кухарка, имевшиеся в каждой интеллигентной семье, освобождали хозяйку дома от бытовых проблем — закупки продуктов, готовки еды, стирки, уборки, растопки печей и колки дров…
Молодежь ждала Тасю и готова была принять всей душой, понимая, каким важным человеком является эта девушка для Михаила — авторитета и любимца всей семьи.
Поделиться книгой: