Я вам что, Пушкин? Том 1

— … меня просто недосып догнал наконец. Я режим сбил и восстановить его не могу до сих пор, да еще дел невпроворот навалилось, вот и не вывожу. Организм так сигналит, чтоб я немного притормозил, — развел я руками, — так что не надо врачей. Не люблю я их. Давайте лучше стихи почитаем. Только это, дайте мне, пожалуйста, листочек, мне свой стих переписать надо, он в телефоне.

Все четверо глядели на меня с разной степенью недоверия. А Саёри еще и с грустью. Наверняка считает себя виноватой в том, что я весь свой ресурс слил.

— Что ж, — произнесла Моника, перетасовывая стопку бумаг на столе, — если ты так считаешь, Гару, то ладно. Но если почувствуешь себя плохо, не терпи и не строй из себя героя, говори сразу, хорошо?

— Идет, — согласился я.

— Вот и славно. Пока я президент, никто в этом клубе не умрет.

Последнюю фразу Моника сопроводила такой загадочной улыбкой, что Мона Лиза потемнела бы от зависти в своем Лувре. Вот зараза, могла бы еще и подмигнуть, раз уж мы настолько толстыми намеками бросаемся.

— Это обнадеживает, Моника, — потянулся я за телефоном, — Нацуки, подай мне сумку, я забыл ее взять, а вставать тяжеловато.

— Я тебе носильщица, что ли? — вздернула коротышка нос, — встань да возьми.

— Передай сумку, ПОЖАЛУЙСТА, — попросил я таким слащавым тоном, что самому стало противно.

Она закатила глаза, но сумку все же передала. Я открыл заметки на телефоне, выдрал из школьной тетради лист и принялся переписывать пинк флойдовский текст. Эх, жаль, что в музыке я не силен. Какое-то время ходил на уроки вокала в одну небольшую студию в соседнем районе, но через три месяца занятий убедился, что мой отприродный голос годится только на то, чтоб кричать в супермаркете «Свободная касса!»

А то можно было бы записать песню, вывалить ее в местный ютуб и лутать просмотры с лайками. Обычным школотроном здесь жить не очень-то весело, а если стать подающей надежды звездочкой инди-попа?

Я задумался, покусывая ручку. Моника же вроде поет. И на рояле играет… хм… если артистом мне не стать, почему бы не сделаться продюсером? У нее все для успеха есть. Внешность, харизма, какой-никакой талант, по крайней мере, игра на это намекала…

— Гару, — кто-то коснулся моего плеча. Я оторвался от листа с недописанным текстом и увидел Юри. Она застенчиво нависала над моей партой, — хочешь прочесть мое стихотворение?

— Да, — согласился я, — присаживайся пока. Ща я закончу со своим и тоже тебе покажу.

Юри кивнула и села рядом, положив на столешницу блокнот. Сегодня она действительно принесла целую поэму. Ту самую, про енота. Этакое иносказательное описание селф-харма. Стоило мне подумать об этом, и в голове вспыхнуло изображение окровавленного клинка.

Мозг, пожалуйста, только не щас. Я не очень хорош в покерфэйсах.

— К-как тебе книга? Удалось вчера почитать? — поинтересовалась Юри.

Я задумался. Наверное, будет очень грубо сказать, что чтение — это последнее, что вчера меня занимало. Она точно расстроится.

— Очень жаль, — сказал я, — куча дел навалилась, я и домой только около полуночи пришел. Мотался по городу туда-сюда…

— Т-ты не думай, я не т-тороплю, — прервала Юри мое объяснение, — просто спрашиваю. Чтение не терпит спешки. Н-надеюсь, все дела завершились у…удачей.

Ну, я не дал одной твоей подруге покончить с собой, хотя она собиралась. Вроде как. А еще поцеловал другую аж дважды. Кажется, это может сойти за успех.

— Вроде того, — я разгладил лист со стихом и протянул его Юри, — прошу. Мнение самого взыскательного читателя меня интересует в первую очередь.

Поскольку Юри сидела рядом, я даже ощутил, как ее бросило в жар.

— Я…я… не так уж хорошо… многие разбираются…

— Не скромничай, — сказал я ободряюще, — я никого не знаю, кто так же здорово понимал бы в поэзии. В этой комнате уж точно.

После такого Юри стала напоминать растаявший на солнце рожок пломбира. Словно кто-то по недоразумению очеловечил его и запихнул в тесную школьную форму. Она согнулась над своим блокнотом и постаралась стать незаметной.

— Т-ты мне льстишь, Гару, право, — проговорила Юри еле слышно.

Надо бы перестать ее смущать таким образом, а не то бедняга еще до конца второго акта от разрыва сердца откинется, но ничего не могу с собой поделать. А вот с проблемой, которая сейчас одной большой вычурной метафорой описана в поэме про енота, что-то делать явно придется. Я, конечно, притворялся, что читаю, но смотрел больше не на слова, а на запястья Юри. Интересно, если снять с нее форму, найдутся ли пятна крови под блузкой?

(давай признаем, что ты хочешь снять с нее форму совсем по другой причине)

Не без этого, конечно. Но все же — а сегодня Юри уже резалась?

(ооо, после твоих комплиментов она непременно это сделает. чтобы справиться с эмоциями. вот увидишь. сейчас вы закончите обмен, и она свалит минут на пятнадцать под каким-нибудь благовидным предлогом)

— Гару, что-то н-не так? Тебе не нравится?

Ой, че-т я опять ушел в свои мысли и стормознул.

— Напротив, — отозвался я, — просто решил вчитаться несколько раз, чтоб уж точно ничего не упустить. Мне кажется, получилось прекрасно, Юри. На месте главреда любого поэтического журнала я бы за такого автора дрался. Этот образ енота… он очень подходит под всякие нездоровые увлечения, которым мы иногда поддаемся. Потому что они приносят облегчение или потому что люди считают, что это круто…

— Да, — согласилась она, — ты все верно понял. Иногда… иногда эти увлечения даже п-постыдны, но ты настолько привык, что в трудный час ничего другого в голову не идет. У тебя есть такие?

Ого. Это что-то новенькое. Не помню, чтоб главному персу приходилось о себе откровенничать. Наверное, потому что и откровенничать особенно не о чем.

— Не знаю даже, — развел я руками, — разве что игры могу назвать. Я часто в них зависаю, особенно на выходных, здорово помогает отвлечься.

(благодаря этому своему хобби я здесь и оказался)

— Значит, нет, — грустно улыбнулась Юри и поправила волосы, — что ж, теперь перейдем к твоей работе.

Текста там оказалось не в пример меньше. Но она все равно изучала ее тщательно и скрупулезно. Наверное, так какие-нибудь археологи впервые рассматривали иероглифы древних египтян. Некоторые строчки Юри даже еле слышно проговаривала. Осознанно или нет — понятия не имею. Я сидел и надеялся только, что мое умиление не так заметно.

— И-исключительная работа, Г-гару, — наконец повернулась Юри ко мне, — к-как ты так быстро научился? И обращение выстроил толково, и антитезы нетривиальные подобрал, и образы… образы очень яркие. Это превосходная поэзия. Молодец.

Ну, молодец, конечно, не я, а Роджер Уотерс с Дэвидом Гилмором, но Юри об этом знать совсем необязательно.

— Очень рад это слышать, — смутился я, — просто вспомнил, что ты вчера сказала… искать свою манеру и все такое. Я посидел сегодня утром перед школой, подумал хорошенько и вот что из этого вышло…

Юри выпрямилась и посмотрела на меня с упреком.

— Гару, тебе нужно б-больше заботиться о себе. Спать урывками н-нельзя, даже если цена этому — такие прекрасные стихи. Они не стоят твоего з-з-здоровья.

Как же мне захотелось ее обнять. Наверное, если бы в аудитории больше никого не было, я бы так и сделал. Ну не может живой человек быть… таким.

(помни про мистера Хайда с ножом)

В жопу мистера Хайда. Даже с этим жить можно. В конце концов, как-то, выражаясь языком зумеров, я ж ловил краш на личность Милины из Мортал Комбата.

— В любом случае, я о-очень рада, что смогла тебя… в-в-вдохновить, — закончила Юри и вернула мне листок. Я тоже протянул ей блокнот.

— Еще как… И, Юри… хотел тебе сказать…

— Д-да?

Надо как-то осторожно это сделать, чтоб не показаться криповым. Перепугать Юри проще, чем школьника на Майнкрафт подсадить.

— Если у тебя вдруг неожиданно придет… ну, тот трудный час, ты не обязана справляться с ним в одиночку. В случае чего я всегда тебя выслушаю. Не уверен, что подберу нужные слова, но уж ухо свободное найдется. В конце концов, учитывая, что сегодня вы не дали мне умереть, подавившись собственным языком, это будет правильно. Я тебе это как друг говорю и как товарищ по клубу. Енотам полезно поголодать — судя по видосам в интернете, они часто уж очень жирными вырастают.

Юри ненадолго замерла в недоумении, будто бы осмысливала мои слова, но потом ее лицо осветилось застенчивой улыбкой. Совсем не такой, как тот жадный оскал из сна.

— Б-благодарю тебя, — сказала она едва слышно и заторопилась, выбираясь из-за парты. Я выдохнул и размял пальцы. Стоп, мне показалось, или Юри прихватила мою ручку?

Проверять было некогда — рядом уже плюхнулась Нацуки.

— Спасибо, что живой, — начала она, скрещивая руки на груди.

— Эй, — возразил я, — я на самом деле крепкий. Только день сегодня такой…

— Ты? — усмехнулась Нацуки, — да цитрусовый раф, который тут недалеко в одной забегаловке подают, и тот крепче будет. Ты просто хитрый. Изображаешь всякое, чтоб девочки вокруг тебя метались, а сам лежишь себе в центре внимания и кайфуешь. Но я тебя сразу просекла. Насквозь увидела.

— Да ты и сама перепугалась, — заявил я, — по лицу видно было.

— Вот и нет! — сжала она кулачки.

Нет, я ошибался насчет Саёри. Она из этой четверки не самая уморительная. С Нацуки можно просто лулзы непрерывно ловить. Коротышка генерирует их даже, так сказать, в отсутствие внешних стимулов.

— Давай не будем лгать ни себе, ни друг другу, — напустил я в голос побольше вкрадчивости, — ты была в ужасе.

— Не была! — рявкнула Нацуки, — Давай сюда свой стих побыстрее, и закончим с этим!

Спорить я не стал. Взамен получил еще один нежно-розовый лист бумаги с кавайной кошачьей мордой в правом верхнем углу. Вот и как после такого Нацуки может отрицать, что она, черт возьми, миленькая? На листе размашистыми, прыгучими буквами было выведено «ЭМИ ЛЮБИТ ПАУКОВ»

Поскольку я неплохо его знал, то вчитываться не пришлось. Гораздо любопытнее было понаблюдать за реакцией на мое стихотворение.

Точнее, за тем, как она менялась. По мере того, как взгляд спускался по строчкам, Нацуки смягчалась, и скоро ее лицо стало неожиданно… задумчивым. Не то чтобы я думал, что эта птичка держится в воздухе только на силе гнева, но видеть ее такой было непривычно.

— Вышло… неплохо! — наконец заявила она, — гораздо лучше, чем то, что ты приносил вчера. Конечно, прям большого природного таланта я не вижу, уж прости, но движешься в правильном направлении. Не заумно, не уныло и достаточно красиво. Я бы сказала, что из десяти потянет на четыре… с половиной.

— Че-т маловато как-то, — заметил я.

Нацуки всплеснула руками.

— Ты чего? Это очень щедрая оценка! Никто в клубе не пишет на десятку, даже я! Даже Моника со своим вчерашним стихом только на семерку натянула. Но ты ей не говори, она перфекционистка, расстроится, если узнает.

Последнюю фразу коротышка произнесла заговорщицким полушепотом, наклонившись ко мне. Я искоса поглядел на главу нашего клуба. Сейчас она обменивалась произведениями с Юри и читала опус про енота. Или, по крайней мере, делала вид. Наверное, после того, как просмотришь эти стишки десять тысяч раз, то уже каждую закорючку на бумаге знаешь. Незавидная ситуация.

— Я тоже пауков не люблю, — вырвалось у меня, — не боюсь, конечно. Просто в детстве как-то по телевизору попался один фильм ужасов про пауков-мутантов. И там была сцена, как один такой вылезает из башки у космонавта. Я жутко застремался, так, что все ногти себе обгрыз к финальным титрам. А потом мама сказала, что у тех, кто грызет ногти, в животе тоже такие пауки заведутся. И ночью, когда я буду спать, они полезут наружу. Ногти я, конечно, больше не грыз. Но пауков с тех пор недолюбливаю.

— Не понимаю, — фыркнула Нацуки, — ты всю жизнь такой странный, что ли? Как вообще можно ужасы смотреть? Юри тоже жить без них не может…

— Суть не в этом, — продолжал я, игнорируя ее вопросы — мне вот пауки не очень, и они правда волосатые и неприятные. Поэтому я бы никогда не смог жить в Австралии. Представь, приходишь ты утром почистить зубы, открываешь шкафчик с зубной пастой, а на тебя оттуда птицеед прыгает. Прямо в морду. И ничего не поделаешь, он там поселился уже. Причем, может, даже раньше тебя.

— Кошмар какой, — Нацуки закусила губу, — и как там люди выжили вообще?

— Да норм, — пожал я плечами, — они привыкли, не обращают внимания. То есть, там каждый знает, что надо одежду вытряхивать, садовую мебель просматривать время от времени… словом, быть начеку. Я вот к чему веду. Есть люди, абсолютно замечательные во всех отношениях. Добрые, умные, внимательные, понимающие. Может, они круто готовят, поют или пишут рассказы. И вдруг ты об одном таком человеке, твоей подруге, или, может быть, сестре узнаешь, что она разводит пауков. В большом террариуме. Может, даже мышей им покупает в зоомагазине. И что с того? Если она не использует этих пауков во зло, например, яд у них сцеживает, чтоб кого-нибудь травануть, разве это вредит? Пусть гладит этих тварей по спинкам сколько влезет, от этого доброта, внимание и хороший голос никуда не деваются.

Нацуки молчала. На самом деле я не был уверен, что прям досконально въехал в смысл произведения, но почему бы не помахать бритвой Оккама и не взять то, что лежит на поверхности?

— Мой тебе совет, — сказал я, возвращая розовую бумажку, — затуси с Эми. Тебя никто не заставляет заводить тарантула. Но ей будет приятно. И рассказывать никому ничего тоже не стоит. Вспомни, как ты обозлилась, когда Моника позавчера всем хотела твои стихи показать.

— Ой, не занудствуй, Гару, сразу на старика становишься похож, — отмахнулась Нацуки, — все, я пошла!

Удаляясь, она ворчала что-то в духе «понаберут душнил, а потом в клубе и поговорить, кроме Саёри, не с кем». К несчастью, беседу с Саёри пришлось отложить. Сейчас та направлялась ко мне.

— Садись, — похлопал я по сиденью.

Подруга так и поступила, но извлекать свое стихотворение не торопилась. Вместо этого она уставилась на меня. Пристально смотрела, как будто на диковинку в музее. Или заформалиненного уродца в Кунсткамере, хех.

— Как ты себя чувствуешь? — наконец спросила подруга.

Я пожал плечами.

— Пойдет. Вообще не знаю, что это было, если честно. Наверное, пора поменьше кофе пить, а то мотор барахлить начинает.

Она крепко сжала мое запястье, почти стиснула.

— Гару, ты только береги себя, ладно? C таким не шутят, — губы слегка задрожали, — когда ты упал… я… я подумала, что ты…

«ГАРОЧКА ТЫ ЩАС УМРЕШЬ» — прозвучала в моей голове слишком хорошо знакомая реплика. И душа отлетает в Гагры. С самим Якиным.

Я еле сдержался, чтоб не рассмеяться. И правильно сделал, потому что момент был бы безвозвратно испорчен. Не хотелось обижать Сайку.

— Пообещай мне, что сходишь к врачу. Юри права, это может быть опасно. Я боюсь…

— Саёри, да все же…

— Нет, Гару, — хватка стала еще крепче, — пожалуйста. Ради меня.

Лучше не буду артачиться, а то опять расплачется.

Так, стоп. Артачиться-расплачется.

О Х Р Е Н Е Т Ь

(да ты стихами начал думать, рифмами и панчами, брат)

— Хорошо-хорошо, — успокоил я ее, — обязательно схожу. Но завтра. Сегодня у нас же вечер посиделок, помнишь? Ты какие чипсы любишь больше?

— С к-крабом, — шмыгнула она носом.

Тьфу, гадость какая. Никогда их не брал, вкус просто омерзительный. С другой стороны, некоторые, вон, пауков любят.