Сто одна причина моей ненависти

– Я вам пример привела. Могла бы еще предъявить пару-тройку, для полноты картины, да неохота грязь тревожить.

– Уволь, Анисья, не стоит. Я не священник. Ты на исповедь сходи, авось полегчает.

– За совет спасибо. Только я вам все это рассказала не для того, чтобы тяжесть с души снять. Понимаете, Людмила Валерьевна, я не имею права кого-то винить в своих несчастьях. Потому что мой наружный мир – события, обстоятельства, люди – весь он формируется в соответствии с моим внутренним. Хочу я того или не хочу. Сам собой формируется как отражение меня самой. Или как продолжение. Дико звучит, наверное, да?

– Надо же, какие умозаключения в столь юном возрасте, – спрятав за иронией растерянность, проговорила Люда и добавила с легким раздражением: – И посему искать ублюдков, которые тебя приговорили, мы не будем. Они ни при чем, а просто твоя вселенная мстит своему центру, то есть тебе, за неприглядные поступки в прошлом.

– Да не мстит мне моя вселенная! Она уродская, как и я сама. И ведет себя соответственно.

– Ты полагаешь, нам что-то прилетает из прошлого? В таком случае все люди без исключения должны страдать всяческими несчастьями, причем в режиме нон-стоп.

– А разве это не так? Богатые, как известно, тоже плачут. А во‐вторых, вы на редкость непонятливая. Не в поступках суть, а в гнусных свойствах человеческой души! Поступки проецируют эти свойства наружу. Дошло, наконец?

Людмила рассердилась:

– Ты мне не дерзи! Разумничалась тут… Дошло, успокойся. Но если ты, милочка, и своему мужу мозги конопатишь высокими материями, то я даже не знаю… Извини, неудачная шутка.

Анисья, погасив гневный взгляд, уткнулась в тарелку, глаза ее налились слезами. Не расплакалась бы снова.

Язва ты, Людка. Состришь, а потом кайфуешь от собственной искрометности, а человек вон подранен.

Да… «Была бы ты другая»…

В неловкой тишине доели свой обед, Людмила предложила чаю. Анисья вяло пожала плечами, соглашаясь.

– Анюсь, а давай мы с тобой сегодня вечеринку закатим, – бодро-весело провозгласила Людмила и добавила под недоуменным взглядом жилички: – Я куплю много мороженого или торт какой-нибудь вкуснейший, или то и другое, фруктов-ягод всяких. Устроим просмотр кинофильма, подберем что-нибудь посмешнее, или просто поболтаем. Как тебе перспектива?

– А когда папе позвоним? До или после банкета?

– А когда захочется, тогда и позвоним. Как тебе план? Подходящий?

– Только мне обычный пломбир, я крем-брюле не очень… И в стаканчике не надо. Лучше эскимо. Нет, брикет. Ой, что это я. Но лучше не в стаканчике. И не сэндвич. А вообще, что купите, конечно.

И Анисья наконец улыбнулась.

Людмила долго стояла возле окна на площадке между первым и вторым этажами. Если спросят, чего она здесь торчит – то почту ходила проверять к ящикам. Но мимо никто не прошел пока, сочинять не пришлось.

Она стояла, изучала пыльные потеки на стекле, готовилась к краткой встрече с Серегой. Слова готовила, а более всего – тон, которым эти слова будут произнесены. Создавала себе настроение – независимости и самодостаточности. Свободы.

Стоит ли идти к нему, если такие терзания? Черкни записку, кинь в почтовый ящик. И долг выполнишь, и нервы сбережешь.

Трусиха.

«Не разочаровывай меня! – приказала самой себе строго Людмила. – Шевели копытами, время дорого».

Крадучись – зачем, почему? – Люда поднялась на третий этаж, подошла к двери, за которой обитал Портнов. Решительно надавила на кнопку звонка. Воровато оглянулась на дверь Николая Никитовича, что напротив. Одернула себя. Какие это все ничтожные страхи и глупости!..

Из квартиры Портнова не донеслось ни звука. Людмила терпеливо ждала, стояла, почти уткнувшись лбом в обитую дерматином створку, снова поднесла палец к клавише. В этот момент дверь открылась.

Портнов недоуменно и мрачно смотрел на посетительницу. Целых несколько секунд. А потом начал дверь закрывать. Молча и решительно.

– Что ты себе позволяешь, Сергей?! – рявкнула Люда, пряча за возмущением жгучий стыд, смешанный с обидой, и толкнула дверь что есть мочи, и ввалилась в квартиру, и захлопнула дверь за собой.

– Чего надо? – угрюмо осведомился Серега, который все-таки сделал шаг назад, чтобы позволить Людмиле ввалиться.

– Мне – ничего. А вот тебе, голубь, надо мотать отсюда, пока за тобой арестантский фургон не прислали.

– Я. Никого. Не убивал. И никуда мотать не собираюсь.

Он произнес эти слова абсолютно сухим голосом и, развернувшись, ушел в комнату, оставив Людмилу решать самой, проходить ли ей следом или отправляться восвояси, не забыв поплотнее захлопнуть входную дверь.

Она не ушла. Несмотря на смущение, неуверенность, робость – а робость совсем уж ни в какие ворота, – несмотря на взвинченные нервы, что вибрировали на грани визгливого срыва, Людка не ушла.

В большой комнате, именуемой гостиной, с обязательным диваном, пестрым ковром над ним и напротив него – стенкой «Ореховка», Люда без приглашения уселась в продавленное кресло возле журнального столика и, подождав, пока исчезнет щекотный спазм в горле, сказала:

– Я знаю, что не убивал. Но откуда-то возникла свидетельница, готовая под присягой показать на тебя. А я готова показать, что мы были вместе. В момент убийства. Если у тебя нет алиби.

Она наконец решилась взглянуть на Сергея в упор. Он сидел на диване, откинувшись на мягкую спинку и заложив руки за голову. Вольготно так сидел, можно сказать – расслабленно. Перевел взгляд с люстры на гостью. Усмехнулся. С той же насмешкой спросил:

– А разве ты была где-то в другом месте? И с кем-то еще?

Людмила его не поняла. Переспросила озадаченно:

– Что ты имеешь в виду, Серый?

Портнов пружинисто встал, вышел из комнаты, вернулся, держа в руках мобильник. Древний кнопочный мобильник, неубиваемый и надежный. Протянул гаджет Людмиле. На дисплее светились строчки СМС-сообщения. Сообщение было недельной давности и гласило, что она, Миколина Люда, приглашает Сергея для приватного разговора на скамеечку в заброшенном скверике с тыльной стороны кинотеатра «Памир» – такого же заброшенного, – в десять часов пятнадцать минут завтрашнего утра. Наличествовала и подпись – «Людмила Миколина».

– И ты не удивился?! Не перезвонил на номер, с которого пришло сообщение?

– Отчего же. Перезвонил. Ты сказала, что все объяснишь при встрече. Неужели не помнишь?

Людмила во все глаза смотрела на Портнова и не могла разобрать, издевается он над ней, что ли, или прикалывается так, или – что хуже всего – происшедшее значительно серьезнее, чем казалось с самого начала.

– Я не отправляла тебе месседж! – почти выкрикнула она. – И по телефону с тобой не общалась! Лет двадцать, наверное…

– А жаль.

– Что?! – взметнулась Людмила, чтобы наткнуться на его непроницаемо-ироничную полуулыбку.

– Жаль, говорю. Была бы ты тогда тоже… подозреваемой. Так сказать, от конкурирующей фирмы.

– Дуболом. И юмор у тебя тупой. Как был тупой, так и остался.

– Ну это ты брось. Чтобы в течение нескольких лет сносить все твои придури – это надо иметь уникальное чувство юмора.

– Не помогло оно тебе, Портнов, напрасно хвастаешь. На последней моей придури вы обломались.

Сергей уточнил, усмехнувшись в усы:

– Мы – это кто?

– Вы – это ты с твоим чувством юмора.

Повисла тишина.

– Я вот что… хочу тебе сказать, – медленно, через силу начала Людмила и снова умолкла.

– Да-да, – с шутовской готовностью поощрил ее собеседник.

– Я тогда… неправа была. Обвиняла тебя в ужасных вещах… И вообще… Наверное, тебе обидно было все это выслушивать… Может, даже… – она запнулась, – больно было… Ты прости меня, Сереж. Мне очень жаль.

– Конечно-конечно! Уже простил! Да и не обижался я вовсе, – разулыбался во весь рот Портнов, а глаза его оставались холодными. – Чаю предложить не могу, заварка кончилась. Так что, если у тебя важные дела дома…

А чего она ожидала? Трогательной сцены примирения парочки давнишних друзей с теплым объятием в финале и поцелуем в щечку?

Самое гнусное, или нет – самое смешное, что именно этого она и ожидала.

А может быть, все-таки не этого? Может быть, ты рассчитывала на нечто более, гм, романтичное? Если так, то ты, Людка, шлюха. Наглая, бессовестная шлюха, ничем не отличная от Маргоши, которую презираешь.

«Прекрати на меня наговаривать! – огрызнулась сама себе Людмила. – Не одной только Анисье хочется камень с души свалить. Вот я его и свалила».

Ладно. Проехали. Рефлексировать и дома можно, прав Серега. Все, что она могла сделать, сделала. Хотя…

– Портнов, а что в полиции насчет этой эсэмэски сказали? И почему, интересно, меня до сих пор не вызвали на допрос как фигуранта? Или я у них не фигурант, а как-то иначе именуюсь?

Сергей молча на нее смотрел, и взгляд его был растерянным, злым и мрачным одновременно.

– Так ты им не сказал? – ахнула Людмила. – Сейчас же звони следователю и проси аудиенцию, или как там у них называется…

– Хватит командовать! – неожиданно рявкнул Портнов и пнул ногой коробку из-под пылесоса «Полярис», крест-накрест перетянутую скотчем. Это была не единственная коробка в гостиной, имелось еще несколько таких же объемных, подпирающих неширокую стену у выхода в прихожую. И судя по тому, как данная коробка сначала мягко поехала по паласу, а потом не спеша завалилась набок, внутри был не пылесос, а детский комбезик на гагачьем пуху вместе с одеяльцем на пуху верблюжьем.

Раньше он никогда с Людмилой так себя не вел. Выходит, правильно она поступила, что не вышла за него замуж. Это же настоящий первостатейный монстр, который притворялся плюшевым мишкой.

Она проговорила слегка обеспокоенно:

– Ты знаешь что, Портнов, ты не пенься. Никто тут тобой помыкать не собирается, до дома потерпи, для этого у тебя жена есть. Кончай психовать и подумай хорошенько. Просто сядь и подумай. Это я не в качестве приказа, а то еще решишь, что я снова командую. Совет тебе даю, понял?

– Извини, – буркнул Сергей и широкими шагами удалился из комнаты.

Послышался шум воды, льющейся в рукомойник, смазанные шлепки по физиономии, отфыркивание и откашливание. Понятно. Портнов решил освежиться. Дело хорошее.

В комнату из ванной он не вернулся, сразу прошел на кухню. А говорил, заварка кончилась.

– Ты знаешь, какая идея у меня нарисовалась? – бодро провозгласила Людмила, войдя за ним следом. – Мы не будем говорить в полиции, что месседж поступил от неизвестного лица! Мы заявим, что это и вправду я написала. Я написала, ты прочел и на встречу явился, где и пробыл… До какого часа у нас свиданка была? Это мы обмозгуем отдельно. А почему сразу об этом следствию не доложил, так потому что боялся, что жена узнает. Как тебе план?

Портнов продемонстрировал завидный артистизм, воззрившись на Людку в ироничном удивлении. После красноречивой паузы спросил:

– А про тебя, Миколетта, ничего не добавим? К примеру – ты боялась, что про интрижку узнает супруг. А я, как благородный человек, решил принять удар на себя и скрыл от полиции факт свидания.

– И это тоже. Кашу маслом не испортишь, – ничуть не смутившись, согласилась Людмила. – Ну как? Так и поступим?

– Увы, вынужден отказаться.

– Но почему?!

– Ты же всегда блистала интеллектом. А теперь не можешь сообразить, что налицо спланированная акция? Или в поддавки решила сыграть со мной, тупоголовым?

Людмила хамскую колкость проглотила. Что поделать, если настоящая ситуация есть не что иное, как издержки той, давнишней, в которую Люда загнала себя сама. Поэтому она проговорила спокойно:

– Ты излагай, излагай, Портнов. Сверка выводов – хорошая метода, чтобы прояснить проблему максимально быстро и составить алгоритм ее решения.

«Как я заковыристо, а? Знай наших, дуболомище…»

Портнов хрюкнул – видимо, рассмеялся – и продолжил:

– Видишь ли, Микола… Я, лошара, и вправду поверил, что тебе было что сказать, но ты передумала и не пришла. Потом… Когда ко мне эцилопы явились с обыском… Я заподозрил тебя в сговоре с убийцей, только не бей. Это недолго продолжалось, я одумался и вернулся к мнению, что вертихвостке стало скучно и она решила немного размяться. Ну а теперь все стало еще серьезнее.

– Ты не добавил «старой».

– Что? Не понял.

– Ты должен был сказать: «старой вертихвостке», – замороженным голосом пояснила Людмила.

И прозвище «Микола» из его уст ей тоже не понравилось.

– Разве я грубиян, миледи?

– Отнюдь… милорд. Так что там про более серьезную ситуацию? Не отвлекайся.

– Ты сама меня перебила. Получается, что некто знает, что мы с тобой… То есть я хотел сказать, что некто знает, что Людмила Миколина, чисто гипотетически, могла адресовать мне подобную эсэмэску.

– И, чисто гипотетически, Сергей Портнов приглашение принял бы? Маловероятно.

Сергей вскинул на нее взгляд:

– Но я его принял.

Он тут же отвел глаза. Молодец. А то Людмила могла бы подумать, что Серега… Ничего она не могла бы подумать.

Людмила заторопилась со словами. Чтобы прогнать ненужные мысли, следует заморочить голову словами. Хоть какими-нибудь. Любой ерундой заморочить.

– Если мы оба заявим, что алиби у тебя есть, то следствие от тебя отстанет. И начнет искать в другом направлении. В нужном. Потому что свидетельские показания какой-то там Зинаидиной соседки припрут тебя к стенке, и свою невиновность ты ничем не докажешь. Надежно припрут.

– Стоп, стоп, Миколетта. Ты несешь чушь, и сама это понимаешь, – не скрывая раздражения, проговорил Сергей. – Я не собираюсь теперь утаивать факт этой эсэмэски. Но твое предложение отклоню. Спасибо тебе, ты выказала себя благородно, но – не надо. В полиции должны узнать, что убийца консьержки готовился к преступлению так скрупулезно, что не поленился отыскать в ее окружении человека, которого можно подставить. Причем убедительно. Поэтому с утречка в понедельник я позвоню в полицию и попрошу у них, как ты выразилась, аудиенцию. Поэтому ты тоже жди повестку.

Людмила не сразу решилась задать ему вопрос, но все-таки спросила: