Буревестник

— Атакуем, — услышал он в шлемофоне голос командира, но и без команды он знал, что надо делать.

Облако быстро росло, и опытный глаз летчика уже отчетливо различал огромную колонну фашистских войск, растянувшуюся километра на два. Шла румынская кавалерия, артиллерия на конной и автомобильной тяге, бронетранспортеры, танки. Прекрасная цель для штурмовика!

И опять он затруднился бы ответить на простой вопрос: о чем думал он в оставшиеся до боя секунды, да и думал ли он вообще о чем-нибудь. Ведь он не был уже просто парнем, родившимся двадцать восемь лет назад в маленьком городке Шуша. Не только его ИЛ, но и он сам были оружием, нацеленным на врага, и все служило лишь этой цели. Колонна внизу уже ощетинилась короткими вспышками: начали работать зенитные пушки.

Потом уже Нельсона спрашивали не раз и молодые летчики и журналисты: страшно бывает о бою? И он всегда недоуменно пожимал плечами. Он просто не мог ответить на этот вопрос. Ему не хватало времени в реве мотора и бешеной пляске земли подумать о том, боялся ли он. Наверное, все-таки он не боялся, потому что страх сковывает человека, потому что страх — это сомнение. А он в бою не сомневался. Наоборот, в нем всегда жила твердая уверенность, что его бомбы и пули точно накроют цель. Об остальном он не думал. Об остальном думать было некогда.

…Первый заход. Справа, слева, снизу, сверху загустевший воздух вспыхивает взрывами зенитных снарядов. Штурмовик качнуло. Еще раз. Как в странно замедленном фильме, Нельсон видит лошадей, в смертельном ужасе сбрасывающих седоков, скатывающиеся в кювет фигурки людей, Еще какая-то малая доля секунды — и под ним бронетранспортеры и танки. Ему даже кажется, что он слышит злобный рев их моторов. Пора. Всем телом он чувствует, как бомбы отрываются от ИЛа, и каким-то особым чувством угадывает, что они легли в цель.

Крутой вираж. Спело-желтая стена пшеницы встает на дыбы, закрывая небо. Второй заход. Теперь уже это не та колонна, только что бесконечной лентой тянувшаяся по украинской земле.

Два танка горят, третий слепо вертится на одной гусенице и замирает. Лежит на боку бронетранспортер, и — кажется ли это Нельсону — задранные в воздух колеса все еще продолжают крутиться.

Яростная радость охватывает его, яростная и холодная. Пора. Снова бомбы отрываются от штурмовика, и тут же звук глухих тугих разрывов догоняет его — цель поражена.

Бомбы кончились, но Нельсон продолжает заходы. Он видит на дороге огромный фургон и шестерку измыленных лошадей, мчащихся во весь опор. На крыше фургона и по бокам четкие красные кресты. Рука, потянувшаяся к гашетке пулемета, замерла. Красный крест… Штурмовик с ревом проносится почти нал самой крышей фургона, лошади в ужасе дергают, и неуклюжая повозка валится на бок, переворачивается и замирает на обочине. То ли потому, что летчик видел красный крест, то ли потому, что уж очень странно выглядел этот фургон, лежащий колесами кверху, но он развернул самолет и снова пошел к нему на бреющем полете.

Размахивая руками, из перевернутого фургона выскакивали офицеры и полуголые женщины. Красный крест на передвижном румынском публичном доме!.. Еще один вираж. Теперь спокойно, не торопиться. Пальцы на гашетке. Бегущие фигурки падают в такт биению пулемета. Пусть этот святотатственный красный крест превратится в множество деревянных крестов.

Четыре лошади остались лежать у фургона, а две разорвав постромки, помчались по пшеничному полю, оставляя за собой волнующийся, словно от кораблей, след. За ними устремились и другие лошади, сбрасывая седоков, перепрыгивая и ужасе через горящий металл.

Нельсон еще раз нажал на гашетку, но пулеметы и пушки молчали. Кончились боеприпасы. Прижимаясь к земле, он повернул к аэродрому и тут заметил, что уже изрядный табун, голов триста, не меньше, мчится по направлению к линии обороны наших войск.

Возможно, еще и поэтому запомнил Нельсон Стенании этот бой над степью. Запомнил, когда сообразил, что превратился из воздушного бойца в воздушного пастуха. Штурмовик-пастух, гонящий ревом своего ИЛа вражеских коней — это бывает не часто… И потом еще много дней товарищи спрашивали его:

— Нельсон, кого пригонишь сегодня?..

Вспоминал он и другой бой. Бой за переправу на Днепре. Днепр… Красавец Днепр, не раз воспетый писателями и поэтами. Наверное, каждый школьник знает и помнит знаменитые гоголевские слова: «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои… и будто голубая зеркальная дорога без меры в ширину, без конца и длину реет и вьется по зеленому миру…»

И в этот раз была так же величава красавица река, но только несла она свои воды не по «зеленому миру», а по миру, полному крови, гари и огня. Гитлеровцы во что бы то ни стало стремились форсировать Днепр, утвердиться на его берегу. Уже смеркалось. От берега, занятого фашистами, отчалило несколько паромов с гитлеровцами. На воде негде укрыться, это не лес. И немцы это прекрасно понимают. Гитлеровские зенитные батареи начинают работу. Свист и грохот снарядов. Еще бы, летит «черная смерть», как называют они наши ИЛы, эти черные горбатые машины, покрытые толстой броней. Наши самолеты не теряют времени. Ведь штурмовик недолго может находиться над целью. В его распоряжении находятся считанные секунды. А ему надо с ювелирной точностью сбросить свой смертельный, груз, чтобы он попал как раз на объект атаки. А эти объекты бывают различных размеров, иногда очень небольшие. И часто они не стоят на месте. Они двигаются, стараются увернуться от бомб, как эти лодки и понтоны, которые со всей возможной скоростью стремятся преодолеть широченную реку, называемую теперь на военном языке «водной преградой».

Степанян и еще два штурмовика работали слаженно. Казалось, что их машины неуязвимы для противника. Точными, рассчитанными до доли секунды движениями они сбрасывают бомбы. Взрыв!.. Взметаются вверх фонтаны воды, идут на дно оглушенные и раненые враги, а с теми, кто пытается добраться до берега, расправляются уже наши пехотинцы. Почти для двухсот гитлеровцев этот день стал последним днем пребывания их из земле, а для младшего лейтенанта Степаняна и его двух товарищей это был обыкновенный рабочий день, и таких дней предстояло им еще не мало.

Несмотря на огромные потери, противник продолжал наступать. Как черные змеи, ползли его войска по нашей земле. Враг чувствовал, что ненавистью к нему пропитано все: даже земля, по которой он шел, горела и взрывалась под его ногами. Воевали все — молодые и старые, женщины и дети. Началась священная партизанская война…

Нельсон Степанян получил очередное задание. Как всегда, он рассчитал и разметил маршрут на карте, нанес наиболее характерные ориентиры. Записал время полета по этапам, расстояние, высоту, курс — все, что облегчало ориентировку и помогало точно выйти на цель.

На этот раз воздушный бой был недолгим. Штурмовики были почти над целью, когда немецкая зенитная артиллерия вступила в действие. Советские летчики пошли в пике и открыли пушечный огонь, а выходя из пике, сбросили бомбы. На земле разгорелся пожар. Значит, поработали не зря! Вот заметались о панике черные фигурки — хорошо, сейчас мы вам еще добавим! Нельсон, увлекшись боем, не заметил, как зенитный снаряд пробил крыло самолета. Степанян продолжал штурмовку. Взрыв! Еще взрыв! Наверное, здесь находились цистерны с горючим. Теперь можно возвращаться! Пулеметная очередь раздалась совсем рядом, и острая боль, прошила ногу. Немецкие истребители зашли в хвост его самолета. Еще пулеметная очередь! Отказывает руль поворота. Приходится продолжать полет на плохо управляемом, горящем самолете. Высота уменьшается. Еще, еще…

Раненый летчик очнулся уже на земле. Взял карту. Сверился. Судя по всему, он за линией фронта, в немецком тылу. Надо быть предельно осторожным, чтобы не попасть к врагу. Попробовал встать, тяжело опираясь руками о землю. С трудом поднялся. Все равно надо идти, идти во что бы то ни стало! Волоча ногу, сделал шаг, потом еще одни, другой. Так он и двигался, считая каждый шаг. Но недаром Нельсон верил, что он везучий — счастье не изменило ему и на этот раз — встретились партизаны. Они помогли Степаняну прорваться к своим, а здесь, несмотря на его протесты, пришлось отправиться в госпиталь в Харьков. Почти целый месяц он боролся с врачами, доказывая, что его место не здесь, а среди боевых товарищей. По все-таки двадцать дней его заставили провести на больничной койке. Наконец выписка!

И Степанян просит направить его на Балтику.

10

Балтика… Суровая Балтика… Седые морские волны с вечным шумом катятся на низкие берега. Туман. Ветер. Кажется, что ничего не может быть здесь близким и понятным для человека, родившегося на юге и привыкшего к радостной солнечной природе. Но Степанян не чувствовал себя здесь чужим, он на месте. Он давно мечтал попасть в Ленинград, повидать этот замечательный город, о котором он столько слышал и читал. Хотя тысячи километров пролегли между Баку и Ленинградом, но они связаны между собой тесными узами. Нельсон хорошо помнил, как еще в 1932 году на завод, где он работал, пришло письмо от рабочих ленинградского завода «Красный путиловец». Они обратились к нефтяникам с призывом встретить XV годовщину Октября новыми трудовыми победами.

«Мы, краснопутиловцы, — писали ленинградцы, — штурмовавшие последнее правительство буржуазии в Зимнем дворце, дравшиеся на всех фронтах с помещиками и капиталистами за землю, за заводы, фабрики и промыслы, зовем вас, бакинские нефтяники, бороться за новые успехи в борьбе за нефть, за социализм».

Специальная делегация ленинградских рабочих приехала в Баку и вручила нефтяникам два боевых знамени, под которыми они брали Зимний. Эти знамена были переданы на два лучших предприятия, одним из которых был завод, где работал Нельсон.

Виктор Иванович Циплаков тогда собрал молодежь и рассказал им о письме рабочих с Путиловского завода. Больше всего Степаняну запомнились и понравились слова — «баррикады нефти». Обращаясь к нефтяникам, ленинградцы выражали уверенность, что «под боевыми знаменами путиловцев на баррикадах нефти вы повторите славные победы на баррикадах Зимнего дворца». И действительно, нефтяники с честью одерживали победы на своих нефтяных баррикадах. Еще тогда Нельсон для себя твердо решил обязательно побывать в Ленинграде, в этом замечательном, знакомом с юношеских лет городе. Он несколько раз собирался поехать, первый раз, когда послали его по путевке в Москву, но тогда не успел — слишком много впечатлений было в Москве, тем более что тогда он был не одни, а вместе с Фирой. Как далеки сейчас от него были его Фира и Вилик! Они в Ташкенте, куда им пришлось эвакуироваться. Отец и мать Нельсона в Ереване, а брат воюет где-то, даже нет адреса полевой почты. А он, Нельсон, под Ленинградом. Всех разбросала война, скомкала, перевернула всю жизнь. Ну ничего, все придет в норму, только надо действовать, а не рассчитывать на другого. А когда прочел Степанян в газете «Ленинградская правда» письмо-клятву бакинцев работать так, чтобы «самолеты и танки Красной Армии, могучие корабли Балтики, охраняющие подступы к Ленинграду, никогда не испытывали недостатка в высококачественном бензине и первосортных маслах» — воспринял он эти строки как напоминание ему с честью держать марку родного города.

Здесь, под Ленинградом, Степанян снова встречается со старыми товарищами, со споим командиром Николаем Васильевичем Челноковым.

Он ждал этой встречи давно, думал о ней, когда лежал еще в госпитале. Поэтому, когда он узнал, что полк на прежнем месте, он так торопился на аэродром на свидание с товарищами, что даже не побрился как следует.

Вот появились черные точки самолетов. Ближе. Еще ближе. Теперь это уже не точки, а знакомые горбатые машины. Самолеты уверенно пошли на снижение.

Нельсон торопится к первому самолету — здесь должен быть командир.

Он не ошибся, ведущий — Челноков. Не спеша он выходит из кабины, неузнающим взглядом смотрит на бегущего к нему летчика в унтах к нескладной куртке и вдруг:

— Нельсон, родной! Ты ли это?

— Батя!

Летчики крепко обнялись, расцеловались, похлопали друг друга по плечам и спине.

— Ты чего это не бреешься? Всего щетиной ободрал, — сурово, чтобы скрыть волнение, сказал Челноков. — Забыл, что всегда надо быть в форме?

Степанян молча стоял и улыбался; наконец-то он опять дома, в своем полку, среди товарищей.

— А ты вроде как постарел, — задумчиво сказал Челноков, внимательно оглядев стоявшего перед ним летчика. — Стал совсем, совсем другой. Смеяться-то ты хоть не разучился?

Нельсон улыбнулся и сразу стал похож на прежнего, потеплели глаза и разгладились морщины.

— Смеяться я никогда не разучусь. А изменился и здорово. Сам вижу. Если бы ты знал, как и их ненавижу! Просто места себе не нахожу от злости. Хорошо, что я, наконец, здесь…

Им было что вспомнить и о чем поговорить…

Начались суровые военные будни. Будни, которые забирают тебя целиком. Когда каждая минута на учете, когда нельзя принадлежать самому себе даже самую крохотную частицу времени. И так каждый день, а в этом твоя работа, твой долги твоя совесть. Трудно поверить, что человек может выдержать все это и остаться человеком с чувствами и мыслями. После каждого полета необходим отдых, но какой может быть отдых, когда перед глазами стоит многострадальный и героический Ленинград.

Гитлеровцы всячески пытались уничтожить город Ленина. Они обстреливали его из дальнобойных орудий, бомбили с воздуха, все сильнее и сильнее стягивали петлю блокады. Фашисты надеялись задушить город голодом, но все их попытки были тщетны. Город — обескровленный, но не сдавшийся — жил и сражался. Это был уже не просто город, а город-фронт, и помощь ему шла отовсюду.

Однажды Нельсон вместе с товарищами шел на задание. Внизу раскинулись проспекты и улицы великого города.

Да, Ленинград не был похож на столицу Армении с ее ослепительным солнцем и глубокими фиолетовыми тенями. Величественный и прекрасный, проплывал он сейчас под Степаняном сквозь клочья тумана. Решительная суровость его опустевших проспектов заставляла сердце Нельсона сжиматься.

Вот купол Исакия, вот простор Марсова поля. Не верилось, не хотелось верить, что враг может стоять на самых подступах к городу, может с холодной жестокостью посылать снаряд за снарядом в жилые кварталы. Мысль была чудовищной, противоестественной, но он, Нельсон Степанян, знал, что от нее не уйти, ибо линия фронта, не раз встречавшая его яростным зенитным огнем фашистских батарей, была ему слишком хорошо знакома. Порой он испытывал физически нестерпимую ненависть к этой линии, гигантским удавом опоясавшей город; он видел ее во сне, эту линию, очерченную вспышками артиллерийских залпов. Теперь он летел к ней, к этой линии…

Облака, низкие, рваные облака нависли над заливом. Только опытный летчик, уверенный в своем мастерстве, мог рискнуть продолжать полет. Тяжело ощущая каждый метр всем телом, как будто бы не мотор, а он сам поднимал самолет, Степанян набрал высоту до пятисот метров. Его машина шла рядом с машиной командира. Незаметно для врага все соединение достигло намеченной цели, и огненный шквал обрушился на противника. Беспорядочный огонь растерявшегося врага не мог остановить штурмовиков. «Уничтожены огромные скопления живых сил врага» — было написано позже в донесении. Сотни гитлеровцев сменили временный адрес своей полевой почты на постоянную прописку в ленинградской земле. Но что это? Нельсон вдруг увидел, как уцелевшая вражеская батарея поливает свинцом машину командира.

Не задумываясь Степанян бросил свой самолет вверх, в облака. Пике. Метко сброшенные бомбы точно накрывают цель. Огромное пламя, кажется, достает до неба, и гулкий взрыв оглушает. Вместе с батареей Нельсон Степанян уничтожил и склад горючего…

Такие дни были не редкостью у штурмовиков. Летчики работали добросовестно, и лучшей наградой для них была благодарность земли. Что могло быть приятней для воздушных бойцов?

11

Степанян воевал дерзко. По его определению, дерзость эта складывалась из трех частей: точность, опыт и ненависть. Ненависть к врагу. Дерзкий летчик стал известен всей Балтике. На его текущем счету было уже немало уничтоженных самолетов. Нельсон как-то уж очень ловко умел привлекать к себе внимание противника, заставлял его демаскироваться. Много огневых точек было уничтожено отважным летчиком.

— Когда я летаю, то выманиваю немцев шоколадом, — шутил он. — Я им покажу кусочек, а они за мной летят. Вот тут-то я их и угощаю. Даю им попробовать сладкого.

Надолго запоминали фашисты такое угощение. По особенно стал известен Степанян после одного задания.

…Он летел к линии фронта. Обычно он пересекал ее, прорывая зенитный заслон, но сегодня у него совсем другое задание. Он должен пролететь не сквозь нее, а вдоль, над нею, чтобы вызвать на себя весь ее огонь и точно засечь вражеские батареи.

Степанян был опытным летчиком со многими десятками боевых вылетов за плечами, и он знал, что его ожидает. Скорее всего он не вернется, но слова эти были пустыми и как бы не касавшимися его.

Пора набирать высоту. Самолет задрал нос и полез вверх. Выше, еще выше, чтобы набрать высоту для пикирования. Вон она, эта линия, ненавистная петля. Пора. Штурмовик резко идет вниз. Перегрузка дает себя знать, но мысль работает четко и стремительно. Он вышел из пике метрах в пятнадцати от земли и перевел машину в бреющий полет. Он знал, что летит слишком низко для вражеских зениток, но зато сотни автоматов поливали его огнем. Он мчался в сплошном ливне трассирующих пуль, но не сворачивал в сторону. Именно этот ливень подсказывал его направление.

Как одиноки были его пулеметы в этом море вражеского огня! Но его пули доходили до цели. Он знал это, чувствовал. Он видел, как очереди штурмовика выковыривали немцев из окопов, буквально выбивали их оттуда.

Машина то и дело вздрагивала, но мотор продолжал реветь грозно и спокойно. Это была даже не разведка, это был какой-то вихрь, пронесшийся над немецкими позициями и людьми внизу; наверное, казалось, что не один, не два, а множество самолетов поливают их свинцом.

«Задача была выполнена блестяще», — так резюмировала этот необыкновенный полет газета «Красный Балтийский флот» 16 октября 1941 года.

Когда штурмовик приземлился на родном аэродроме, Степанян выключил мотор и несколько минут сидел в кабине не шевелясь. Потом молча вылез, посмотрел на пробоины в крыльях и в фюзеляже и пошел докладывать. Считать пробоины было некогда, впереди еще много работы… Именно работы: тяжелой и смертельно опасной, но в то же время и нужной. Потому что ее никто не может делать за тебя, и ты ее никому не можешь передоверить. Каждодневные будни и каждодневные подвиги. Вылет. Короткий отдых. Опять вылет. Снова отдых. А если не хочется отдыхать и душа снова рвется в бой, потому что еще много фашистской нечисти ходит по нашей земле? А если товарищ не вернулся с задания, тот, чей самолет ты привык видеть рядом со своим, товарищ, чья койка стояла рядом с твоей и чьи письма ты читал и перечитывал, переживая вместе с ним каждую строку? Что делать тогда, когда кажется просто невозможным удержаться и не сесть за штурвал? И приходится сдерживаться, сдерживаться изо всех сил.

И Нельсон ждал. Он научился сдерживаться и учил этому других. Особенно молодых, которым многое казалось простым и которые считали, что основное — это совершить подвиг… Они верили Степаняну, вернее — старались верить, когда он говорил, что нельзя «лезть в самое пекло», хотя молодежи казалось, что он нарочно охлаждает их воинственный пыл, а сам не соблюдает этого золотого правила. Действительно, то, что делал Степанян, восхищало молодых, но оно не было примером осторожности. Ему ничего не стоило вести машину прямо на открывшую огонь зенитную батарею и точным ударом заставить ее замолчать. Причем летчик не торопился уйти с поли боя. Он делал это только тогда, когда окончательно убеждался, что эта батарея уже больше никогда не будет бить по нашим самолетам.

Они даже знали об одном случае, когда Степаняну здорово влетело от командира.

А было это так…

…Группа штурмовиков обнаружила колонну фашистских танков. Еще издали летчики увидели темные движущиеся точки. «Цель впереди!» — предупредил командир Герой Советского Союза Николаи Челноков. Теперь главное — не промахнуться. Самолеты пошли на снижение. Совсем низко прошли они над шоссе. Пора!

Гитлеровцы прекрасно видели приближающуюся к ним все ближе и ближе «черную смерть». Стена огня, о которой, кажется, не было ни одной бреши, встала перед ИЛами. Автоматы, зенитки, пулеметы — все было пущено в ход. Но недаром Челноков считался мастером штурмовки по наземным целям. Его имя было хорошо известно немцам, и они старались избегать встречи с ним, так как знали, что она вря дли повторится, разве только на том свете.

Да, на текущем счету Николая Челнокова, защищавшего свой родной Ленинград, где он жил, рос и учился, были десятки уничтоженных танков, автомашин, большое количество живой силы противника.

Многие летчики учились у него, мастера-аса, перенимали опыт и умение.

В группе Челнокова был и Нельсон Степанян. Впереди шла машина командира, трассирующие ленты пуль тянулись за его самолетом. Все ближе и ближе рвутся снаряды. Зенитки работали вовсю! Вот штурмовики резко взметнулись вверх и как будто ушли в сторону. Не дав фашистам опомниться, второй заход! Удачно! На шоссе крутятся подбитые танки и факелами горят автомашины. Приятно, когда видишь дело своих рук!

Но фашисты не хотят признать себя побежденными: их снаряды продолжают искать наши штурмовики, и Нельсон видит что еще немного — и вражеские зенитки уничтожат машину Челнокова. Надо выручать товарища. Степанян спускается все ниже и ниже. Земля совсем близко. Вот они-совсем рядом, тонкие стволы, безжалостно жалящие огнем. Точно в цель ложатся бомбы, брошенные летчиком. Замолчала одна зенитка… вторая.

Нельсон почувствовал настоящий азарт. Он несся как смерч с одной только мыслью: «Бить как можно больше!» Он не заметил, что его самолет почти вплотную подошел снизу к самолету командира… Челнокову понадобилось все его умение, чтобы в самый последний момент, в какую-то долю секунды, он смог сманеврировать, и бомбы, сброшенные им, пролетели буквально перед носом самолета Степаняна.

…Позже на земле он стоял перед командиром, вытянув руки по швам, а тот, хмуро глядя на пилота, медленно и как бы нехотя спросил:

— Скажи, Степанян, о чем ты думал по время боя?

О чем? Как вспомнить этот горячий, стремительный клубок мыслей и чувств, что владел им в небе, как распутать его? Да и возможно ли это? Он почувствовал, как кровь приливает к его щекам.

— О чем? — настойчиво повторил командир. — Можешь сказать, о чем?

— Нет, — с трудом вымолвил Степанян.

— А ты обязан, — вдруг горячо сказал командир, почти выкрикнул. — Обязан, понимаешь? Когда ты в бою, когда каждое мгновенье решает, кому отправиться на тот свет, тебе или врагу, ты обязан быть холодным и расчетливым. Что толку в одной лишь храбрости, когда гибнет пилот? Ты понимаешь, Степанян?

Глаза командира настойчиво глядели в его глаза, глядели тревожно и вопрошающе.

Что сказать? Командир прав, тысячу раз прав. Храбрость и холодный расчет. Расчет и храбрость. Подчинить чувства разуму, заморозить их в себе на время боя. Но как это не просто…

— Так точно, товарищ командир, — медленно сказал Степанян и увидел, как теплеют глаза Челнокова, как уходит из них тревога.

— Хорошо, Нельсон, — устало сказал командир. — Считай, что сегодня ты второй раз родился. Иди отдыхай.

Но Нельсон продолжал стоять. Как это не просто — переделать себя, стать другим. Подавить в себе то, что мешает. Он вспомнил слова, когда-то слышанные им: хочешь быть беспощадным к врагу — научись прежде быть беспощадным к себе. Ну что ж, он научится. Он всегда умел учиться тому, что было необходимо…

12

Боевые товарищи уважительно называли Нельсона — Балтийский орел, и много теплоты вкладывали они в эти слова. Немцы же произносили их с ненавистью и страхом. Для многих фашистов встреча с Балтийским орлом стала последней, а если кто и уцелел, то запомнил ее на всю жизнь.

…Шло время. Метроном войны отбивал счет секундам, сражениям, жизням. К победе вела крутая долгая дорога. За каждый подъем приходилось платить человеческой кровью и страданиями. И люди платили. Они знали — другого пути нет. Они шли на все и побеждали.

Время шло в боях, в коротком отдыхе, о ожидании вестей из дому. Здесь, на фронте, недели не делились на привычные, последовательно идущие друг за другом дни — понедельник, вторник, среда… Так же они перестали делиться на ночь, утро, день, вечер. Шел совсем другой счет: на уничтоженные самолеты и корабли и, наконец, на живых и мертвых. И часто мертвые еще продолжали жить среди живых: на их имя еще приходили вести от родных, а их аккуратно сложенные треугольниками письма, где они беспокоились, спрашивали и любили, каждый раз с новой силой ранили сердца уже знавших печальную правду о близких…

Но в то время, пока человек живет, он не может без шутки, без хорошей песни, без дружеского разговора, когда хочется поделиться с близким человеком своими мыслями и тревогами, и вот в такие минуты товарищи шли к Нельсону: они знали, что он поймет и в чем-то поможет и будет легче и спокойнее. А спокойствие очень важно, особенно для летчиков во время боевого задания, когда все чувства должны быть собраны в тугой клубок и не должно быть места ми сомнениям, ни тревогам. Степанян любил людей, он не мог долго быть одни, таким он был всегда. И когда он ходил в учлетах, и когда стал инструктором, и теперь здесь, на фронте. Он как-то особенно хорошо умел чувствовать настроение собеседника, вызвать его на откровенность. Правда, далеко не всегда он бывал ласков и сдержан. Он мог вспылить и сказать резкое слово, но, как правило, он сердился за дело, а если кого-нибудь и обижал зря, то всегда первым старался загладить свою вину. Товарищи любили Нельсона и охотно прощали ему такие срывы. Ему многие хотели подражать, о первую очередь, конечно, молодые. Им нравилась смелость Степаняна, его умение быстро ориентироваться в обстановке. Да Нельсона и самого тянуло к молодежи, и он с удовольствием принимал участие в их спорах при обсуждении различных приемов боя. Степаняну нравилось, что молодежь искала новых путей, а не шла по проторенной дорожке, даже если она и ошибалась. Он всегда внимательно выслушивал своих учеников, объяснял им, доказывал, а главное, всегда знал, когда кого надо подбодрить, а когда и сдержать. Особенно некоторых, не в меру горячих.

— Я человек не суеверный, — говорил он, улыбаясь. — Но запомните, никто сразу не становится мастером. Для летчика очень важны четыре вылета: первый, третий, седьмой и тринадцатый. Вот как только вернешься с тринадцатого, значит все. Теперь можешь считать себя асом и летать абсолютно спокойно!

А за Нельсона можно было поволноваться. Он летал в любую погоду, а, как известно, погодой Балтика не балует.

Был такой случай, о котором потом всегда рассказывали новому пополнению. Дождливый день. Все пронизано холодным, влажным ветром. Как темные, плохо выстиранные и отжатые полотнища, низко над землей висят облака. Ветер гонит по серому морю тяжелые свинцовые волны Они то распадаются пенистой россыпью, то поднимаются темными валами и пытаются как можно дальше лизнуть берег. Туман такой, что люди кажутся бледными призраками. Без метеорологической сводки ясно — лететь нельзя.

А разведка донесла: обнаружены вражеские транспорты. Что делать?

Погода все больше и больше ухудшалась, туман явно покровительствовал врагу и надежно закутывал в свою мутную пелену корабли.

Командование колебалось. Уж очень рискованно посылать сейчас кого-нибудь на боевое задание. Трудно, почти невозможно найти движущиеся транспорты в такую погоду, а самолет может потерять ориентировку — и тогда конец.

Но в то же время нельзя не попытаться уничтожить врага.

Решено было послать для штурмовки только один самолет.

Степанян летит сам.

Когда он подошел к своему самолету, то техники, оживленно обсуждавшие обстановку, замолчали.

— С хорошей вас погодой, ребята! — спокойно сказал Степанян.

«Неужели все-таки полетит?» — подумали все.

…Его самолет как будто растворился в облаках. Люди еще долго стояли и смотрели в хмурое небо, потом молча разошлись. Всем было тревожно, а погода, как назло, ухудшалась и ухудшалась.

Только очень опытный летчик мог рискнуть на этот вылет, не только опытный, но и бесконечно отважный. В такую погоду вести тяжелый самолет на малой высоте! Самолет одномоторный, и если двигатель откажет, то все! Спасения быть не может. Его просто неоткуда ждать. А если бой и будет повреждена машина, тогда тоже верная смерть. Так и так вернуться шансов мало. А потом ведь надо точно возвратиться на аэродром, а при такой погоде эта задача более чем сложная. Степанян все это знал, и знал очень хорошо. Но сейчас, как и часто о бою, и не только о бою, а в какие-то ответственные минуты его жизни, им овладел азарт. Та азартная ярость, которая обостряла все его чувства, помогала ему и делала его неуязвимым.