Помоги проекту - поделись книгой:
Фира хорошо помнит тот день. Тогда она долго ждала мужа. Несколько раз подходила к двери, выходила на улицу. Видно, сердце чуяло, что у Нельсона что-то случилось. Только плач маленького Вилика на минуту заставлял забывать о тревоге. Фира Михайловна спешит к сыну. Он темноглазый и кудрявый, каким был и его отец. Фира невольно улыбается: когда она впервые познакомилась с родителями мужа, они показали ей семейный альбом. Среди фотографий она обратила внимание на хорошенькую девочку.
— Какое прелестное личико! Кто эта девочка? — восхитилась Фира.
Все засмеялись.
— Эта девочка — твой муж Нельсон. Его в детстве все за девочку принимали. — объяснил отец.
Трудно было поверить, что энергичный лысоватым мужчина с волевым подбородком к кудрявая девочка на деревянном коне — один человек.
Фира Михайловна прислушалась. На улице слышны были голоса и чей-то звонкий смех — Нельсон идет. Она никогда не ошибалась, и не только она. Кто хоть раз слышал, как смеется Нельсон Степанян, никогда его смех не путал ни с чьим.
Действительно, дверь отворилась, на пороге появился улыбающийся Нельсон.
— Здравствуй, Фирочка! Как Вилик? Все в порядке? У меня тоже все хорошо. Собирайся, сейчас пойдем. Нас Борис ждет. Не задерживайся, нельзя людей обижать.
Вот он, Нельсон, всегда такой: быстрый, решительный, если дал слово, обязательно сдержит. Как бы он ни устал, каким бы трудным ни был день, если обещал к кому-нибудь прийти или что-нибудь сделать, ни за что не подведет. Фира быстро одевается, хозяйка, как всегда, соглашается посидеть с мальчиком. Степанянов уже ждут — еще бы, ведь Нельсон сегодня герой дня, о нем говорят все. Фира молча слушает — не зря у нее было так тяжело на душе. После сегодняшнего полета она могла вообще больше никогда не увидеть мужа. Нельсон посмотрел на ее взволнованное лицо, нагнулся к ней и привычно пошутил, как всегда шутил перед полетами:
— Если мой полет вдруг прекратился и не слышно звука мотора, ты не волнуйся. Это не значит, что я разбился. Ты же знаешь, я не могу долго быть без людей, поэтому прекращаю полеты, чтобы встретиться с товарищами. Прислушайся хорошенько, и ты услышишь мой смех. Ведь от нашего дома до аэродрома всего несколько километров…
За этот полет Нельсона потом наградили значком «Отличник Аэрофлота». Немного позже он был награжден значком мастера воздушного полета «300 тысяч километров».
Никто не знает, как сложилась бы дальнейшая судьба летчика. Ясно одно, он всегда бы был в авиации, но запомнившийся каждому советскому человеку день 22 июня 1941 года повернул судьбы по-своему…
Этот день, солнечный и веселый. Нельсон начал в привычном ритме четко налаженной жизни: надо сделать несколько обычных домашних дел, а потом предстоит прогулка с сыном Виликом. Интересно видеть их вместе: плотного, с энергичными движениями Нельсона и маленького подвижного Вилика. Они очень похожи друг на друга жестами, манерами, и у обоих совсем одинаково вспыхивают в глазах веселые огоньки, когда они смеются. Нельсон не жалеет времени на сына — каждую свободную минуту он старается провести с мальчишкой. Он даже решил открыть новый счет, о котором он и сообщил, смеясь, жене:
— Знаешь, Фира, у нас, летчиков, идет счет на километры налетанные, а я сейчас открою счет Вилику на нахоженные километры. Как ты думаешь, сколько мы их вместе с ним находим за ближайшие три года? Наверное, сот шесть набежит?
Фира только улыбнулась в ответ. Нельсон всегда что-нибудь выдумает оригинальное.
— Итак, объявляю сегодняшний день 22 нюня 1941 года исторической датой, — продолжал шутить Нельсон. — Мы с сыном начинаем первый километр.
Степанян оказался прав. Этот день действительно вошел в жизнь человечества как историческая дата.
Радио принесло миру весть о том, что гитлеровская Германия вероломно напала на Советский Союз. Уже пролилась первая кровь на кашей земле, уже рвались первые бомбы, и первые беженцы толком не понявшие, что же произошло, уже покидали обжитые места.
Все изменилось вокруг. Война успела наложить свою печать на всех и все. То, чему раньше не придавалось значения, неожиданно стало главным и важным, а важное отошло на второй план. Главное — это все, что связано с войной, а остальные дела, мысли и чувства оказались второстепенными и ненужными.
…Радиопередачу первой услышала Фира. Сначала она не могла понять, о чем идет речь. Слишком уж все казалось невероятным. Все так же светит солнце, все кругом спокойно и радостно, и не может быть, что эти страшные слова, которые она слышит, — правда. У нее не было сил подняться и пойти позвать мужа.
Но он уже все знал. Ей не надо было видеть его лица, она это поняла по тому, как он рывком открыл дверь.
— Война началась. Я к военкому. — лаконично сказал он, надевая фуражку. Фира стояла неподвижно. Она не собиралась удерживать мужа, да это было бы бесполезно…
С того мгновения, когда он услышал это короткое и страшное слово «война», вся жизнь для него сконцентрировалась в таком же коротком слове «фронт». Он даже почти не испытывал иных эмоций, кроме страстного и острого желания очутиться там, впереди, где враг. Ему не нужно было менять себя, перестраиваться. В конце концов он был летчиком, и этим будто бы сказано все.
У Нельсон» появилось мучительное физическое ощущение нарушенной гармонии мира. Он формулировал его для себя как несправедливость, зло, с которым нужно бороться сразу, сейчас, немедленно.
…У военкома уже толпился народ. В первых рядах Нельсон увидел летчика Михаила Клименко, который что-то горячо доказывал военкому. Тот протестовал. Степеням пробился через толпу взволнованных людей к стал рядом с товарищем.
— Зачислите нас в состав «летающих на фронт», — упрямо твердил Нельсон.
— Не имею права. Вы не имеете опыта военного летчика. Есть приказ — гражданских летчиков не брать. — отбивался военком.
Но я же имею большой опыт как летчик. — настаивал Степанян.
— Есть приказ не брать. Не могу, — военком был непреклонен.
Однако Нельсона трудно было переспорить. Он приводил множество аргументов, уговаривал военкома и даже прибегнул к такому запрещенному приему — напомнил военкому о том, что они давно знакомы. По-видимому, доводы, выдвигаемые Нельсоном, были достаточно вескими, и ему удалось в конце концов уговорить военкома. Направление получили всего шесть человек, хотя желающих были десятки.
Вечером было партийное собрание. Оно продолжалось недолго; все было ясно — надо бить врага, бить всеми имеющимися средствами.
Сначала Степанян получил назначение в Ейск. В понедельник ночью он уезжал. Фира была внешне спокойна — она понимала: Нельсон не мог поступить иначе, и сейчас для нее самое главное быть сдержанной и спокойной.
Она осе это хорошо понимала, но понимала умом, а не сердцем. Просто никак не укладывалось у нее и голове, что вся жизнь пойдет иначе. Ей не надо будет вставать утром и провожать его на аэродром, не надо будет прислушиваться, не идет ли он по улице, не придется ей смотреть на пролетающий самолет, стараясь узнать по почерку машину мужа. Всего этого не надо, все отошло, но зато теперь надо другое: очень ждать и очень верить, что все это снова будет. И она знала, что у нее на это хватит сил, и это было главное.
— Я вернусь! Ты ведь знаешь, я не могу быть долго без людей. Жди меня и береги сына, — сказал он жене на прощанье.
А в далекий солнечный Ереван, в дом на тихой улице, где прошло детство Нельсона, в этот день им было отправлено письмо:
«Пока в груди моей бьется сердце, мой священный долг защищать до последней капли крови дорогую Родину, наш прекрасный советский народ, наши цветущие города и села. Мое место — в первых рядах защитников Родины!» — писал он родным. Эти простые и мужественные слова повторяли в те дни сотни тысяч люден. Степанян действительно встал в первый же день войны на защиту родной земли.
…В поезде Нельсон не спал всю ночь. Это была первая бессонная ночь, первое звено в длинной цепи бессонных ночей, которые ему предстояли. Он думал о своих: о жене, которая провожала его спокойная и какая-то бесконечно молчаливая, о сыне, который еще ничего не понимал, но словно чувствовал что-то и не хотел отпускать отца. Думал он и о своих стариках в Ереване, которые сейчас, конечно, думают о нем и о других своих сыновьях. Он думал обо всем этом и чувствовал, как в нем нарастает ненависть ко всем тем, кто посмел бесцеремонно ворваться в его жизнь и повернуть ее по своей воле. Много вопросов задавал себе Степанян и искал на них ответа. Как воевать? Где? Сможет ли он? Когда и куда его направят? Пока это были только вопросы. Ответить на них могла только жизнь. Но одно было ясно для Нельсона — его место там, где уже сейчас нужны решительные и сильные люди, а он знал, что он таков, и это место — фронт. Скорей бы Ейск! Отсюда он начнет свою боевую дорогу.
…Ейск. Оказывается, здесь Степаняна уже ждали, но ждали для того, чтобы оставить инструктором, ждали потому, что знали: Степанян прекрасно справится с порученным ему заданием — научит молодых быть настоящими летчиками. А быть летчиком — это не только уметь управлять самолетом. Все намного сложнее. Надо уметь воевать, а для этого недостаточно освоить технику пилотировании, уметь с блеском крутить различные фигуры, надо слиться с самолетом, стать единым одухотворенным оружием, нацеленным на врага. Только тогда можно стать настоящим воздушным бойцом — и Степанян мог научить молодых летчиков этому умению. Однако Нельсон стремился на фронт, он хотел сам, своими руками бить врага. И со всей свойственной ему настойчивостью он начинает осуществлять свою мечту. Вместе со своим товарищем Михаилом Клименко они борются за право воевать, они протестуют, подают рапорты, что хотят идти на фронт, что имеют сотни налетаных часов. Доказывают, что у них богатый летный опыт. И суровый, задерганный делами полковник разрешает дать Степаняну и Клименко боевые машины. Теперь дело только за самими летчиками. Надо учиться, и как можно скорее. Нельсон старается сжать время учебы до минимума и через пять дней машина знакома ему до последнего винтика.
Теперь он может вступить в бой с врагом! Он готов. И Степаняна отправляют на фронт, на Балтику. Вот теперь-то здесь и пригодятся ему его храбрость, мастерство и хладнокровие.
Как известно, лучше всего люди проверяются в беде или в сложной обстановке. Война была тем пробным камнем, на котором проверялся каждый. Она показала истинную суть человека, раскрыла души, заставила переоценить ценности. В это время больше чем когда-либо о людях судили не по словам, а по делам. Только тот, кто воевал вместе, знает правду о своем боевом товарище и может беспристрастно рассказать о нем.
Итак, начнем поиск. Как всегда обратимся к документам, которые уже помогали нам.
Вот перед нами лежит аттестационный лист.
На присвоение воинского звании командиру 47 штурмового Авиационного феодосийского полка 11 ШАНКД[1] ВВС КБФ Герою Советского Союза гвардии майору СТЕПАНЯНУ Нельсону Георгиевичу.
А т т е с т а ц и я
Талантливый командир. С апреля 1944 г. 47 ШАФП [2] под его командованием произвел 947 самолетовылетов на уничтожение плавсредств, живой силы и техники противника. Только за 10 дней боевой работы на КБФ произведено 304 боевых самолетовылета, уничтожено 2 транспорта, 3 СКА[3], 1 тральщик, свыше 15 огневых точек. Свои потери — 2 экипажа. Лично тов. Степанян И. Г. совершил 236 боевых вылетов, из них в 47 ШАФП — 24 успешных боевых вылета, во время которых потопил два транспорта, 1 кан. лодку, 1 танкер, 2 СКА, 4 БДБ[4].
Умело водит в бой группы штурмовиков и мастерски наносит бомбоштурмовые удары по противнику. Требователен к себе и подчиненным. Пользуется высоким авторитетом. Делу партии Ленина предан.
Достоин присвоения очередного воинского звания подполковника.
Вот и все, что сказано о командире 47-го штурмового авиационного полка Нельсоне Степаняне. На первый взгляд это сухие цифры, но в то бурное время, когда на счету была каждая минута, некогда было писать длинных характеристик. Но если мы представим себе хотя бы одни воздушный бой, то эти скупые слова станут целой поэмой мужества. За этими лаконичными строчками скрывается бесконечно многое. Отвага. Смертельная опасность. Радость победы. Чувство боевой дружбы, когда один за всех и все за одного и когда не может быть иначе. А если попробовать перевести эти цифры в зрительно ощутимые образы, то мы увидим вытянувшиеся в длинную линию вражеские суда, которые никогда не будут бороздить наше море, сожженные самолеты, разбитые бронемашины, обгоревшие танки, замолчавшие навсегда орудия… Вся эта запоминающаяся картина не что иное как результат действий одного человека — летчика-штурмовика Нельсона Степаняна.
Да, стоит внимательно вчитаться в эту характеристику и еще раз повторить цифры…
47-й штурмовой авиационный полк! Целая пачка документов рассказывает о его боевых действиях. Но почти во всех документах — отчетах, донесениях, рапортах — наряду с 47-м штурмовым полком упоминается 8-й гвардейский штурмовой полк. Да, действительно, они воевали «крылом к крылу», вместе защищали огненную крымскую землю и вместе уничтожали врага, закрывая ему дорогу. Вот тут-то и выковывается та фронтовая дружба, которая идет потом через всю жизнь. У Степаняна было много друзей — его знали и любили многие. Любили за мужество, справедливость и доброту, за то, что на него можно было во всем положиться, что он никогда не подведет.
— Нельсон — ну, это человек обаятельной души, очень добрый! — с этого начался наш разговор о Степаняне с его фронтовым товарищем Героем Советского Союза Николаем Васильевичем Пысиным. — Он сразу со всеми сходился. — продолжал мой собеседник, — а когда летал, то всегда был первым. Настоящий летчик.
Надо сказать, летчики — народ скромный, предпочитают рассказывать о других, а о себе помалкивают. Таков и Николай Васильевич. С волнением он вспоминает о боевом друге, о себе же говорит так: «Наш 8-й штурмовой гвардейский» или: «Обо мне что говорить, а вот ребята…» И все. А о нем самом и, как потом выяснилось, еще о многих, кто знал Степаняна, есть что сказать…
…В судьбе и характерах Нельсона Степаняна и Николая Васильевича Пысина много общего. Они оба представители одного поколения. Будучи совсем молодым Пысин, стал летчиком, он пошел в авиацию по призыву комсомола. У Николая была своя заветная мечта — хотелось стать полярным летчиком. Потом курсантов перевели в Ейск, в Морское авиационное училище. Прошел год — и Николай Пысин уже лейтенант в фуражке с крабом, которая ему очень идет. Получено назначение на Тихоокеанский флот, где он служит в разведывательной авиации, летает на морских летающих лодках МБ-Р2 и МС-2. Так продолжалось до 1943 года. Война застала его на Дальнем Востоке. Наверное, получилась бы целая тетрадь из тех рапортов, в которых он просил об отправке на фронт. Вместе с ним рвался на фронт и его друг Петр Кошелев. Ответ обоим был один: «Не время, когда надо будет — пошлем». Такое время поступило в мае 1943 года.
Лаконичными фразами Пысин рассказывает о себе. Но даже из этих похожих на краткую характеристику слов уже можно составить о нем представление. Взять хотя бы только отправку на фронт. Невольно вспоминаешь Нельсона Степаняна и его друга Михаила Клименко, которые так же настойчиво уговаривали военкома и доказывали ему, что их место только на фронте.
— А как вы воевали дальше? — спрашиваем у Николая Васильевича.
— Как все, — спокойно отвечает он и снова переводит разговор на Степаняна.
— Я не был знаком с Нельсоном Степаняном до 1943 года, — задумчиво говорит он. — Знаю только, что он начал воину на Черном море.
Николай Васильевич прав: хотя Степаняна сначала послали на Балтику, буквально через несколько дней его с группой летчиков перебросили на Черное море.
А было это так. Прибыв на Балтику, Нельсон попал в эскадрилью, где командиром был опытный ас Николай Васильевич Челноков. Степаняну повезло: командир ему попался стоящий — опытный, боевой и к тому же воспитавший на своем веку не один десяток настоящих летчиков. Нельсон много слышал о нем от товарищей и был рад, что попал именно к нему. Поэтому Степанян так обрадовался, когда узнал, что он и еще несколько человек вошли в группу, возглавляемую Челноковым к направляющуюся в Воронеж за новыми самолетами ИЛ-2; необходимо было как можно быстрее освоить их и перегнать на Балтику. Тогда, в самом начале войны, одноместные ИЛ-2 считались новой техникой и летать на них начинали только умелые летчики, мастера своего дела.
Группа балтийцев прибыла в Воронеж, где их ждали новенькие самолеты. Но радость летчиков была преждевременной — готовые к вылету машины предназначались не для них, а для черноморцев.
— Придется подождать дни три, пока подготовим машины для вас, — объявили Челнокову, — а вы пока тут осваивайтесь, отдыхайте.
Особенно отдыхать не пришлось, да, по правде сказать, и не хотелось; какой может быть отдых, когда идет война? Приказ командования пришел своевременно: «Отогнать десять готовых самолетов на юг, а тем временем машины для Балтики будут готовы».
Челноком первым опробовал самолет. Проверил его скорость, маневренность, технические данные. Машина хорошая — проста в управлении, намного лучше вооружена, чем предыдущие. Командир внимательно проследил, чтобы каждый летчик как следует проверил предназначенный ему самолет, заставил каждого сделать несколько полетов, в том числе на полигон. Наконец все проверено, все в порядке — теперь можно лететь.
Но группе пришлось изменить маршрут — в пути их догнал приказ: немедленно идти под Кременчуг, где сосредоточилось много техники и живой силы противника.
Самолеты пошли на задание. Уже издали были заметны черная пелена дыма и яркие огненные полосы и вспышки — горел город Крюков, подожженный гитлеровцами. Вокруг города раскинулись поля с неубранными стогами сена. Бросился в глаза странный и непривычный контраст между горящими зданиями, затянутыми траурной дымной вуалью, и аккуратно сложенными стогами. Степанян смотрел вниз, и ему на память пришла другая, чем-то похожая на эту картина.
…Их лагерь разместился под Кулешевкой, где проходят ученья. До чего же давно это было, наверное, прошла целая вечность! На поле такими же рядами, как эти стога, стояли палатки. Его палатка напротив той, где живут Фира и Ирина… Нельсон невольно улыбается. Он не может вспоминать без смеха эту «выставку»: «Равняйтесь на самых аккуратных», которая так рассердила девушек. Они ведь тогда поссорились с Фирой и даже не разговаривали. Поссорились в первый и единственный раз. Что-то она делает сейчас? Наверное, сидит с Виликом к говорит малышу что-нибудь тихое и ласковое. Да, как все это теперь далеко и кажется таким невероятным! Хорошо бы хоть минутку побыть дома, посмотреть на своих…
Вдруг Степанян увидел трассы пушечных и пулеметных очередей. Стрелял Челноков. Как будто кто ждал этих выстрелов, как будто это был сигнал к наступлению: поле, такое спокойное и мирное, вдруг ощетинилось зенитными пушками. Из стогов сплошными потоками полились пулеметные очереди. Земля мстила небу за то, что ее посмели побеспокоить. Только наметанный глаз опытного командира мог заметить хитрую маскировку противника и разоблачить его.
Бой начался.
Степанян весь напружинился, собрался. Для него сейчас важно одно — не отстать от товарищей и точно поразить цель. Бой был короткий, но жестокий. Челноков, наведя панику у фашистов, увел свою группу на Кременчуг. Дошли благополучно, если не считать, что в фюзеляже самолета командира была огромная дыра от осколочного снаряда и десятки осколков впились и тело машины. Не многим лучше выглядели и другие самолеты.
Техники начали приводить о порядок машины, тщательно «штопать» их, готовить к следующим встречам с врагом. Челноков подошел к Степаняну.
Тот сидел недалеко от своей машины и сосредоточенно смотрел куда-то вдаль.
— Что, Нельсон, получил боевое крещение? — негромко сказал командир.
Степанян ничего не ответил. Челноков опустился рядом с ним на теплую, еще не остывшую от дневного солнца землю. Ему было понятно это состояние, когда толком не знаешь, что произошло и очень трудно разобраться в том, что с тобой происходит. Он сам испытал все это, когда был в своем первом бою, еще на Финском фронте. Тогда он тоже так сидел, молчал и думал.
— Послушай, Батя, — Степанян назвал командира так, как его называли старые летчики, — ведь я сегодня первый раз в жизни убивал людей. Убивал и думал при этом: надо попасть точно, чтобы ни одна пуля не пропала зря. И я не жалею об этом — это они заставили меня убивать, а таких выродков нельзя оставлять на земле…
Нельсон снова замолчал.
— Ты прав. Нельсон, сейчас надо твердо знать одно — это не человек, а зверь, и твой долг уничтожить его, чтобы твоему сыну никогда не пришлось бы воевать. — Челноков положил руку на плечо Степаняну. — А сейчас иди отдохни.
Степанян крепко запомнил этот разговор, хотя и нелегко было ему по-новому осмысливать мир. И потом, когда он уже был опытным командиром, он всегда старался после первого боя поговорить с новичками и подбодрить их. Он понимал, как это трудно мирному человеку правильно понять страшный, но справедливый смысл приказа: «Убей врага»…
Снова группа Челнокова получает новое задание — разбомбить противника на переправе через Днепр. Летчики старательно «прочесали» большой район, но нигде врага и его следов не обнаружили. «Не может быть, чтобы гитлеровцев нигде не было», — подумал Челноков и решил вернуться на то памятное поле со стогами, где произошел бой. Он не ошибся и на этот раз: немцы со свойственной им педантичностью снова привели поле в первоначальный вид, и золотистые стога опять красиво поблескивали на солнце. Но эта идиллическая картина уже не могла обмануть летчиков. Бой начался. И здесь Нельсон впервые увидел, как гибнет товарищ. Только черный столб дыма остался на том месте, где только что был самолет…
Бой кончился, и группа ушла по направлению к Полтаве. И здесь вечером Степанян еще раз понял, как важно, когда с тобой рядом есть старший товарищ, который все понимает. Нельсон хотел что-то сказать, но Челноков мягко прервал его.
— Смерть надо переживать молча! — только и сказал он.
Степаняну многое стало ясно: на фронте другая жизнь, другое мерило горя — лучше ничего не говорить о погибшем, а посидеть и помолчать или вспоминать о нем так, как будто он вышел, но обязательно вернется. И это он тоже навсегда запомнил.
Прошло уже больше недели, когда летчики, наконец, довели машины до Черного моря. В пути пришлось несколько раз останавливаться и запасаться горючим. Наконец долгожданное море — задание выполнено, самолеты доставлены по назначению.
Но тут группу ожидала неожиданная новость. По распоряжению командования И. В. Челнокова отправили обратно в Воронеж за самолетами для Балтики (его там ждали другие летчики), а Степаняна с товарищами оставили на новых машинах на Черном море.
Все были очень расстроены — еще бы, привыкли к командиру, чувствовали себя с ним просто и в то же время надежно. А теперь надо расставаться. Особенно переживал Степанян.
— Что же, Батя, вас «уводят»? Неужели нельзя нам тоже на Балтику? — горячился он.
Но и он и командир прекрасно понимали, что все это напрасные сожаления: приказ есть приказ и надо его выполнять. Так и остался Нельсон на Черном море и стал воевать уже в одесском небе, хотя в душе по-прежнему считал он «своим» полком тот полк на Балтике, где он начал свой боевой путь.
…Энергично наступают немцы, стараясь уничтожить все на своем пути. Они идут на любые преступления: расстреливают мирное население, разрушают и сжигают дома. Применяют «живые щиты» при наступлении — идут в атаку, прикрываясь женщинами и детьми. Ведут себя как последние бандиты. Темная вражеская сила двигалась по советской территории. Зловещим чернильным пятном расползается гитлеровская армии на карте страны…
Чувство ненависти охватило Нельсона. У него, у человека, отличительной чертой характера которого была доброта, утвердилась только одна четкая и острая мысль, не дававшая ему покоя ни днем, ни ночью, — уничтожать врага! Уничтожать как можно больше!
А вражеские полчища наступали, стараясь использовать свои временные преимущества. С запада на Одессу шла румынская кавалерия, за ней артиллерия, мотопехота, танки. Фашисты рассчитывали на молниеносную войну, и такое жесточайшее сопротивление было для них неожиданностью. Сопротивлялись и земля, и море, и небо. На помощь нашим наземным войскам была брошена авиация. На каждого летчика падала огромная, сверхчеловеческая нагрузка, выдержать которую, казалось, было просто невозможно. Но это только казалось. Люди делали все и даже сверх того, что нм было приказано делать. Никто не жалел ни своей жизни, ни сил. Время приобрело совершенно другое значение. Оно стало главным. Оно уже не измерялось годами, как раньше, когда человеческая жизнь, казалось, не имела предела. Теперь счет шел в лучшем случае на часы, а то и на минуты и секунды. Судьба человека решалась мгновениями, и это знали все. Знали и все равно шли на все, чтобы уничтожать фашистскую нечисть.
Энтузиазм мирных дней превратился в ярость военных будней. Те, кто умел достойно трудиться, учились умело и отважно воевать. Снова учеба, снова преодоление отсталости, на этот раз в военном деле, в той области, где враг был особенно подготовлен и вооружен. Сказывались ошибки руководства в первые дни войны. Сказывалась молодость, отсутствие опыта, отсутствие техники и знаний. Вчерашние рабочие и крестьяне сражались с армией, руководимой опытными военачальниками. Технике, создаваемой всей Европой, противостояла техника молодой Советской республики. Опыту завоевателей — страстное стремление победить. Наглости — отвага.
Тяжелы первые дни войны. Горьки долгие месяцы поражений. Невыносимо смотреть на откатывающуюся на восток армию. Больно и обидно. Но враг не учел одного: война стала общим делом, она касалась каждого, воина стала всенародной!
Враг встречал наши самолеты жестоким заградительным огнем, но ничто не могло помешать отважным воздушным бойцам. Среди них был и Нельсон. Вот когда пригодилось его мастерство и подготовка, полученная еще до войны. Ведь еще тогда, в то далекое мирное время, он считался одним из лучших инструкторов на курсах высшего пилотажа.
С самого начала Степанян уже проявил себя. Он прорвался через огненную завесу зенитных снарядов, спикировал на вражеские позиции и сбросил бомбы. Высоко в небо взлетели осколки разбитых орудий, как факелы запылали танки.
Каждый воздушный бой, в котором участвовал Степанян, дорого обходился врагу. Он действовал так напористо, смело и стремительно и в то же время так виртуозно, что его стали посылать на выполнение самых трудных и ответственных заданий. И он выполнял их блестяще, не жался себя. А ведь каждый боевой вылет требовал от летчика предельного напряжения сил, собранности и умения. Нельсон многое умел, но он старался уметь и знать еще больше. Он всегда с вниманием присматривался к действиям товарищей, узнавал у них подробности боя, поведение противника, его тактические приемы.
— Нельзя думать, что противник слаб и беспомощен. Лучше его переоценить, чем недооценить, — всегда говорил он.
Это было для Нельсона непреложным законом, и так он поступал всегда.
…Надолго запомнился Степаняну один из боев. Запомнился, наверное, потому, что был он одним из первых, потому что впервые младший лейтенант Степанян испытал несравнимое ни с чем чувство ненависти к врагу, воплотившееся в холодный расчет. Этот бой запомнился, наверное, и потому, что дал летчику уверенность в своих силах, без которой немыслимо побеждать. Возможно, еще и потому, что был жаркий мирный день в июле и разморенная зноем пшеница так лениво переливалась внизу, что сама мысль о враге, топчущем эту мирную теплую украинскую землю, на мгновение показалась ему странной, нереальной, словно тягостный сон.
Но мысль эта мелькнула и ушла, растворилась, словно белостенный хуторок, только что оставшийся позади штурмовика. Земля неслась навстречу ИЛу, расчерченная геометрическими узорами колхозных полой. Для истребителей и бомбардировщиков земли может быть неторопливой, плавной, но для штурмовика, привыкшего к малым высотам, она всегда стремительная и близкая.
Может ли летчик вспомнить свои мысли после боя, когда еще разгоряченный устало вылезает из кабины? Наверное, нет, потому что в бою мысли несутся с той же скоростью, что и набегающая земля. Тогда весь он, до последней клеточки тела, напрягается, ожидая главной минуты — схватки с врагом. Некогда подумать о чем-нибудь, вспомнить — время для штурмовика сжимается о плотнейшие грохочущие секунды. Но независимо от волн младшего лейтенанта где-то в глубине его подсознания жили и образы мирной жизни: ослепительный в лучах солнца Баку, прикосновение теплой ладони жены, вопрошающие глаза сына. Эти образы — безмолвные спутники пилота — не мешали, они помогали ему.
Внезапно он заметил впереди широкую, похожую на плотное облако завесу пыли и одновременно боковым зрением увидел, как ведущий слегка покачал крыльями.
Поделиться книгой: