Помоги проекту - поделись книгой:
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО
Уважаемый Валерий Золотухин!
Зная Вашу любовь к эпистолярию, включая такой популярный в России литературный жанр, как жанр политического доноса, рискую обратиться к Вам в форме нелюбимого мною открытого письма.
Ввиду того, что я в отличие от Вас не ощущаю себя в России Яковом Свердловым, то я не могу предварить свое скромное послание пламенным призывом “Всем! Всем! Всем!..”.
Нет, не всем, а только Вам, уважаемый Валерий Сергеевич!
Объясните, пожалуйста, стране, откуда такая истерика?.. Кто убивает Мастера?.. Чего у него отнимают?.. Его репутацию?.. Его имя?.. Его имущество?.. Кто стреляет по нему из пулемета?.. И из каких кустов?.. Кто эти низкие твари?.. Поименно, пожалуйста.
Как только мы узнаем имена этих сволочей, – вся творческая интеллигенция Москвы выйдет с дрекольем на Красную площадь. В том числе и я с матерью, с женой и с сыном!
Вы только покажите нам, где скрываются эти суки?.. Кто обижает великого Мастера?.. Кто отнимает у него его славу?.. Кто макает его лицом в грязь?
Я имел счастье слушать Ваше выступление в Моссовете. Вы сказали: “Раздел театра – это гибель театра!” Редкий по силе афоризм. Почти Лесков. Если вдуматься, можно сойти с ума. Честно говоря, только в эту минуту я понял, почему Валентин Распутин называет Вашу прозу “инструментальной”.
К сожалению, Вы никак не прокомментировали свой великий тезис, поэтому он выглядел так же бездоказательно, как лозунг “Слава КПСС”.
Но, в конце концов, гений говорит, а мир ловит. Будем надеяться, что потомки расшифруют эту загадочную фразу.
В своем обращении к народу Вы пишете: “Не поддавайтесь на провокации отдельных нечестивцев…”
Ну, во-первых, нельзя сказать, что Вы большой скромняга. С таким обращением мог бы выступить как минимум Александр Невский, и то накануне Чудского озера.
А во-вторых, кто эти “нечестивцы”?.. Поди, те же евреи?.. Или коммуняки, тайно возглавляемые Лигачевым?
Не лукавьте, Валерий Сергеевич, назовите их по именам. Глядишь, и разговор пойдет более серьезный…
И в-третьих. Поскольку Вы клеймите “нечестивцев”, то, надо полагать, Вы считаете себя человеком чести?..
А можно поинтересоваться, кто Вам это сказал?.. Вы проводили опрос на территории России? Так и хочется спросить: “Вы это серьезно?”
Но если это серьезно, то и я скажу всерьез: я Вам завидую, Валерий Сергеевич! Завидую Вашей наглости, Вашей отваге, Вашей глупости, наконец. Вы раскованны, как кошка. Вам даже не страшно, что Вас наблюдают сотни неглупых глаз.
Когда я был секретарем Союза кинематографистов бывшего СССР, меня все-таки выбирали. А Вы даже на малом пространстве Театра на Таганке выбрали себя сами. Вы теперь председатель трудового коллектива, о чем трудовой коллектив даже не подозревает.
Вы заканчиваете свое последнее литературное произведение патетическим криком: “Что дети скажут?” Ох, пораньше бы Вам задуматься на эту тему, Валерий Сергеевич!.. Лично я знаю, что скажут о Вас Ваши дети. Во всяком случае, один из них, которого я воспитываю. Но пересказывать не буду. Спросите сами.
Не стану делать вид, что жду диалога. Я знаю, что Вам нечего мне ответить. Ну, разумеется, кроме мутной и однообразной демагогии: “Мастер… Учитель… Создатель”.
Да, разумеется, Мастер. Уж я-то это понимаю, как никто другой. Я оплатил громадным куском своей жизни свою Любовь к Мастеру. В отличие от Вас, Валерий Сергеевич. Вы в это время принимали очередную присягу на предательство. Вы предали не одного Мастера. Нескольких. И именно в ту пору, когда они нуждались в Вашей защите. Сегодня защищать Мастера легко – за это никто не отрубит Вам голову. Да и не от кого – никто не рискнет напасть.
Кто желает зла Юрию Петровичу Любимову?.. Елена Габец?.. Никита Прозоровский?.. Николай Губенко, наконец?..
Окститесь, Валерий Сергеевич. Не станцуется у Вас этот сценарий. Не получится. Ну никак не выходит параллели ни с Мейерхольдом, ни с королем Лиром, ну никак… Не соврется, не сложится.
С кем Вы воюете?.. Кого и от кого защищаете? Вы же верующий человек. Ну и спросят у Вас на Страшном суде: “Где твой брат Авель?” Что Вы ответите?.. “Я не сторож брату моему?”
Скорее всего, так и ответите?.. Вы и на Страшный суд явитесь с удостоверением народного артиста РФ. Как в былые времена в райком.
Но Господу ведь все равно – народный Вы или нет, артист или сантехник.
При том, что я Вам завидую, мне Вас еще жаль. Жаль глубоко и всерьез. Я даже не знаю, что пронзительнее – зависть или жалость.
С одной стороны, конечно, занятно прожить жизнь таким незамысловатым прохвостом, как Вы, а с другой стороны – ввиду наличия Господа Бога – небезопасно. Светского способа спастись я не знаю. Может, помыться в бане и немножко подумать?.. А?..
С уважением (хоть Вы и не поверите),
Раскол в театре
Разговор Любимова с коллективом театра все-таки состоялся. Это произошло в то время, когда Юрий Петрович репетировал «Электру». На собрание приходить он долго отказывался, но через некоторое время все-таки явился и выступил с речью:
– В театре произошло недоразумение. Люди заварили некрасивую и, в общем, подлую интригу. Мы еще встаем на путь демократии, и вместо рынка ряд людей решили устроить базар в театре… Сейчас надо театр реорганизовать – он в рыночных условиях, а вы устроили базар, барахолку.
После монолога Юрия Петровича выступили несколько артистов, отметивших, что руководитель театра слишком много занимается имущественными вопросами и слишком мало – творчеством, несмотря на то что ему созданы для этого все условия. Но самым хлестким и обидным для Любимова было выступление Николая Губенко.
– Позвольте на правах ведущего актера – я в театре с 1964 года… 1983 год, вы бросаете коллектив. Впоследствии неоднократно во время пребывания в Италии, Франции, Англии я как частное лицо пытался выйти на вас через Некрасова по телефону. Вы ни разу не пошли на контакт с нами. 1987 год – ребята просят меня взять театр. Я беру, бьюсь с Политбюро, где Лигачев, Громыко… И единственный, чей голос перевешивает чашу весов в пользу вашего возвращения, – Горбачев… Восстанавливаю все ваши спектакли, с огромным уважением относясь к вашему замыслу… Испания… Слезы счастья от того, что вы вернетесь.
…А вы растаптываете меня в прессе… Вы – лжец! Вы прокляли все, что было в этой комнате, растоптали и предали. (
Юрий Петрович слушал, пытался отвечать и в какойто момент растерялся. Только в конце сорвался: «…человек, который назвал меня лжецом, жил у моей матери…
Я уйду, а вы выбирайте. Пока он не уйдет, меня не будет!..»
После собрания Лёню окружили журналисты, которым он в ответ на их вопросы объяснил, что в конфронтации с Любимовым не состоит, просто всегда высказывает собственную точку зрения. Но при этом помнит, что Любимов – гений, а он – его ученик. А вообще, ситуация на сегодняшний день не исчерпана, много неясного. И хорошо бы руководствоваться известным правилом: не навреди! Надо учитывать, что вокруг живые люди со своими проблемами, характерами. Думаю, в этой ситуации нужен компромисс. Без Любимова театра НЕТ!
«Конечно, это право руководителя, – говорил Леонид Филатов, – подписывать контракты, делать реорганизации… Но если бы он жил здесь, разделял с нами тяготы в умирающем театре и в обезумевшей стране. И чтобы распоряжаться жизнью других людей, надо как минимум делить с ними похлебку. Этично ли, находясь за границей, устраивать тут операцию с запрограммированным летальным исходом? Зачем затевать реорганизации, перспектив у которых нет, потому что он опять уедет, и опять надолго?
Почему не заняться творчеством? Почему не сделать спектакль? Не может здесь подолгу жить – приноровимся, попробуем быстро репетировать, как на Западе. Ну, об искусстве-то хоть немножко. Нет, все о капитализме, о положении в стране… Конечно, Любимов – гений, он останется в истории. Но так, видно, распорядилась Судьба, что теперь у нас проблемы с отцом. Актеры позволяли ему все, они его любили, обожали, получали очередную порцию хамства и – прощали, считали: пока не опустился занавес, мы должны быть с ним. Но получилось, что он не с нами. Я не думаю, чтобы он мог внятно объяснить, зачем ему на фоне этой чумы, которая происходит в стране, живя там, в благополучной ситуации, упразднять театр-символ, затевать всю эту дележку на чистых и нечистых, на каинов и авелей, одни из которых должны иметь работу за счет других. В чем виноваты артисты? И не просто артисты, а именно эти, столь много и для него лично сделавшие – они таскались по начальству, защищали его, не спали ночами, противостояли, когда надо было. Они сделали многое, не получая ничего. В этом театре вообще никогда не работали за деньги, работала ЛЮБОВЬ, работала КОМАНДА. И вот теперь, когда им по 50 лет, он решил, что им надо умирать. Когда умирает “Таганка”, что-то умирает вообще.
И ты оглядываешься с удивлением, вдруг обнаруживая, где громко, где тихо, но ушли практически все духовные символы нашего прошлого».
Перечитывая многочисленные Лёнины интервью того времени, вспоминаю, как близко к сердцу он воспринимал происходящее тогда – и в театре, и во всей нашей многострадальной стране:
«Мне кажется, что сегодня культурный уровень падает, и не только в бывших республиках, но и в России тоже. Говорят: вот будет экономика, будет и культура… Чушь! С чего это она вдруг возьмется? От нищеты? Бедность, бывает, рождает гениев, нищета – никогда.
У меня в спектакле “Еще раз о голом короле”, который идет в “Современнике”, есть такой диалог:
Русский народ нельзя прогнозировать. Так же, впрочем, как и осколки советского народа, то же самое можно сказать и о киргизах, и о белорусах – обо всех.
В Белоруссии, конечно, будет по-другому. Там другой народ.
Или возьмем Украину. Ее геополитическое положение рождает такие амбиции! И вроде бы возможности большие, а умения ими распорядиться нет. Кто виноват? У нас всегда – евреи, а там, конечно, москали. Кто же еще? И на этой почве возникает национализм. И в национальные герои выходят Бандера, Мазепа… А Богдан Хмельницкий, конечно, предатель. Вот оно, это самое великодержавие при отсутствии реальной основы. Ну хорошо, раньше вам москали мешали. Но сейчас-то уж никто не мешает, даже русский язык упразднили, а умения как не было, так и нет.
Новое поколение уже не назовешь “другой Россией”. Скорее они будут тем, чем мы хотим называть себя сейчас: граждане мира. Они не будут бояться ассимиляции. Правда, обидно, если забудется русский язык. В нем слишком много русской культуры. Слишком много.
Я не принимал постгорбачевскую власть. А люди не понимали, как это можно не любить демократов? Можно. И это совсем не означает, что я разделяю большевистские взгляды. Просто демократы – это не те люди, которых я могу уважать, оценивая их поступки на уровне “хорошо – плохо”.
Плохо, что страна обнищала? Плохо. И никакие обоснования тут не уместны. Цель не может оправдывать средства, все это демагогия.
Беспризорники – это плохо? Плохо. Проститутки, тринадцатилетние девочки, – хорошо или плохо? Плохо.
А раз плохо, то, значит, все, что связано с этими людьми, именующими себя демократами, – плохо. Значит, они не просто где-то ошиблись, а запальчиво кинули народ, огромную нацию, в бездну, пропасть.
Не надо было бежать впереди прогресса и кричать: “Мы знаем, куда идем!” Не знаете! Весь мир живет так, а в России надо было по-другому. Как по-другому – не знаю. Я не звал никого в новую жизнь, хотя понимал, что старая остро нуждается в корректировке.
Гайдар: “…Будем как они, научимся…” Не научимся никогда! Другая, как это ни по´шло звучит, ментальность, другое геополитическое нахождение. Миссия и задача России была в том, что она служила буфером между развивающимся Западом и крайне агрессивным Востоком. И на такой огромной территории Восток просто “заблудился”. Это, конечно, было неосознанной миссией, но так получилось. И так будет всегда. Потому что, если эта территория станет такой же, как Запад, или такой, как Восток, образуется “черная дыра”, которая вообще взорвет мир».
«О, эта русская тусовка – суть причудливого русского характера! О, полузабытое исконно российское понятие “богема”, где актеры общались, обсуждали, боготворили друг друга!
Богемных тусовок у нас сегодня – пруд пруди. Помянем в связи с этим русский менталитет, намекнем вскользь: начинается возрождение России. И все же внутреннее чувство подсказывает мне: Россия тут ни при чем. В той салонной, блоковской России и говорили не о том, и пили медленнее, и держались достойней».
«Бесспорно, тезис “Гуляй, мужик, однова живем” – из области российских заповедей. Но и достоинство – черта россиян. Предложение “Гуляй, однова живем” без достоинства – лозунг уже другой формации.
Вот снаряжается с пышностью великий фестивальный корабль – шестьсот прокатчиков едут за границу. Ничего дурного в этом факте я не вижу, и все же, по-моему, люди интеллектуального труда должны понимать: это не есть норма.
Допускаю, что мне, занудно поучающему, возразят: давно у нас не было праздников! И тут же все свалят на Пушкина. Но Пушкин не про это говорил, у него все герои во время чумы находились в совершенно равных условиях. У нас же сегодня не столько “Пир во время чумы” Александра Пушкина, сколько “Большая жратва” Марко Феррери. Одни едят досыта и пьют с криками “Однова живем, и смерть уже близка”, другим кажется, вскоре совсем нечего будет есть. У умирающих от голода и погибающих от переедания – условия разные, не так ли?
Тем не менее как жить – не знаю. Дальше невеселых рассуждений дело не идет. Хотелось бы держаться потише и подостойнее. Чтобы побольше искусства и поменьше шума: кино мы снимаем все больше про свои беды и горести. Они, конечно, надоедают. Вокруг все только и кричат: “Хватит чернухи, светлуху хотим!” Только как ее снимать, светлуху, если ты голоден или, наоборот, наелся до отвала, если ты зол, и в воздухе висит ненависть, и тянет всех разоблачать?
А веселиться, конечно, можно. Но тихонечко. Скорее для того, чтобы не падать духом, и обязательно с оглядкой на унылый пейзаж за окном, на наше заоконное бытие».
«На судьбе театра не могло не сказаться долгое отсутствие Любимова. Его нынешние приезды, отъезды. Но как бы ни был наш театр политизирован, он был замешан, создан и всегда существовал на любви.
А сейчас любовь внутри кончилась… И зритель это почувствовал и оттолкнулся от нашего театра. На Таганку уже можно купить билет, а в “Современник”, например, нет. Потому что там не только замечательные артисты и своя школа, но потому что там – ЛЮБОВЬ! Никакие финансовые вливания никакой театр не спасут – только любовь и идея. А тут еще это ускорение смерти и желание доказать (я имею в виду историю с приватизацией театра), что сие есть, наоборот, его реанимация.
И слова звучат высокие: в защиту учителя, в защиту искусства.
Что изменится от того, что будет введена контрактная система и часть людей выкинут на улицу? Появятся шедевры? Лучше будут играть артисты? Чаще в театре станет бывать Любимов? Или с притоком долларов театр обретет нечто… Неправда, не сработает. Сработает где угодно, но не в искусстве, и тем более не в театре. Это же русский театр. Только Любовь и Идея.
Распад театра – дело не случайное. Есть там и некие этические причины, но мне кажется, в этом есть и более глубокий, мистический смысл.
Стало уходить поколение, а театр делает одно поколение. Второе уже не продолжит никогда, это уже что-то другое. Другое поколение, другие люди, все другое. Поэтому попытка задержаться на этом свете – она нормальна и у тех, и у других. У обоих половинок театра.
Происходящее – это расплата за то, что мы дольше времени поддерживали несколько полинявшую легенду и ощеривались на любого, кто пытался что-то сказать о Таганке. Надо было вовремя понять, что мы уже не такие, что полиняли шерстки, что трачены молью, а мы все выгибали грудки и кричали: “Нет, мы такие! Мы такие!” – и продолжали обманывать друг друга.
Я не сторонник всяких разделов. Опыт других театров убедил, что это совсем не плодоносный путь. Но я отчетливо понимаю, что раздел – единственная возможность сохранить этот дом.
Я бы никак не высказывал свою точку зрения, если бы знал, что Юрий Петрович гарантирует людям работу по профессии в собственном доме и в собственной стране, а не начнет их гнать на улицу.
Но гнать людей на улицу, лишать их работы сегодня, во время этой чумы…
Таганка сыграла свою роль и реанимации не подлежит. И сам Юрий Петрович не подлежит реставрации.
Любимов – гений. Не особо образован, но зато он, как зверь, чувствовал, что носится в воздухе.
Но с годами это чутье исчезает. Тем более что сейчас в стране происходит такое, что не могут сформулировать и молодые люди.
Конфликт Губенко и Любимова был не социальный, а личный. Любимов не пустил его на спектакль, вызвал ОМОН. Это серьезное оскорбление. И одновременно за спиной актеров начал решать – с кем он заключает контракты, а с кем – нет.
Тогда люди стали примыкать к Губенко: “Коля, спасай!” Он чувствовал свою ответственность и пошел до конца. Мне показалось, что в этой ситуации надо быть с ним. Невзирая на то, что мы в глазах большинства оказались врагами МЭТРА и чуть ли не предателями. История рассудила так, что победа осталась за Любимовым. Но и сегодня я поступил бы так же. Даже несмотря на мой уход от Эфроса и возвращение “под Любимова”. Совершенно ясно, что история склонит голову на плечо Любимову, но ведь это же не упраздняет морали.
Я не стоял в оппозиции к Любимову и не состою. Речь идет о том, что Юрий Петрович собирается реорганизовать труппу, а значит – сократить ее состав. Иными словами, увеличить количество безработных в этой стране. Реорганизация призвана помочь только личному благосостоянию Любимова, не более.
Разумеется, театр не богадельня, всех не согреешь, безработица неминуема. Но почему ее должен инспирировать человек, живущий за рубежом, – понять не могу».
«Как только мы перестанем работать в труппе Юрия Петровича Любимова, чего он, собственно, и добивается, о чем неоднократно заявлял в прессе и в чем мы, придя в себя после некоторого потрясения, пошли ему навстречу, актеры нашей труппы могут подписать контракты на работу в общем текущем репертуаре. Разумеется, если Юрий Петрович сочтет это необходимым.
Чтобы навсегда предотвратить чьи-либо попытки приватизировать замечательный комплекс театральных зданий Таганки, который был построен на государственные средства, думаем, что было бы разумно сделать его федеральной собственностью и перевести под юрисдикцию России.
Из интервью, данного Юрием Петровичем газете “АиФ”, мы узнали, что он тоже рассчитывает на внимание к своей судьбе со стороны российских властей.
Нам представляется, что и тут есть возможность для компромисса. Было бы замечательно, если бы российское правительство сочло возможным позаботиться о том, чтобы здание театра осталось государственной собственностью и вместе с тем побеспокоилось бы о судьбе выдающегося Мастера, дабы у него не возникало финансовых и иных трудностей, когда он находит время и возможность приехать в Россию для постановки очередного спектакля.
Надеемся, что наше законное желание будет законным же способом выполнено и вскоре театральная Москва увидит наши премьеры. В качестве художественного руководителя театра “Содружество актеров Таганки” мы намерены пригласить Николая Николаевича Губенко».
В 1990 году Лёня снял как режиссер по собственному сценарию кинокартину «Сукины дети» – театральную притчу, в которой нашли отражение драматические события в Театре на Таганке.
«Это фильм о том, – говорил Лёня, – что каждый из нас носит в себе Человека. Есть минуты, есть верховные часы, когда человек обязан стать человеком и в нем проявляется ощущение достоинства: “Я живу один раз, и что мне все начальники на свете, плевать я на них хотел. Я умру с легкими, полными воздуха, а не так, как они предлагают: сползти к безымянной могиле. Жизнь уникальна. Она все-таки подарок Божий, а не советской власти или правящей партии. И подчиняюсь я только Господу Богу, а не им, с их идеями, доктринами и всем прочим”.
Картина “Сукины дети” – это киносказка, про то, как из сора возникают стихи и как несчастье делает людей тоньше, лучше, внимательнее, доброжелательнее, просто выше. Фильм нельзя отождествлять с тем, что происходило в Театре на Таганке. В жизни все было гораздо драматичнее».
Театр превратился в разворошенное осиное гнездо. В грим-уборных, в коридорах споры-ссоры, иногда до посинения – кто прав, кто неправ.
Две правды, и какая из них – ПРАВДА?
Началось жестокое подавление бунта и устранение неугодных.
Юрий Петрович заявил корреспонденту «Франс-пресс», что артист Губенко на Таганке играет в последний раз, и, чтобы не пускать его в театр и оградиться от назойливых журналистов, он обратился за помощью к ОМОН.
Н.Губенко принимает решение прийти к Любимову на разговор – выразить сожаление в том, что своим выступлением на собрании причинил ему боль, сказать, что считает спектакль «Владимир Высоцкий» панихидой по усопшему другу и что его нельзя отстранить от участия в спектакле.
– Каким образом вы сможете не впустить меня в наш театр?
– А я вам покажу, как это будет сделано, – ответил ему Любимов.
Поделиться книгой: