Я дрался с асами люфтваффе. На смену павшим. 1943—1945.

—   Почему? Первое и самое главное — в кабине «мессера» сидел классный летчик! Вот поэтому я и не одолел. Остальное несущественно. Главное — летчик! Из несущественного... На мой взгляд, горючего у меня в баках много было... Ведь только взлетели... Атакуй нас немцы хотя бы минут на 10—15 попозже...

Да, чего теперь рассуждать? Много—мало... Было — не было... Немецкий летчик был чертовски хорош! Это — точно!

—   Немцы действительно в лобовые атаки захо­дить не любили?

—   Действительно.

—    Как вы думаете, насколько превосходство «мессера» по скорости определялось тактикой? Ведь, по вашим словам, они во многих случаях на­чинали бой, получив преимущество по высоте.

—  Скажем так: превосходство «мессера» по скоро­сти определялось и этим тоже. Насколько? Затрудня­юсь сказать.

—  У меня сложилось впечатление, что вы зави­довали немецким летчикам-истребителям...

—  Ну, если честно... Завидовал. Вольница неверо­ятная. «Когда захочу — в бой вступлю, когда захочу — выйду». Это же мечта истребителя! А ты, как цепной пес, мотаешься вокруг «илов»!.. Ни высоты, ни скоро­сти!.. Конечно, завидовал.

Я же говорил, у немцев было правило — никогда не вступай в бой на невыгодных условиях. Если бы я по­пробовал подобное применить, меня бы судили.

—  Ну, а если какие-то форс-мажорные обстоя­тельства, когда оперативная обстановка требует вести бой на любых условиях, в том числе и невы­годных? «Война — перманентный кризис» — ведь когда еще сказано было. Всегда же может сло­житься обстановка, когда применяют не то, «что надо», а то, «что есть». Как тогда поступали немец­кие летчики-истребители?

—  У немцев форс-мажора не бывало. Как бы ни складывалась обстановка, но, если они считали, что бой для них делается невыгоден, они его тут же пре­кращали. Или совсем в бой не вступали. Похоже, нем­цы своих летчиков сильно берегли, поэтому и позволя­ли им такие вещи.

У немцев летчики были элитой. Это даже по их внешнему виду было видно. Нам сбитых приводили, по­казывали. Ей-богу, можно было только позавидовать: ведь, бывало, собьем такого — и видно, сопляк, ни хре­на не умеет, но уже как обмундирован!.. Комбинезон, форма — все «с иголочки», шлем-сеточка — чтобы го­лова не потела, перчатки кожаные мягчайшие — чтобы ручку «чувствовать», очки с затемненным стеклом — чтобы солнце не слепило, ботинки на высокой шнуров­ке — случись прыгать, в воздухе динамическим ударом не сорвет... Да что там говорить... Ценили немцы своих летунов, ничего не скажешь.

—  А у нас какое отношение было к летчикам?

—  Отношение было хорошим, но, как говорится, «незаменимых у нас нет». Мы знали, что, если поя­вится необходимость, командиры, не раздумывая, нас пошлют на смерть. А ты как думал? Летную «нор­му» не просто так дают, ее отрабатывать надо, в том числе и тем, что в один далеко не прекрасный момент тебя посылают на смерть. И ты летишь. Беспреко­словно.

У нас самым приоритетным считалось выполнение задания, мнение и желания летчиков никогда и никого не интересовали. Конечно, когда штабы планировали боевые действия, то они всегда старались учитывать соответствие возможностей техники поставленной за­даче: «яки» — сопровождают штурмовиков, «кобры» — летают на перехват и «расчистку», «ла» — сопровожда­ют «пешки», ведут «охоту» и маневренные бои. Эта «специализация», безусловно, учитывалась, но если вдруг возникала оперативная необходимость, на эту «специализацию» плевать хотели.

Допустим, засекли наши скопление немецких войск, туда тут же бросают «илы». Но тут выясняется, что «яков» для сопровождения «илов» нет. И «лавочкиных» нет. (Точнее, они есть, но быстро подготовить их к вы­лету не удастся.) Но есть «кобры». И все, задача реше­на, — и полетели одни «утюги» других «утюгов» прикры­вать. Потому, что «аэрокобра» на малых высотах тоже «утюг», как и «ил». А над целью «мессера»... Отсюда и потери.

Другой вариант. Засекает наша разведка в опера­тивном тылу немцев, как на железнодорожной станции разгружаются немецкие танки и пехота. Причем эта же разведка докладывает, что выгрузку прикрывают круп­ные силы «мессеров», занимая все эшелоны от 3 до 7 тысяч метров. Тут же принимается решение — нанести удар двумя-тремя девятками Пе-2. Но тут выясняется, что ни «кобр», ни «лавочкиных» для их прикрытия нет. Зато есть «яки». Так какая проблема? Тут же выделяют группу «расчистки», которая должна связать боем «мес­сера» на 7000 метров. Вперед, ребята! А ты представ­ляешь, каково это — вести на «яке» бой с «мессером» на 7 тысячах?! Это, я тебе скажу, задачка не для слаба­ков. Так дрались, не убегали. Опять потери.

Да что там про кого-то говорить? Я тебе говорил, что обычно нас на бомбометание и штурмовку не посы­лали туда, где был сильный зенитный огонь? Так вот, под Рубином (где я на Як-9Т стрелял по немецким тан­кам) зенитный огонь был сильнейший, настоящая «мя­сорубка». Немцы нагнали туда зениток немерено (вид­но, на свои истребители уже не надеялись). Наша раз­ведка, похоже, эту танковую группировку «вскрыла» в последний момент, уже «изготовившейся», поэтому на ее уничтожение бросили все наличные силы авиации, в том числе и нас, хотя при зенитном огне такой плотно­сти штурмовать истребителями нельзя. Плотнейший огонь «эрликонов»! Но обстановка потребовала, и нас бросили на штурмовку.

Вот так мы и воевали.

Если сравнивать по потерям, то мы их несли всегда больше, чем немцы. И в воздушных боях, и от огня зе­нитной артиллерии. Просто потому, что нам нельзя бы­ло ни выбирать, ни убегать. Тут уж изворачивайся как можешь, но убегать не смей.

— Ну, мне все понятно, но уж больно кроваво нам победа досталась.

— А ты как думал?! Уж поверь, мы своей крови про­лили немало.

Честно сказать, я иногда логики действий немецких летчиков вообще не понимал. Представь, вот ходит на­ша шестерка, патрулирует район, на 3000 метров. Пункт наведении докладывает: «Сокол», внимание, к вам на 3500 подходит восьмерка «мессеров». Ясно, и мы боевым разворотом уже на 4000. Восьмерка «мес­серов» подошла, а мы уже выше их. Что делать нем­цам? Надо, конечно, с нами бой принимать,' но тогда придется драться на «горизонталях», потому как, ата­куя на вертикальном маневре, они скорость потеряют. А что делали немцы? Форсаж, пикирование и в сторо­ну — набирать высоту. Пока они ее набирают, нас пункт наведения уже перенацеливает: «Внимание! Подходят две девятки «Юнкерсов-88»! Немедленно атакуйте!» Мы в пикировании на «юнкерсы». «Юнкер-сы», видя, что на них в атаку идут советские истребите­ли, тут же избавляются от бомб, разворачиваются и на форсаже «домой». Бомбометание сорвано. Мы за «юн-керсами», они от нас. Оглядываемся, а «мессера» уже сзади и выше нас, тоже пикируют, гонятся, но за нами. Догоняют. Та-ак... Хоть и хочется сбить «юнкерс», но дуриком погибать из-за этого не стоит. Боевой разво­рот, и заходим на «мессеры» в лоб. Они, не принимая нашу атаку, уходят кабрированием. На этом все закан­чивается.

Приземляемся довольные страшно: «Ну, мужики, как мы немцев шуганули?! Лихо?! Лихо!» Я потом ду­маю — ну, ладно, мы налет сорвали, а для чего немцы прилетали? Ну какой смысл был в этом вылете?

— Кстати, насчет экипировки, как у нас со снаб­жением летчиков дела обстояли?

— Да по-всякому. В принципе неплохо, но не шико­вали. Иногда самому надо было покрутиться, чтобы по­ложенное получить.

— Комбинезоны какие использовали?

— Да все, и летний, и зимний, и демисезонный.

—  И в зимнем летали? Он разве подвижность не ограничивал?

—  Бывало, летали и в зимнем. Подвижность он, ко­нечно, ограничивал, но тут кабина «яка» выручала. В «яке» особо сильно корпусом вертеть не надо, обзор и без этого хороший, ты, главное, головой крути.

Потом завели меховые куртки, это поудобнее ком­бинезона.

Летом, в жару, часто вообще летали без комбинезо­на — шлем, очки, перчатки и обычная форма — «х/б» гимнастерка, шаровары. Все. На ногах сапоги, когда хромовые или яловые, а когда и обычная «кирза». Что есть, то и выдадут. Зимой — унты.

—  Как вы сбили свой «мессер» и два «лаптежни-ка», я узнал. А как вы сбили третий Ю-87?

—  Там совсем просто получилось. Было это уже во время Львовской операции. Мы возвращались с зада­ния, сопровождали штурмовиков «домой». А нам на­встречу девятка «лаптежников», тоже возвращались с задания. Без прикрытия. У нас приказ строжайший — при сопровождении ударных машин истребителям при­крытия запрещается отвлекаться на выполнение других задач, в том числе и на атаку вражеских бомбардиров­щиков. Вот смотрим мы на эти Ю-87, «облизываемся». А последний в девятке «юнкерс» сильно отстал от строя — видно, был подбит над целью. Уж такой случай упустить было бы совсем непростительно. Мой комэск мне и скомандовал: «Кожемяко, атакуй отставшего! Только быстро!» Ну, мне два раза приказывать было не надо. Газ, спикировал, поднырнул снизу, сблизился, дал очередь по кабине немца и опять в строй. На все ушла одна минута.

—  Ю-87 было легко сбить?

—  Все сбить легко, если зашел правильно и стреля­ешь правильно. Это же правило относится и к Ю-87. Ес­ли начнешь по нему абы как стрелять, то не собьешь — «лаптежник» хорошо забронирован был, планер очень прочный. Живучий самолет.

При правильно организованной атаке никто не усто­ит. Например, ты знаешь, что в нашем полку сбили ре­активный самолет Ме-262?

Рассказываю. Первый раз этот «мессер» я увидел так — я был в дежурной паре, а он прошел над нашим аэродромом. Мы тогда стояли километрах в 25 от Бер­лина. Он пролетел над нашим аэродромом и буквально на глазах у нас стал штурмовать автостраду Бреслау — Берлин. (А движение на ней было интенсивным — гото­вилась Берлинская операция.) Наделал он там дел — дым, пожар, взрывы боеприпасов. Потом на штурмовку этой автострады реактивный «мессер» стал летать по­стоянно, раз в два-три дня, совершенно не обращая внимания ни на наш аэродром, ни на наши истребите­ли. Кроме того, этот немец летал и с пропагандистской целью — бросал листовки с обращением Гитлера в ок­руженные нашими войсками Бреслау и Шпандау (кото­рые к этому времени были в нашем глубоком тылу). Текст этих листовок был примерно такой (нам перево­дили): «Герои Великой Германии — не сдавайтесь, дер­житесь! Осталось совсем немного времени, когда я применю новейшее оружие и мы разобьем большеви­стские орды! Знак правдивости моих слов — этот но­вейший самолет! Скоро у нас таких будут тысячи! Дер­житесь — победа близка!» (Эти города и держались. Они были уже в плотной осаде, а в них трамваи ходили, заводы работали.)

Надоел этот реактивный нашим так, что от командо­вания нашей Воздушной армии поступил приказ сбить его любой ценой, вплоть до тарана. Сказать легко, а ты попробуй, когда у него скорость за 800. От нас же он получил прозвище «стервятник». Как только кто скажет «стервятник», все сразу понимали, о чем идет речь.

Сбили его, можно сказать, случайно. Немец просто расслабился. Он настолько презрительно относился к нашим самолетам, что это его и подвело. Была у не­мецкого летчика привычка — как атаку сделает (а он больше всего любил колонны с горючим), так становит­ся в крен и обязательно сделает кружок — полюбовать­ся своей работой. Этот кружок получается на скорости где-то 400 км/час. Вот расстрелял он очередную колон­ну, начал делать традиционный кружок, наклонил само­лет и проморгал взлетевшую с нашего аэродрома шес­терку «яков», которыми командовал комэск Кузнецов [Кузнецов Иван Александрович, капитан. Воевал в составе 107-го гиап (867-го иап) и 85-го гиап. Всего за время участия в боевых действиях выполнил 216 боевых вылетов, в воздушных боях сбил 10 самолетов лично и 1 в группе. Герой Советского Союза, награжден орденами Ленина, Красного Знамени (четырежды), Александра Нев­ского, Отечественной войны 1-й ст. и 2-й ст., Красной Звезды (дваж­ды), медалями]. Вообще-то эти «яки» шли в прикрытии шестерки штур­мовиков, но поскольку немец был хорошо виден с нашего аэродрома, то командир полка тут же взлетевшие истребители по рации перенацелил: «Ребята! Бей «стервятника» над автострадой!»

Они его клещами атаковали. По науке, правильно. И начали поливать со всех сторон. Увидел их немец, а поздно! Хотя попытался уйти, и почти удачно. И вроде бы даже оторвался, пошел на Чехословакию, и наши думали, что уже все — не догонят. Но тут смотрят — не­мец вниз и садится «на живот». Значит, попали. Приле­тели на аэродром, доложили, что сбили реактивный «мессер», но кто конкретно сбил, совершенно непонят­но. Стреляли все. Тут шансы на попадание у всех оди­наковы, и у «стариков», и у желторотиков (в этой шес­терке были как опытные летчики, так и не очень — на­пример, у одного из летчиков это был только второй боевой вылет). Комполка об успехе доложил в диви­зию, дивизия — в армию, армия — в Москву. Из Моск­вы тут же последовал приказ — выделить инженера полка, необходимое количество машин, охрану и снять с этого «мессера» все, что только можно! Взяли два «ЗИСа», взвод автоматчиков, техсостава сколько надо и поехали к сбитому.

На месте обнаружили самолет, а невдалеке и труп летчика. Выяснилось, что во время боя схлопотал «мес­сер» снаряд в кабину. Видимо, этим снарядом летчик был серьезно ранен. Сил посадить самолет и даже вы­браться из кабины у него хватило. Сил хватило даже на то, чтобы как-то пройти несколько сот метров, до не­большой речушки. А на берегу, похоже, потерял созна­ние и от потери крови умер. На трупе нашли и докумен­ты, по которым установили, что этот летчик был заво­дским летчиком-испытателем фирмы «Мессершмитт». (В Братиславе был завод по производству реактивных истребителей, с аэродрома этого завода летал и сби­тый «мессер».) С «мессером» наши работали день и ночь, сняли все, вплоть до мотогондол с моторами. По­том прилетела пара Ли-2, и все, что было снято, они увезли в Москву. Ну, а вскоре наши войска взяли Бра­тиславу, так там, на заводе Мессершмитта, нам доста­лось и несколько совершенно неповрежденных реак­тивных истребителей.

—  Как засчитывались сбитые?

— Да по-всякому. Если я его сбил, а он загорелся и упал, я должен посмотреть место, где произошло паде­ние, отметить его и время падения на карте. Если лет­чиков в группе несколько, то они подтверждают сбитого. Потом запрашивают наземные войска. Если наземные войска падение подтверждали, сбитого засчитывали обязательно. Если я сбивал в одиночку, тогда на место падения посылали человека (офицера или старшину). Он наземные войска расспрашивал, обломки находил.

К концу войны сбитых стали засчитывать по фотоки-нопулемету. У нас ФКП стояли с начала 1944 года. Прилетаешь и говоришь: «Сбил». Пленку смотрят: «Ну и где же ты его сбил? Нет ничего». Раз на пленке нет — значит, не сбил. Или наоборот: «Вот он! Подтверждаем!»

—  По подтверждению ведомого могли засчи­тать? Там летали парой, ФКП самолеты не обору­дованы, ведущий сбил — ведомый подтвердил.

—  Могли засчитать, но далеко не всегда. Там от че­ловека все зависело. Если летчик проверенный, испы­танный боец, то засчитывали, а если имеет славу бала­бола и болтуна (а такие были, чего таить?) — не засчи­тают.

—   Были случаи, когда сбитых приписывали?

—  Были. Не часто, но бывало. Причины таких припи­сок могли быть самыми разными.

Такой случай был. На Сандомирском плацдарме. Полетел я с одним замкомэска на «свободную охоту» парой. Этот замкомэска был опытным летчиком, давно воевал и по количеству сбитых вплотную подошел к то­му, чтобы претендовать на Героя Советского Союза. Ладно, подвесили бомбы, полетели. От бомбились удачно и уже шли обратно, как нам навстречу пара «мессеров» (тоже, видать, шли домой). Сошлись мы с ними на лобовой, потом встали в вираж, раз-два крута­нулись и разошлись. Все нормально, но на докладе этот замкомэска заявляет: «Я «мессер» сбил!» Я ему: «Где же сбил?! Ничего ты не сбил!» Разругались мы с ним страшно! («По матери» друг дружку крыли!.. ) Потом узнаю, что ему этого якобы сбитого «мессера» все-таки зачли! И все для того, чтобы командование полка могло подать документы на присвоение ему звания Героя Со­ветского Союза! (Чем больше в полку Героев, тем пре­стижнее.) И подали! Только ему эта приписка все равно впрок не пошла. Суть человеческую не упрячешь. Он был дебошир, по пьяни подрался, получился шумный скан­дал — в общем, его представление на звание Героя ко­мандование Воздушной армии «завернуло». И после вой­ны его быстро из рядов ВВС уволили. За дебоши и пьянку.

Иногда со сбитыми могли и смухлевать. Там пошлют старшину, чтобы он у наземных частей сбитого подтвер­дил, а он определит, что упал сбитый на стыке частей. Так он и у тех справку возьмет, что мы сбили, и у других. И выходит, что сбили мы не один самолет, а два. Бывало такое... Но этим не злоупотребляли. Поймают — позора не оберешься, а то и «дело» заведут. Запросто. Мухле­вали (чего там говорить), но не часто и осторожно.

—  Самолеты ремонтировали качественно?

— Зависело от обстановки. На полевых аэродромах все делалось быстро. Если пробоина, то в перерывах между вылетами — эмалит, перкаль — тяп-ляп, готово!

Основной ремонт был ночами, именно тогда ремон­тировали двигатели.

Ну, а во время оперативных пауз уже приводили ма­шины в полный порядок: переборка, подкраска.

— На сколько боевых вылетов хватало истреби­теля?

— Черт его знает! Не могу сказать точно. У нас свои машины появились только к концу войны. Обычно лета­ли на том истребителе, который исправен. Я мог четы­ре боевых вылета за день сделать и все четыре на раз­ных истребителях. Хотя помню, что комполка как-то взял себе новый истребитель, так эта машина года два продержалась. На ней ведь летали не часто.

—  Как распределялись новые машины между летчиками?

—  Зависимость простая — чем опытнее летчик, тем шанс получить новую машину у него выше. Молодняк на новых машинах не летал — слишком велик риск по-дурному потерять новую машину. (Проще говоря — со­бьют молодого, и новый истребитель пропадет без вся­кой пользы.)

—   Бывало ли такое, что при невыполнении штурмовиками боевой задачи истребителям при­крытия боевой вылет не засчитывался?

—   Нет. Одно время было, что истребителям при­крытия не засчитывали боевой вылет, если не было встречи с воздушным противником. Но это быстро от­менили. Зенитный огонь, он ведь никуда не девался.

—  Сколько боевых вылетов вы делали за день?

— Ну, у меня бывало и по четыре. Помню, под Запо­рожьем были сильные бои. Был у меня тогда день, ко­гда я сделал четыре боевых вылета, и все четыре с воз­душными боями. Причем с настоящими боями, в кото­рых крутился с «мессерами» минут по 15—20 в каждом. И почти без перерыва между вылетами. Только призем­люсь, а мне с ведомым мой комэск Соколов уже кри­чит: «Иван, садитесь в «Виллис»! Быстро в соседнюю эскадрилью — там пара готовых к вылету истребите­лей! Вон «илы» уже взлетают. Догоняйте!» Мы на маши­ну, бегом заскакивали в самолеты и догоняли «илы» уже в воздухе.

Так вот, после четвертого вылета я даже не понял, как приземлился, помрачение какое-то наступило. Вро­де помню, я еще в воздухе, потом как провал, и я уже по полосе качусь. Как садился, не помню совершенно. После посадки отдышался, кое-как выполз из кабины, подошел к комэску и сказал: «Я больше не полечу! Все, сил нет! Земли не вижу!» Он посмотрел: «Отдыхай». И сразу распорядился, чтобы меня покормили, а потом выделил машину, чтобы меня отвезли в деревню, где мы располагались. Больше я в этот день не летал.

—  А вот немецкие летчики-истребители пишут в своих мемуарах, что делали до восьми боевых вы­летов в день, и все с воздушным боем. Один так даже написал, что тринадцать вылетов за день сделал. На ваш взгляд, это реально?

—  Вопрос: что считать воздушным боем? Если вот это обычное немецкое «покрутился — один раз атако­вал — убежал» считать воздушным боем, то почему бы и нет. Так можно и восемь раз за день слетать. Сил хва­тит.

—  Какой была обычная и максимальная продол­жительность воздушного боя?

—  В 1943-м обычно 10—20 минут, максимум до по­лучаса. Надо сказать, что после вылета, с 30 минутами воздушного боя, скорее всего, ты второй раз уже нику­да не полетишь. У тебя просто сил не хватит. Так что если в немецких мемуарах тебе будут говорить, что про­водили в день по восемь боев, в каждом из которых гоня­лись с нашими истребителями хотя бы минут по 10, то можешь смело считать это образцом 100%-ного трепа.

Дальше, с каждым годом войны, продолжитель­ность воздушного боя сокращалась. И под конец немцы вообще перестали вступать в затяжные воздушные бои.

—  Как вы оцениваете немецкий самолет-истре­битель «Мессершмитт-109Г»?

—     Высоко оцениваю. «Мессершмитт Ме-109Г» очень хорош. Классный был истребитель. По скорости и на «вертикали» он наши «яки» превосходил. Не подав­ляюще, немного, но превосходил. Очень динамичный. Честно скажу: я всю войну мечтал воевать именно на таком истребителе — быстром и превосходящем всех на «вертикали». Но не получилось.

—  Пятиточечный (с пушками в плоскостях) Ме-109Г встречался часто? Вел ли он маневрен­ные бои?

— Встречался редко. Точнее, одно время их появи­лось довольно много, чуть ли не каждый второй «мес­сер» был трехпушечным. Но эти самолеты продержа­лись на фронте совсем немного, месяца три, а потом так же быстро исчезли, мало их стало. Основной вари­ант «мессера» — трехточечный. На мой взгляд, пятито­чечный «мессер» был чистым «охотником», для манев­ренного боя он совершенно не годился. Точнее, внача­ле эти «мессера» пробовали вести маневренные бои, но потом перестали. Он немного уступал «якам» на «вертикали» и сильно уступал на вираже. Спикировал-отстрелялся-убежал — вот весь его бой. Если же пяти­точечный затягивали в маневренный бой, то шансов уцелеть у немецкого летчика было немного. Пятиточеч­ный явно перетяжелен, три пушки для «мессера» — это многовато.

—  Какую-нибудь еще особенность Ме-109Г вы могли бы отметить?

—  Надо сказать, что было у «мессера» еще одно крайне положительное качество — он был способен одинаково хорошо вести бой как с «яками» на 2000 мет­ров, так и с «аэрокобрами» на 6000 метров. Так вот эта способность дорогого стоит. Тут, конечно, «як» и «аэро­кобра» уступали. «Мессер» по высотности был универ­сал. У нас вот таким универсалом был Ла-5.

—  Ну, с одной стороны, на 90% высотная уни­версальность Ме-109Г — это заслуга двигателя «даймлер-бенц». С другой стороны, может, эта вы­сотная универсальность «мессера» и подводила его при встречах с машинами высотно-специали-зированными, «заточенными» на бой на каком-ни­будь одном, строго определенном диапазоне вы­сот. Вот вы знаете, что г. Баркхорн (ас люфтваффе № 2 по результативности—301 сбитый) на вопрос: какой истребитель Второй мировой войны он счи­тает лучшим? — ответил так: «На больших высотах Р-51 «мустанг», на малых — Як-9». Удивлены?

—  Удивлен. Сильно. Я бы Як-9 так высоко не оце­нил. Хотя... Может, воюй я в кабине «мессера», то и на «як» я бы взглянул по-иному.

—  Как вы оцениваете вооружение Ме-109Г по сравнению с Як-1 ?

—  У «яка» вооружение посильнее — может быть, из-за этого немецкие летчики лобовых и не любили.

— Воттутвы ошибаетесь. У «яка» не может быть вооружение сильнее, хотя бы потому, что у Як-1 только один 12,7-мм пулемет УБС, а у Ме- 109Г — два   13-мм Мв-13.

— А-а... У немцев были слабенькие пулеметы. Толь­ко одно название, что «крупнокалиберный». Они нашу бронеспинку могли пробить только бронебойной пу­лей — простая не брала. Да что там бронеспинку, если «мессер» открывал огонь метров с 200—300, да под острым углом, то немецкая пулеметная пуля не могла пробить даже рубашки М-105-го — пробивала только капот. Бронестекло наше их пули тоже пробить не мог­ли. Мое мнение о немецких пулеметах такое: они были более или менее эффективны только при стрельбе в упор. На мой взгляд, даже один УБС в бою стоил боль­ше этих двух немецких пулеметов.

20-мм немецкая пушка, в отличие от пулеметов, бы­ла хорошая, мощная, не хуже нашей ШВАК.

— Меня удивило то, что вы считаете, «Мессер-шмитт-109» истребителем для маневренного боя. В настоящее время принято считать, что «мессер» как истребитель маневренного боя был посредст­венностью. Сейчас популярно считать, что Ме-109Г по своим ТТХ эффективное ведение манев­ренного боя не позволял, так как он был «охотником».

— Чушь! «Мессер» как истребитель маневренного боя был превосходен. Уж если и был тогда истреби­тель, созданный именно для маневренного боя, так это «мессер»! Скоростной, высокоманевренный (особенно на «вертикали»), высокодинамичный. Не знаю, как по всему остальному, но, если брать в расчет только ско­рость и маневренность, «мессер» для «собачьей свал­ки» был почти идеален. Другое дело, что большинство немецких летчиков этот вид боя откровенно не любили, и я до сих пор не могу понять почему.

Не знаю, что там немцам «не позволяло», но только не ТТХ «мессера». Уж поверь, я-то это знаю точно. На Курской дуге, помню, пару раз они нас в такие «карусе­ли» затягивали — голова от верчения едва не отлета­ла, — так «мессера» вокруг нас крутились.

—  Потери от немецких «охотников» были боль­шие?

—  У нас в полку — нет. Практически не было. У нас был чересчур опытный летный состав, чтобы так легко попадаться.

—  С «фокке-вульфами» ФВ-190 вы воздушные бои вели? Если да, то как вы оцениваете боевые качества этого самолета?

—  Я с «фоккерами» имел только одну встречу, уже в самом конце войны. Мы вели к Берлину шестерку штур­мовиков. «Мы» — это четверка «яков». Шестерка «фок-керов» нас встретила на подходе к цели. Можно ска­зать, что они к нам агрессивности не проявили. Вроде попробовали к нам подойти — мы всей четверкой им навстречу. Они изобразили атаку, издалека по нам стрельнули, потом развернулись и на форсаже на каб­рировании ушли. Мы вроде попробовали за ними по­гнаться, да куда там... Не догнали. В общем, не стали они нас атаковать.

Ну что могу сказать на основании единственной встречи? Немного. На мой взгляд, «фоккер» по скоро­сти — аналогичен «мессеру» (по крайней мере, мы их не догнали), но сильнее вооружен. У «фоккера» очень сильное вооружение — четыре пушки — «Впереди не появляйся!». Стреляет — спереди огнем покрывался чуть ли не до консолей. А по маневру? На вираже, ду­маю, «як» с «фоккером» бы потягался. На «вертика­ли» — не знаю.

—  Вы в воздухе с «рамой» ФВ-189 встречались?

—  Пару раз. Эта «рама» — проститутка та еще. Не­навидели ее. Где «рама» появляется, то жди бомбарди­ровщиков. «Рама» в воздухе долго не висела. Раз-два крутанется, а потом смывается. Только «рама» уйдет, тут же появляются бомбардировщики, «юнкерсы», «во­семьдесят седьмые» или «восемьдесят восьмые».

—  ФВ-189 считался трудным самолетом для сбития?

—  Средним. Он вертлявый и с хорошей скоростью, где-то в четыреста с лишним.

Одну «раму» сбили у меня на глазах. Ее прикрывали парой «мессеров», а мы атаковали звеном. Одна наша пара атакой сверху связала боем «мессера», а мы, вто­рой парой (я был ведомым), зашли на нее снизу. Мой ведущий атаковал ее РСами. Дал залп метров с 200, и один РС попал «раме» точно в балку. Буквально разру­бил ее пополам. «Рама» рухнула там же, на переднем крае. Никто из нее не выпрыгнул.

— А какой из немецких бомбардировщиков счи­тался самым трудносбиваемым?

— Хе-111. Очень прочный, и у него нет «мертвых зон». Все вокруг себя простреливал стрелками. Девят­ка «хейнкелей» идет — не подступиться!

Сразу после «хейнкеля» вторым поставлю Ю-88. То­же очень прочный, довольно быстрый и с сильным обо­ронительным вооружением. Но у «юнкерса» уже есть «мертвая зона» (с хвоста). Правда, она небольшая, но есть.

— Что вы можете сказать о других типах истре­бителей советских ВВС — отечественного Ла-5 и ленд-лизовского американского Р-39 «аэрокобра»?

— Ла-5 был классным истребителем. Как истреби­тель вообще Ла-5 был сильнее «яка». В отличие от «яков» он, по крайней мере, не уступал «мессеру» ни по скорости, ни на «вертикали» (а то и превосходил), что меня не удивляло. С мощной двухрядной «звездой», стоявшей на «ла», другого результата, наверно, и быть не могло. Эта «звезда» была и повысотнее М-105. Ору­жие у «ла» посильнее — две пушки. Но взлет-посадка на «лавочкине» — не дай бог! Намного сложнее, чем на «яках». Кроме того, Ла-5 уступал «яку» на виражах.